Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)
– Ну, то есть я искала, – признаюсь я, смутившись. – Совсем немного. Когда мы только познакомились. Но я смотрела только твои совместные публикации с доктором Кимберт, пару списков грантов, какие-то записи с конференций… Этим все и ограничилось.
Он долго и изучающе смотрит на меня, и я чувствую, как под этим взглядом к щекам приливает кровь.
– Наверное, мне просто не хотелось копать глубже, – добавляю я тише. – Я решила, что ты сам покажешь мне то, что посчитаешь нужным.
В его глазах что-то меняется – не то чтобы удивление, не то чтобы веселье. Что-то более теплое. Мягкое.
Похоже, такой ответ его устраивает, потому что он коротко кивает.
– Пошли.
Мы возвращаемся к домикам. Его ладонь парит чуть выше моей поясницы – не касается, но держится достаточно близко, чтобы подхватить меня, если я поскользнусь. Но я твердо стою на ногах.
К тому моменту, как мы добираемся до лагеря, в палатках уже тихо, и последние отголоски разговоров сменились мерным рокотом волн. Большая палатка гидов застегнута, остальные студенты уже разошлись по своим местам. Один взгляд на луну подсказывает, что времени на самом деле не так уж и много.
Я поднимаюсь на крыльцо нашего домика, но Холден застывает прямо перед порогом. Я оборачиваюсь в замешательстве.
– Ты чего?
Он смотрит на меня снизу вверх, в темноте его глаз не разглядеть, а затем кивает в сторону общей палатки.
– Проверю территорию. Убежусь, что никто не оставил снаряжение или еду, чтобы дикие животные не прибежали. Я скоро.
Я открываю рот, может, чтобы предложить помощь, а может, просто чтобы оттянуть момент прощания, но он делает шаг назад и добавляет:
– Отдыхай. Завтра рано вставать.
После чего разворачивается и уходит, засунув руки в карманы.
Я не окликаю его.
Потому что в этом ведь весь он, верно? Дверь мягко закрывается за тем, что только-только едва приоткрылось.
Тот Холден, которого я видела сегодня, – тот, кто поделился горем, о котором я и не подозревала, кто сидел рядом со мной, пока прилив лизал наши ноги, будто хотел удержать нас там, – он не из тех, кто остается насовсем. Эта его версия – редкое исключение. Кратковременный прилив. Случайный водоворот в течении.
Я захожу внутрь и тихонько прикрываю за собой дверь.
Пожалуй, это честно. После всего, что он потерял, возможно, единственный способ выжить для него – это держать вещи строго разложенными по коробкам. Четкие линии. Наклеенные ярлыки. Студентка. Знакомая. Изредка – доверенное лицо.
Я не могу винить его за желание сохранить эти границы нерушимыми.
Поэтому я не стану принимать его честность за приглашение. Я не стану вспоминать мягкость его большого пальца на моей щеке и верить, будто это значило что-то большее, чем просто жест – тихое извинение, возможно. Минутная человеческая мягкость, а вовсе не романтическое обещание.
А те приливные лужи? Существа в них продолжат приспосабливаться, выживать и меняться вместе с океаном – ещё долго после того, как все, что я чувствовала сегодня, превратится в воспоминание. Прилив вернется. Он всегда возвращается.
Он доверил мне частичку себя не для того, чтобы открыть дверь, а чтобы тихо напомнить о той, которую он уже закрыл.
Я быстро переодеваюсь и залезаю на верхнюю полку, матрас слегка поскрипывает под моим весом. Я жду звука его возвращения – шагов по гравию, тихого скрипа двери, но их все нет.
Вместо этого я засыпаю под тихий шум волн и эхо его голоса в моей голове.
Глава 16
– Наша цель – не выяснить, что будет, если совместить обезвоживание с солнечным ударом, но спасибо за энтузиазм, – сухо говорит Холден. Он снимает кепку и водружает ее на голову Хлое с таким видом, будто это самое практичное решение из всех возможных. Та бормочет слова благодарности и сползает в ближайшую тень. Холден с самого утра немного на взводе – еще с тех пор, как план погружений перенесли на завтра из-за проблем со снаряжением. Ну, во всяком случае, так сказали гиды.
Когда на рассвете зазвонил будильник, я сонно повернулась на бок, протирая глаза, и тут же наткнулась взглядом на короткое, но совершенно несправедливое зрелище: Холден натягивал футболку, демонстрируя во всей красе идеальный пресс. Обычная девчонка после такого потеряла бы покой до конца поездки, но мне было не до мечтаний. От спешки я напрочь забыла, что сплю на верхнем ярусе, и со всего маху впечаталась черепом в потолок. Холден уставился на меня так, словно открыл новый вид фауны, а я смогла выдавить из себя только глупость о том, как хорошо, что он не выбрал верхнюю койку. Он усмехнулся. Но когда мы вышли к группе на встречу с гидами, передо мной снова стоял привычный Холден – стандартный образец эмоционально зажатого сухаря.
И все же он не позволил этой накладке испортить день. Собрал группу и разложил ситуацию по полочкам, как обычную задачу, требующую решения.
– Мы здесь для того, чтобы изучать непредсказуемость в полевых условиях, – заявил он. – Вот вам первая реальная переменная – неисправное оборудование. Так что скажите мне: мы жжем топливо и все равно отправляемся на разведку места погружения? Или остаемся, проводим диагностику, распределяем роли на точке и разбираемся со снаряжением, чтобы потерять один день вместо двух?
Он говорил это со своим обычным невозмутимым спокойствием, будто совсем не злился. А это, разумеется, означало, что он в полном бешенстве. Но его подход сработал. Студенты принялись взвешивать все за и против, сверяться с записями, перекраивать планы. Холдену каким-то чудом всегда удается направить разочарование в русло продуктивности. И дело тут не в обаянии. Просто в предельной ясности.
Правда, сейчас мы торчим у пирса уже больше четырех часов. Время еще раннее, но солнце палит нещадно. Деревья неподалеку создают лишь иллюзию тени, и сколько бы мы ни пересаживались, от этой жары нигде не скрыться. Мы перепроверили планы погружений столько раз, что я сбилась со счета, а те немногие из нас, кто разбирается в баллонах и регуляторах, большую часть утра помогали гидам возиться с барахлящим снаряжением.
К этому моменту мы выжали все возможные капли пользы из дня, когда погружения отменились. И вот наконец Холден поднимается, отряхивая шорты сзади – до этого он сидел на корточках рядом с Хлоей.
– Итак, – произносит он спокойным, но разносившимся далеко вокруг голосом. – Утром отлично поработали. Я знаю, что первый день вы представляли себе иначе, но добро пожаловать в полевые условия. Иногда готовишься к исследовательской экспедиции два года, а первые три дня теряешь из-за сломанного компрессора.
Он забрасывает сумку на одно плечо и поднимает планшет с зажимом.
– Я поговорил с гидами. Эта часть острова безопасна, и здесь есть несколько маркированных троп, если хотите размять ноги или поближе рассмотреть местную живность. Черепахи, морские игуаны, лавовые ящерицы, может, даже парочка вьюрков, если вы не спугнете их своим дыханием.
По группе прокатился оживленный гул.
– Только сегодня, – продолжает он, на мгновение мазнув по мне взглядом, после чего снова утыкается в планшет, – я не против, если все разойдутся на прогулку. Тем не менее, – он выдерживает паузу, ровно до тех пор, пока толпа снова не затихает, – если вы покидаете лагерь, мне нужны на этом листе имя, направление, состав компании и предполагаемое время возвращения.
Он стучит пальцем по планшету, всего один раз.
– Вы взрослые люди. Я вам не нянька. Но мне очень, очень не хочется стать тем самым ассистентом, который умудрился потерять студента на глухом острове. – Секундная заминка. – Давайте обойдемся без громких заголовков в прессе, идет?
Это вызывает пару смешков, улыбки и удивительную готовность подчиниться.
Большинство студентов бросаются к планшету, словно за билетами на концерт, и вписывают свои имена напротив тропы, ведущей вглубь острова – к Серро-Пахас, горе, которую гиды упоминали по прибытии. Говорят, там, наверху, стоят древние, покрытые мхом статуи – остатки эпохи, о которой никто толком не распространяется, что делает их еще более интригующими.
Когда наконец подходит моя очередь, я наклоняюсь к карте и замечаю деталь, от которой сердце замирает. В нижнем углу, совсем недалеко от лагеря, у самой береговой линии примостился маленький значок трубки для плавания. Бухта Бакланов.
Глаза инстинктивно поднимаются в поисках Холдена, но он занят разговором с Матео: что-то тихо объясняет, жестикулируя руками.
Тогда я поворачиваюсь к Эмме.
– Ты видела? – спрашиваю я, указывая на бухту. – Похоже, там можно поплавать с маской.
Она кивает, хотя голос ее звучит совсем без того восторга, что написан у меня на лице.
– Ага, видела. Ну не знаю, мы же всю неделю будем в воде, разве нет? Кажется, это единственный шанс посмотреть, что там, на острове.
В ее словах есть смысл. Тропа на Серро-Пахас и правда манит, и мне бы очень хотелось взглянуть на статуи – тем более что туда, судя по всему, идет почти весь класс. Но доктор Кимберт упоминала, что планирует выделить время на черепах ближе к концу поездки, а если так… Что ж, вода зовет. Она всегда меня звала. Особенно теперь, когда я думала, что сегодня мне ничего не светит.
Строго говоря, я прекрасно знаю, что плавать с маской в одиночку нельзя. С точки зрения безопасности это не приветствуется. Но ведь ничего страшного не случится, если я просто подойду к отливным ваннам. Поброжу по мелководью. Полежу немного на поверхности, просто понаблюдаю.
Я вписываю свое имя напротив Бухты Бакланов, кладу планшет обратно на стол и направляюсь к домику.
Схватив рюкзак, я закидываю туда самое необходимое: полевой блокнот – потому что я никогда не подхожу к воде без того, в чем можно делать наброски, – запасную ручку, пару резинок для волос, еще порцию солнцезащитного крема, а также маску с трубкой, которые прихватила в последний момент в приступе оптимизма. Я уже надела рашгард с длинным рукавом поверх бикини, так что я, по сути, готова.
Даже если я проведу в воде всего десять минут, это на десять минут больше, чем я рассчитывала. А здесь десяти минут океану всегда достаточно, чтобы показать тебе что-то новое.
Стоит мне открыть дверь, как внутрь заходит Холден. Мы едва не сталкиваемся, и хотя он замирает – явно удивленный тем, что застал меня здесь, – он не двигается с места, пока я не отступаю назад, давая ему возможность закрыть за собой дверь домика.
Он смотрит на меня сверху вниз, медленно качая головой.
– Корали, – произносит он, и в его голосе уже слышится смертельная усталость. – Почему твое имя стоит напротив места для снорклинга?
– Э-э… потому что я хочу поплавать с маской?
Он приподнимает бровь.
– Позволь перефразировать. Почему твое имя – единственное напротив места для снорклинга?
– Да знаю я, знаю. Безопасность, парная система, «смотрите, чтобы вас не унесло в открытое море» и все такое. Я и не собиралась заплывать на глубину – просто осмотреться. Побродить по мелководью. Немного полежать на воде. Поглазеть по сторонам.
Его взгляд опускается на торчащую из моего рюкзака трубку.
– А снаряжение? Это так, на случай, если ты решишь «немного полежать на воде» лицом вниз в течение часа?
– Ты драматизируешь.
– Я проявляю ответственность, – он скрещивает руки на широкой груди. – Не смогла никого уговорить пойти с тобой? Матео, наверное, побежал бы туда со всех ног, упомяни ты хоть словом акул.
Теперь уже я приподнимаю бровь.
– Хочешь, чтобы я позвала Матео с собой?
Он колеблется, явно уже пожалев, что вообще вспомнил об этом студенте.
– Тебе нельзя одной в воду.
– То есть это «да»? Мне пойти пригласить Матео?
Я прекрасно понимаю, что перегибаю палку. Возможно, даже слишком. Но еще после того разговора с Тео во мне закралось смутное подозрение, что правила Холдена и его чувства существуют в совершенно разных плоскостях. И может быть – совсем чуть-чуть – эти плоскости начали пересекаться.
– Нет, – отрезает он. Сразу же.
Я пытаюсь сдержать улыбку, но она все равно прорывается наружу.
– Точно? Он ведь обожает акул.
Он тяжело выдыхает через нос и прищуривается, будто из последних сил сдерживает ответную улыбку.
– От тебя одни неприятности.
Он уже говорил мне это раньше. И конечно, в те прошлые разы у меня в голове все настолько перемешивалось, что я не находила слов, но сейчас?
– Если ты так переживаешь, – я слегка наклоняю голову, – всегда можно пойти со мной.
Смело. Куда смелее, чем я планировала. Но это место определенно делает меня безрассудной. Может, виной всему вулканические споры или близость призрака Дарвина. Может, то, что мне уже пять дней не ставили оценок, и я физически ощущаю, как мой статус студентки блекнет, словно загар. А может – совсем чуть-чуть – все дело в том, как Холден смотрит на меня с самого приезда. Будто я для него не просто строчка в планшете.
И здесь, среди соли, лавы и полного краха привычных границ, так оно и есть. Я не чувствую, что он мой куратор. Он просто Холден. А я просто Корали.
Он не отвечает, но это и не нужно. Я делаю шаг к двери, делая вид, будто и правда собираюсь искать другого попутчика, чтобы поплескаться в воде, и тут...
Его ладонь перехватывает мое запястье.
Не сильно, без какого-либо принуждения. Просто мягкое, теплое и уверенное прикосновение его пальцев.
– Дай мне две минуты, – говорит он. – Заберу вещи.
Я расплываюсь в улыбке. И не только потому, что добилась своего.
А потому, что, кажется, впервые в жизни я застала его врасплох. И впервые в жизни, кажется, он сам мне это позволил.
Примерно через полчаса мы продираемся сквозь последние заросли, и деревья расступаются, открывая вид на Бухту Бакланов.
Здесь все по-другому.
Глубокая, богатая железом почва, в которую окрашена большая часть Флореаны, уступила место узкой полоске мелкого бледного песка – гладкого и мягкого под ногами. Вулканические скалы все так же усеивали береговую линию, словно забытые реликвии: одни выступали из мелководья, другие рассыпались по пляжу, точно камни для переправы. Вода, само собой, оставалась невероятно прозрачной. До боли красивой. Даже отсюда я видела тени – силуэты, лениво описывавшие медленные круги дальше от берега. При виде этой картины все мое тело затрепетало от восторга.
Должно быть, я улыбалась как сумасшедшая, потому что позади меня Холден тихонько рассмеялся.
– Черт, – произнес он, опуская свою сумку на песок. Он снял мою с моего плеча и поставил рядом со своей. – Ты вообще бываешь хоть к чему-то абсолютно равнодушной?
– А разве не должна? – спросила я, все еще сияя и не отрывая взгляда от океана.
– Нет, должна, – ответил он, присаживаясь, чтобы развязать шнурки. – Это... освежает. – Затем, после паузы, добавил: – Ты в этом плане немного похожа на Тео. Этот парень находит повод для радости буквально во всем.
– Во всем? – я взглянула на него, приподняв брови.
Он пожал плечами, выуживая солнцезащитный крем.
– Ну, он ненавидит болгарский перец. И никогда не ладил с Саммер. Но в остальном? Да, практически во всем.
Я рассмеялась. Здесь, под солнцем, с песком между пальцами ног, когда впереди не было ничего, кроме прозрачной воды и компании, которая оказалась куда лучше, чем я ожидала, все казалось простым и легким.
Когда я впервые увидела Холдена и Тео вместе, они показались мне самой неподходящей парой людей, какую только можно собрать. Один хмурый, и его невозможно прочесть, другой – открытый, как окно в июне. Но чем больше времени я проводила с ними обоими, тем лучше все понимала.
Юмор Холдена тише, острее, избирательнее, но когда он проявлялся, то идеально подходил Тео. Словно они говорили на одном языке, просто на разных диалектах.
И возможно, в этом все и дело. Холден говорил мне, что раньше был другим. До брата. До того, как все изменилось. Я представляю, что тогда они с Тео, скорее всего, были больше похожи. Теперь Тео – это солнце сквозь тучи, а Холден... он шторм, который знает, когда нужно отступить, чтобы дать солнцу посветить.
И каким-то образом это работало.
Он закончил размазывать крем по рукам там, где их не прикрывал гидрокостюм с коротким рукавом, а затем поднял палец вверх и жестом велел мне повернуться. Я подчинилась, и он без лишних слов нанес крем мне на заднюю часть шеи – уверенно, плотно и бережно. После этого он передал флакон мне, чтобы я могла намазать руки и ноги.
Защитившись как следует от ультрафиолета, мы взяли маски с трубками, а также ласты, которые он прихватил из лагеря, и зашагали по пляжу к воде.
– Ты хорошо плаваешь? – спросил он, когда волны дошли нам до коленей. Он натянул ласты с той привычной легкостью, которая ясно давала понять, что он делал это сотни раз, и зашел поглубже.
И послушайте, я и раньше видела, что он хорош собой. Видела его в джинсах, в хенли, в промокших насквозь футболках на пляже. Но это? Этот гидрокостюм? Он облегал его так, словно сама мысль оставить хоть что-то воображению нанесла бы ему личное оскорбление. Каждая линия мускулов, каждый изгиб – все это было обтянуто черным неопреном и соленой водой. Он выглядел чертовски сексуально. Не в том отстраненном, далеком смысле, как выглядят красавчики на плакатах. Нет. В том смысле, который заставлял меня всерьез беспокоиться за свою способность оставаться в сознании.
Я прокашлялась и сосредоточилась на собственных ластах.
– Ага, – отозвалась я, когда нагнала его на глубине. Он все еще стоял, но морское дно под моими ногами уже исчезло. – Если на суше я неуклюжая, то в воде мне всегда все понятно. Может, я и правда девочка-рыба.
– Ей не следовало тебя так называть, – сухо, но безапелляционно произнес он.
Я пожала плечами.
– Она не так уж неправа. «Девочка-головоногий моллюск» было бы точнее, но у меня есть наклейки со всеми семью основными видами лососевых, так что.
Уголок его рта едва заметно дернулся.
– Это не помогает твоему оправданию.
– Знаю, – улыбнулась я.
Мы медленно погрузились, надев маски, и поплыли чуть ниже поверхности дальше от берега. Вода оказалась не похожа ни на что из увиденного мною прежде, словно жидкое стекло, вылитое на морское дно. Видимость составляла не меньше двадцати метров, а то и больше.
Дно выглядело так, будто Галапагосы просто перевернулись и повсюду рассыпали морских огурцов. На вулканических скалах их валялись десятки: одни размером с ладонь, другие... ну, неприлично огромные. Я смутно помнила, как читала, что они – один из главных экспортных товаров архипелага, и теперь понимала почему. Если я протяну руку, то, наверное, смогу набрать сотню, даже не напрягаясь.
Не то чтобы я собиралась это делать.
Морские огурцы могут казаться ленивыми подводными сосисками, но в состоянии стресса некоторые из них способны защищаться, выбрасывая липкие, раздражающие нити или даже умеренно токсичные соединения, а прикосновения могут повредить защитный слой на их теле. Так что нет. Руки держим при себе. Правила поведения с морскими обитателями и базовое самосохранение.
Я хочу, чтобы мои пальцы оставались при мне, спасибо большое.
Время от времени я поворачивала голову, чтобы взглянуть на Холдена. Его лицо было почти полностью скрыто маской, но глаза – эти темные, сводящие с ума глаза – постоянно двигались, сканировали, отслеживали. Даже здесь он наблюдал, заносил в мысленный каталог. Но было и что-то еще. Черты его лица смягчились, плечи расслабились. Он не просто анализировал. Он получал удовольствие. Возможно, даже испытывал легкий трепет.
Я снова винила во всем гидрокостюм. Он облегал его так, словно питал к нему незавершенные чувства. И даже не начинайте про его рот, обхвативший трубку так, как вообще-то должно быть запрещено в академической среде.
Через несколько минут я почувствовала мягкий толчок в руку. Я повернулась и увидела, что он указывает вниз. Я проследила за направлением его пальца и...
Ох.
Чуть дальше, за скалистым выступом, у входа в пещеру замерли по меньшей мере шесть белоперых рифовых акул. Гладкие, элегантные, они скользили, словно чернила по синеве.
Я издала невнятный звук в трубку, что привлекло внимание Холдена. Мы одновременно вынырнули на поверхность, вода стекала по нашим лицам.
– Боже мой, – выдохнула я, тяжело дыша. – Матео бы точно пришел от этого в восторг.
– Обхохочешься, – произнес он, пытаясь сохранить невозмутимый вид, но в уголке его рта пряталась улыбка. Надо же. Океан смыл с него эту вечную хмурость.
– Я спущусь посмотреть на них, – сказала я, наполовину ожидая, что он начнет меня отговаривать. Или выдаст какое-нибудь правило. Вместо этого он просто кивнул и снова ушел под воду, словно доверял мне и знал, что меня не сожрут заживо.
Я выплюнула трубку, вдохнула так глубоко, что ребра расширились, и, согнувшись пополам, занырнула к морскому дну. Продувка – зажать нос, дунуть, щелчок – и продолжаю спуск.
Они были прекрасны. Каждая длиной метра полтора, и все совершенно неподвижны. В отличие от многих видов акул, которым нужно постоянно плыть, чтобы вентилировать жабры, белоперые умеют дышать с помощью ротового насоса – по сути, они заглатывают воду ртом, оставаясь на месте. Именно это позволяет им отдыхать на океанском дне с невозмутимым и слегка осуждающим видом.
Я зависла в нескольких метрах над ними, прижав руки и не шевеля ногами, наблюдая за мерным поднятием и опусканием их жаберных щелей. Они едва удостоили меня взглядом. Я любовалась бледными отметинами на их спинных плавниках, ленивым взмахом хвоста и мягкими, почти сонными глазами.
Я бросаю взгляд наверх, на Холдена: он кажется темным силуэтом в рамке струящегося с поверхности света. Он завис на месте, скрестив руки на груди. Я соединяю большой и указательный пальцы в универсальном знаке дайверов «все в порядке», хотя мне ужасно хочется сложить ладони сердечком, просто чтобы его подразнить.
И лишь когда легкие начинает сдавливать, а тело напоминает, что я, к превеликому сожалению, все-таки не рыба, я гребу обратно к свету, оставляя за собой дорожку из мелких пузырьков воздуха.
Уплывая, я на прощание машу акулам рукой.
Следующий час проходит в ритме, подозрительно напоминающем блаженство. Мы плывем, кто-то из нас что-то замечает, я ныряю вниз, чтобы рассмотреть. Иногда он следует за мной. Большую часть времени он просто парит над головой, скрестив руки, словно оценивает студенческую презентацию, хотя я знаю, что он просто дает мне возможностью насладиться моментом.
В какой-то момент за ним увязывается, упорно и комично, зеленая морская черепаха, размером с хороший чемодан для ручной клади. Животное преследует каждое его движение, зависая рядом, как старый друг, который отказывается уходить с вечеринки.
Он изо всех сил пытается дать ей дорогу, гребя назад, словно вежливо извиняется, пытаясь выйти из разговора, но черепаха настойчива.
– Новый лучший друг? – спрашиваю я, вынырнув и смеясь.
– Похоже на то, – бормочет он, пытаясь развернуться и не задеть ее ластой. – Меня преследует доисторический робот-пылесос.
Я все еще хихикаю, когда в воде внизу что-то мелькает. Это происходит быстро – слишком быстро, чтобы разглядеть, – и я тут же снова опускаю лицо в воду, медленно вращаясь на месте, как спутник в поисках признаков жизни. И тут я вижу это снова – низко, быстро, извиваясь.
– Холден!
Его голова резко поворачивается ко мне, в позе сквозит предельное напряжение и мгновенная тревога. Но затем он видит мое сияющее лицо и стонет.
– Нам определенно нужно поработать над твоей шкалой срочности, – говорит он, вытаскивая трубку изо рта. – Нельзя так орать мое имя каждый раз, когда ты находишь симпатичную рыбку. У меня чуть инфаркт не случился.
– Просто посмотри, – я подплываю ближе. – Клянусь, это того стоит.
Он награждает меня мученическим взглядом, после чего снова уходит под воду. Когда он выныривает, в его глазах горит искра.
– Ну надо же, блин, – произносит он.
– Я же говорила, – победно заявляю я. – Хочешь поплавать с ними?
– Не знаю, – протягивает он, уже мысленно все просчитывая. – Они могут охранять свою территорию, особенно если сейчас сезон спаривания.
– Это не самцы, – замечаю я. – Это самки. И, скорее всего, два подростка. Никаких признаков агрессии.
Он все еще колеблется. Как всегда, осторожный ученый. Но затем кивает мне. – Ладно. Пошли, пока я сам себя не отговорил.
Мы ныряем вместе, его тело рассекает воду с такой силой и грацией, что не заметить этого просто невозможно. Даже в океане Холден двигается так, словно контролирует всю экосистему.
Где-то посредине между поверхностью и скалистым дном морские львы возвращаются – их четверо, и они прорезают воду, как живые бумеранги. Их тела изгибаются и кружатся, заходя на новый круг вокруг нас. Они не проявляют осторожности, как давешние рифовые акулы, они смелые и беззаботные, проскальзывают у нас между ног и взмывают вверх, точно тени.
Один из детенышей делает петлю вокруг меня, затем переворачивается вверх тормашками, разглядывая меня снизу, словно вызывает на игру. Я прогибаюсь назад, совершая ленивое сальто, и это маленькое размытое пятно в точности повторяет мое движение. Подражание настолько явное, что у меня едва не перехватывает дыхание. Я бросаю взгляд на Холдена – он наблюдает за этим с чувством, в котором смешались восторг и неверие.
Мы, разумеется, ведем себя осторожно. Никогда не протягиваем руки. Одно прикосновение может оставить человеческий запах на детеныше, и мать от него откажется. Но морских львов, похоже, эти границы совершенно не волнуют – они проскальзывают между нами, будто мы просто еще пара любопытных существ в воде.
И потому мы просто... танцуем. Или как там называется этот невесомый, безмолвный балет. Двое людей, которые двигаются как можно осторожнее в пространстве, созданном не для них, стараясь не разрушить магию.
Когда в легких начинает ныть от избытка углекислого газа, мы всплываем, тяжело дыша и хохоча, как дети, которым сошло с рук озорство.
И хотя это событие вполне могло претендовать на звание лучшего момента в моей жизни, молочная кислота устроила моим ногам настоящий бунт. После почти двух часов в воде я чувствую, как судороги подступают, словно далекий раскат грома.
Мы оба без слов соглашаемся, что пора возвращаться. Добравшись до берега, я валюсь на влажный песок, позволяя краям набегающих волн омывать мои руки и ноги. Рядом ложится Холден, стараясь сохранять между нами дистанцию, но достаточно близко, чтобы я могла слышать, как ритм его дыхания подстраивается под прилив.
– Это было лучшее погружение в моей жизни, – говорю я, все еще улыбаясь небу.
– В моей тоже, – отзывается он.
Я резко поворачиваю к нему голову, пораженная.
– Серьезно?
Он слегка меняет позу, поворачиваясь ко мне лицом.
– Почему ты так удивляешься?
– Не знаю, я думала, ты к этому времени совершил уже сотни погружений.
– Совершил, – подтверждает он. И больше ничего не добавляет.
Я снова перевожу взгляд на небо.
– Ты уже так многого добился. Мне кажется, именно поэтому люди считают тебя таким пугающим.
Он приподнимает бровь.
– А тебя я пугаю?
Я задумываюсь на мгновение.
– Может, немного. Но не потому, что ты старше. И не потому, что ты жуткий бука... – я улыбаюсь, когда он протестующе стонет. – Скорее, дело в том, что... все, чем я хочу заниматься? Ты это уже сделал. Трудно избежать сравнений.
Он снова шевелится, приподнимаясь на одном локте.
– Во-первых, я старше тебя всего на три года.
– И жуткий бука, – повторяю я, просто чтобы услышать, как он снова недовольно фыркает.
– Ты невыносима, – бормочет он. Но в его голосе угадывается намек на улыбку.
На этот раз он задерживает на мне взгляд дольше, и его голос становится чуть тише, серьезнее, весомее.
– Во-вторых... все, что сделал я? Ты тоже сделаешь. И даже больше. Ты талантлива, Корали. Я никогда не встречал никого, кто видел бы мир так, как ты. Не трать время на то, чтобы мерить себя по чужим срокам. Особенно по моим.
Я киваю, сглатывая внезапно подступивший к горлу комок.
– Я знаю. Я не сомневаюсь, что смогу добиться многого.
Это его цепляет. Мне не нужно смотреть на него в упор, чтобы почувствовать перемену – заминку, вспышку в его глазах. Я годами училась понимать позы каракатиц, когда им грозит опасность, и тончайшие изменения пигмента у осьминога, когда он что-то скрывает. Но я так и не научилась читать мужчину, который улыбается так, словно изо всех сил пытается этого не делать.
И именно так он сейчас и выглядит. Будто гордится мной за то, что я сказала это вслух, и ненавидит себя за то, что позволил этому проявиться.
Здесь, в этот момент, у меня на языке вертится столько вопросов, что просто удивительно, как они не срываются сами собой. Мне хочется спросить, при других ли обстоятельствах – не будь он моим куратором, встреться мы на пляже, в кафе или где угодно, только не в университете, – позволил бы он этому перерасти во что-то большее? Потому что мне трудно поверить, будто все это происходит лишь у меня в голове. Он говорил мне, что так и есть. Велел мне завязывать с этим, задушить это чувство, пока оно не набрало силу. Но если только я не запредельно самовлюбленная или катастрофически ошибаюсь на его счет, он просто не может вести себя так со всеми остальными.
Мне хочется спросить, выжгла ли Саммер в нем что-то навсегда. Заняла ли наука все то место, где могла бы жить близость. И кажется ли любовь безрассудством после потери Джейкоба – словно ты искушаешь судьбу, заставляя ее отнять то последнее, что ты никак не можешь позволить себе потерять.
Больше всего на свете мне хочется узнать, позволят ли когда-нибудь этим чувствам – моим чувствам – существовать за пределами моего собственного тела. Признает ли он их однажды, не вздрагивая при этом. Или же я навсегда останусь в безопасной и понятной категории: студентка, рамки, черта, которую нельзя переступать.
Но вопросы так и остаются внутри– тяжелые, неподвижные. Отчасти это из-за страха, ведь ответы необратимы, а я успела усвоить, что порой неопределенность милосерднее правды. Отчасти – из-за усталости. Я неделями металась между попытками отпустить все насовсем и стремлением понять, что же между нами происходит, и я уже не знаю, на что уходит больше сил.
При всей своей запутанности это все равно лучше того месяца вежливой дистанции, который последовал за моим признанием. Лучше, чем тупая тоска от того, что тебя свели к обычному кивку при встрече в коридоре. Мне кажется – втайне, к своему стыду, – что я предпочту иметь вот такого Холдена, чем не иметь вообще никакого. Как присутствие. Как константу. Как человека, который рядом, пусть даже и в тех пределах, которые сам себе позволяет.
Возможно, это саморазрушение. Вероятно, это нарушает сразу несколько моих собственных правил, включая Правило Морской Уточки и еще как минимум десяток других, созданных для того, чтобы защитить мое сердце от слишком глубоких ран. Но Холден Уилкс не появлялся в моей жизни как что-то простое. Он пришел одновременно и как вопрос, и как ответ, и я не думаю, что он уйдет в ближайшее время.
