Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)
Тео смеется и вскидывает свободную руку, притворяясь раненым:
– У-у, какая зубастая, а?
Он переводит взгляд на Холдена, явно рассчитывая на поддержку или хотя бы на улыбку в ответ на наше комичное представление.
Но Холден и глазом не ведет. Лицо у него абсолютно нечитаемое – застывшее и каменное, и это молчание как-то умудряется быть громче любого крика. Его челюсть один раз сжимается. Желваки ходит ходуном под кожей. А взгляд намертво прикован к руке Тео на моем плече, будто этот жест – какая-то прямая провокация.
Улыбка Тео сползает. Он непонимающе моргает.
– Эй, чувак, да я же не в том смыс...
– Тео! – кричит Алана от витрины магазина в нескольких шагах впереди, махая ему рукой. Никто из нас и не заметил, что она ушла вперед. – Иди быстрее, ты должен на это посмотреть!
Обрадованный возможностью спастись, Тео виновато улыбается и трусит к ней. И я остаюсь один на один с Холденом.
Я бросаю взгляд в его сторону и обнаруживаю, что он уже смотрит на меня. Но смотрит не так, словно я сделала что-то не то, а будто он изо всех сил пытается сдержаться и не совершить какую-нибудь глупость.
Это чистый расчет. Раздражение. И возможно, даже – хотя, скорее всего, у меня просто галлюцинации – что-то очень похожее на обиду.
Мое сердце пропускает удар. Причем не фигурально. Этот толчок оказывается настолько осязаемым, что я физически чувствую его в груди.
Я, исключительно по собственной глупости, ну или по вине каждого принятого мной на этой неделе решения, напрочь забыла, как вести себя с ним как нормальный человек. Холден то холодный как лед, то горячий как огонь. Кажется, он искренне хочет помочь мне в учебе, но физически не переносит моего присутствия в любой другой обстановке. Что, если подумать, наверное, именно так и должен вести себя идеальный аспирант.
Но я-то, блин, студентка, которая к тому же подружилась с его соседом по комнате, и я понятия не имею, как себя вести.
– Я так толком и не поблагодарила тебя за помощь с рокировкой Деймона, – говорю я, потому что в любой непонятной ситуации надо съезжать на науку.
В мою сторону не летит и малейшей доли того непонятного напряжения, которое он только что обрушил на Тео, хотя его взгляд сложно назвать ласковым.
– Не за что.
Он делает небольшой шаг ко мне, но, словно одумавшись, отступает назад.
– Узнала что-нибудь новое?
– Э-э, да не особо. У него... – я пытаюсь подобрать правильные слова, но ничего не выходит. – Проблемы с поведением.
Он молча вскидывает бровь, побуждая продолжать.
– Он вообще отказывается сотрудничать. А еще он спер у какой-то девчонки телефон и утопил его. – Ну, по крайней мере, так мне Кай сказал.
Уголки его рта едва заметно дергаются.
– Да, об этом я знаю. Но справедливости ради, ей не следовало оставлять его так близко к краю аквариума.
Я киваю. Осьминоги по природе своей клептоманы и ни капли этого не стыдятся. А Деймон так и вовсе никогда не может устоять перед соблазном, если видит что-то прямоугольное.
Холден вздыхает, запускает пятерню в волосы и поправляет кепку – и как же меня бесит, что от этого движения у меня за ребрами начинает что-то шипеть. А затем он снова делает шаг вперед. На этот раз нерешительности в нем нет. Никаких колебаний. Движение четкое, обдуманное – словно он только что принял какое-то внутреннее решение.
Из-за такой близости мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Первым делом я чувствую его запах – хвоя, соль и какой-то парфюм, пахнущий как открытое окно во время грозы. Все вокруг обостряется. Воздух между нами словно сжимается.
Я могла бы что-то сказать. Мне хочется что-то сказать. Хочется взломать этот сейф с вопросами, которые уже покрылись пылью у меня внутри, и спросить напрямую: «Я тебя раздражаю? Тебе невыносимо находиться рядом со мной или я все неправильно понимаю? Ты вообще считаешь меня умной, способной, достойной быть здесь?»
Но я молчу. Потому что задать вопрос – значит принять любой его ответ. А я пока не готова позволить кому-то, да и вообще хоть кому-то, определять, кто я такая. Не после того, как я столько пахала, чтобы собрать себя по кусочкам с нуля.
Его грудь поднимается на медленном вдохе. На щеке играет желвак. Он до меня не дотрагивается. Но ощущение такое, будто дотрагивается. Каждая клеточка моего тела чувствует его присутствие, и меня до безумия злит то, как легко у него это получается – как одна только близость способна выбить у меня почву из-под ног.
Кончик его носа слегка порозовел на солнце, но глаза... они смотрят неотрывно. Сфокусированно. Полностью, целиком на мне.
– Я сейчас кое-что сделаю, ладно? – Впервые с момента нашего знакомства он выглядит почти растерянным. Неуверенным.
Я киваю, и он поднимает руку. Медленно. Сдержанно. Как и все, что он делает. Его пальцы перебирают выбившуюся прядь моих волос и аккуратно заправляют ее мне за ухо. Это прикосновение такое намеренное, такое благоговейное, словно он бросает мне вызов – рискну ли я отпрянуть.
Я не отхожу.
Я просто не могу.
Касание его пальцев к моей щеке обжигает как огонь. Когда его костяшки скользят по шее, я напрочь забываю, как работают легкие. Мой рот приоткрывается. Сами понимаете, дышать носом в такой ситуации просто физически невозможно.
И в один миг все заканчивается. Он убирает руку, унося с собой все тепло, и делает шаг назад. Затем еще один. Возвращается на безопасную дистанцию и за секунду напускает на себя невозмутимый вид.
Его глаза вглядываются в мои, а пальцы той руки, что только что касалась меня, один раз сжимаются и разжимаются. А затем он открывает рот, и раздается этот его низкий, рокочущий голос, который мне, черт возьми, так нравится.
– Корали, послушай, я думаю, тебе стоит знать, чт...
И тут Алана проворачивает самый банальный сюжетный твист в истории, бесцеремонно прерывая его на полуслове и перетягивая все внимание на себя. Они с Тео как раз подходят обратно.
– Так, подруга, если мы прямо сейчас отсюда не свалим, я спущу все свои деньги на этом променаде.
Тео посмеивается, поглядывая на нее и на маленький пакетик в ее руках, которого еще пару минут назад точно не было. Я киваю, хотя в голове у меня все еще туман, а по телу до сих пор бежит ток от всего, что только что произошло, и не произошло.
А дальше все закрутилось слишком быстро. Короткие прощания, Тео спрашивает у Холдена, где тот припарковался – оказалось, в совершенно противоположной стороне от машины Аланы, и вот так просто наши пути расходятся. Все, что Холден собирался сказать, так и осталось недосказанным предложением, повисшим где-то в воздухе, откуда мне его не достать.
Он хотел мне что-то сказать. Я знаю это. И вся проблема в том, что я вообще чертовски хороша в познании вещей. Просто мастер. Но вот это томительное ожидание – это то самое место, где моя гордость обычно испускает дух. А это? Этот промежуточный хаос из двусмысленных взглядов, напряжения и оборванных фраз? Это же чистая, абсолютная неопределенность.
Мне бы хотелось хоть раз в жизни сделать так, как советуют: «найти покой и полностью отдаться ему». Но покой сейчас кажется непозволительной роскошью. И очевидно, что хоть в лаборатории, хоть за ее пределами, вселенная в ближайшее время подносить мне его на блюдечке не собирается.
Глава 8
В большинстве социальных экспериментов наступает момент – где-то между наблюдением и вмешательством, – когда понимаешь: черта, которую ты провела, больше не граница. Это так, рекомендация. Причем весьма размытая.
Ты убеждаешь себя, что по-прежнему объективна. Что данные важнее чувств. Что наука выше тебя, выше него, выше всего этого.
Но, как выясняется, даже самые контролируемые эксперименты идут прахом, когда объект начинает чувствовать. И вдруг ты уже не можешь понять, что видишь – причину или следствие. Стоит переменным сместиться, и чистого перезапуска уже не будет – остается лишь медленное осознание того, что ты уже перешагнула черту, за которой клялась только наблюдать.
После того дня с Холденом переменные чертовски изменились, и мои мысли зациклились на трех вещах: как там Деймон, что я буду есть в следующий раз и, чаще всего, что Холден собирался мне сказать. Ничего сложного, в общем-то. Просто три мысли, которые крутятся по идеальной траектории, образуя аккуратный ментальный тупик, из которого я никак не могу выбраться.
Чтобы хоть как-то справиться, я заперла себя в надежном, проверенном круговороте: лаборатория, где Деймон остается моим самым безопасным контактом, аудитория, где переменные в основном предсказуемы, и одиночество в комнате общежития, где нет неожиданных встреч, зрительных контактов и намеков на признания.
Вот о чем мне хотелось бы узнать заранее: если ты щелкаешь сложные академические задачки как орехи, это еще не значит, что ты способна разобраться с кашей в личной жизни. Скорее наоборот, это гарантирует провал. Чем ты умнее, тем сильнее веришь, что сможешь логически обосновать что угодно. Что если проявить достаточно наблюдательности и терпения, то обязательно придешь к какому-то выводу. Но иногда данные повреждены. А иногда весь массив данных – это ты сама. И ты не объективна. Ты даже не последовательна. Ты ходячая аномалия с такой погрешностью, в которой можно утонуть. Короче говоря, ненадежный ты свидетель, хуже некуда.
Поэтому, следуя принципу «контролируй то, что можешь», я отгородилась от всего, что контролю не поддается.
Плюс во всей этой добровольной изоляции от общества в том, что дела мои идут отлично. В плане учебы. Занятия кажутся до неприличия легкими. Я ловлю себя на том, что на лету схватываю материал, над которым раньше пришлось бы попотеть, и позволяю себе тихую, скромную гордость. Я не знаю, что думает обо мне Холден, что он хотел сказать в тот день и изменило бы это хоть что-то. Но я разбираюсь в морской биологии. Я разбираюсь в осьминогах. Я знаю Деймона, который наконец-то позволил мне провести несколько тестов, не устраивая бунт локального масштаба. Маленькие победы, верно?
Именно с таким решительным настроем я иду на лекцию доктора Кимберт. Предыдущие две отменили, заменив их записями прошлых семестров – оно и понятно, учитывая, что профессор по уши увязла в парламентских слушаниях, продвигая запрет на солнцезащитные кремы с вредными для рифов химикатами. Но сегодня никаких писем об отмене в последний момент мне на почту не пришло, и я просто счастлива. Два полных часа слушать ее, а может, даже краем глаза взглянуть на свежие данные по защите кораллов? Честное слово, для меня это уже отличный день.
Я занимаю свое привычное место во втором ряду, мысленно благодаря судьбу за леггинсы, которые защищают меня от жесткой, как наждачка, обивки стула, и за свитер, припрятанный в сумку, потому что здешний кондиционер явно ведет личную вендетту против каждого, кто оделся по тропической погоде за окном.
Студенты стекаются в аудиторию с тем вялотекущим хаосом, который бывает только на лекциях: кто-то смело пробирается вперед, кто-то жмется к галерке, присматривая пути к отступлению. Девушка, которую я смутно помню по лабораторной по теплоизоляции китового жира, садится через два стула от меня и устало, робко улыбается – глаза у нее покраснели, выдавая знакомый всем язык дедлайнов и недосыпа.
Я улыбаюсь в ответ, и в моем взгляде читается что-то вроде: «Понимаю тебя, подруга. Если хочешь, поплачем позже вместе у центрифуги». На секунду мне кажется, что она и правда читает мысли – ее улыбка становится шире, глаза вспыхивают, – но тут я замечаю, как ее взгляд перемещается куда-то мне за спину, провожая кого-то в проходе.
И тут до меня доходит, что дело вовсе не во мне. Вообще не во мне.
Конечно, я люблю доктора Кимберт не меньше любого другого ботана, но такая улыбка на лице девушки обычно не вызвана прорывом в защите кораллов. Куда вероятнее, что причина в двухметровом центре гравитации, который как раз шел к трибуне. Холден двигается с той неторопливой, слегка скучающей уверенностью человека, которого всегда зовут в компании, а не который сам напрашивается. На нем брюки карго цвета оливы и черный лонгслив вафельной вязки, из-под которого едва виднеется белая футболка. Кажется, стоит ему войти в помещение, как воздух меняется, словно все пространство вокруг подстраивается под него.
Он ставит ноутбук на маленький столик впереди, затем опирается на него, скрестив руки и ноги в знак полного безразличия к происходящему вокруг.
– Так, тише, пожалуйста, – произносит он, не повышая голоса, но в аудитории тут же воцаряется тишина.
С самого первого дня я поняла, что Холден – местная легенда. Из тех людей, о которых у каждого есть свое мнение. Слухи поползли быстро – о его завышенных требованиях, о его критике, граничащей с анатомическим разбором. Даже Майя с девчонками слышали о нем – а они скорее станут обсуждать средства для волос, чем научные журналы.
Но думать, что на этом легенда заканчивается? Вот тут я просчиталась. Первым звоночком должно было стать то, как доктор Кимберт представила его: не просто как своего ассистента, а как соавтора ее публикаций. Потом Саммер как бы между прочим обронила, что он отказался от полностью спонсируемой докторантуры, потому что лаборатории «не соответствовали его стандартам». И это при том, что он еще даже не защитил кандидатскую. С тех пор я то и дело слышала перешептывания: бакалавриат окончил досрочно, в Nature опубликовался в двадцать лет, и даже переписал протокол, которым теперь пользуется весь факультет.
Так что да. Если у него и была аллергия на тупость, то у него имелись все основания ее проявлять.
– Маргарет… доктор Кимберт занята законопроектом о кораллах, – произносит он, и то, как просто он называет ее по имени, до сих пор задевает во мне струны, в которых я пока не готова разбираться. – Так что сегодня вам придется набраться терпения со мной.
Быстрый взгляд по сторонам подсказывает, что общая реакция... далека от глубокого разочарования.
Но я его почти не слышу. Потому что между тем, что он хотел сказать на днях, тем, что я себе надумала, и всем тем, о чем мы оба промолчали – где-то в пустоте зависла совсем другая версия нас. Черновик, который так и не был написан.
И все же именно эта его версия, стоящая прямо передо мной со скрещенными руками и пронзительным взглядом, выбивает у меня почву из-под ног.
Недавно я пришла к довольно унизительному выводу: Холден мне нравится. И не так, как когда-то нравился Малькольм, или как чисто объективно привлекателен Тео. Нет. Тут все гораздо... непроизвольнее. На физиологическом, клеточном уровне. Стоит ему войти в комнату, и мой пульс вытворяет такое, чего делать явно не должен. Есть в нем что-то, что полностью отключает элементарную логику.
И даже его отстраненная, слегка раздраженная энергетика не спасает. А может, в ней-то как раз и вся проблема.
И ведь послушайте – я же пообещала себе, что в Маноа даже думать не стану о романах. Моя стипендия, мое будущее – они как-то не рассчитаны на то, чтобы выдерживать бремя влюбленностей. Особенно когда объект влюбленности очень даже занят. Холден встречается с Саммер. Точка. Никаких исключений, никаких нарушений правил просто потому, что мне так захотелось. Чужое разбитое сердце – слишком высокая цена за мое собственное.
Но и врать себе я больше не могу.
Я не могу делать вид, будто от его взгляда у меня не переворачивается все внутри, или будто его ум не разжигает во мне искру, которую я не чувствовала уже много лет. Не могу притворяться, будто воспоминания о его прикосновениях не ломают мне фазы сна каждую чертову ночь.
Поэтому я пришла к следующему: Холден есть и всегда будет именно тем, что он изучает. Грозовым фронтом. Чем-то мощным, точным и мимолетным. Каждый раз, проносясь мимо, он сбивает мой график, мой пульс и весь мой привычный ход мыслей. Вот только штормы не подстраиваются под то, что они разрушают.
Так что да, я до боли отчетливо осознаю весь этот физиологический хаос, который запускает во мне Холден – когнитивный диссонанс, потерю дара речи и крайне некстати учащенное сердцебиение. Но я чертовски устала от этого вечного недопонимания. Не только между нами, но и того, что крутится в моей собственной голове, превращая логику в белый шум.
На этом я провожу черту. Буду любоваться им с безопасного расстояния – признавая, что парень, занимающий сейчас место у доски, к несчастью, чертовски притягателен на химическом уровне. И никаких романтических гипотез. Никаких лишних привязанностей. Только контролируемый контакт с известной академической угрозой.
– ...Тейлор. Есть какие-то мысли на этот счет? – его голос раздается совсем близко, низкий и резкий, безжалостно возвращая меня на землю.
Я моргаю и снизу вверх смотрю на него, пока сердце пропускает удар. Он стоит всего в нескольких шагах, и я понятия не имею, как долго на него пялилась.
– О, эм, нет, – бормочу я. Щеки мгновенно вспыхивают, а девица, изучающая китов, прыскает со смеху у меня под ухом.
Он кивает и возвращается к доске, снова присаживаясь на край стола.
– Послушайте, – произносит он со вздохом, будто все это общение утомляет его еще до начала. – Я знаю, что у некоторых из вас могут быть вопросы по моей работе, исследованиям или чему-то еще. Спрашивайте сейчас – пока мы не начали.
Тут же поднимается целый лес рук – столько я не видела за весь семестр. Посыпались вопросы о его публикациях, полевых исследованиях и научных достижениях. Он отвечает четко и по делу, опуская лишь то, о чем сам не желает распространяться. Без запинок, без колебаний. С этой его невыносимой, безупречной ясностью.
Наконец он поднимается и подходит к маркерной доске. Берет маркер, привычным, точным движением крутит его между пальцев и начинает:
– Хотите знать, что помогло мне зайти так далеко? Я верю всего в две абсолютные истины, – говорит он. – Первая: все состоит из атомов. Вторая: человечество никогда не придет к полному единогласию ни в одном вопросе.
Он выводит слова аккуратным, узким почерком. Текст выглядит абсурдно ровным, и я ловлю себя на мысли: бывает ли у него вообще небрежный почерк? Позволено ли хоть чему-то в его жизни выходить из-под контроля?
– Все остальное, – продолжает он, – предмет переговоров. Включая то, как мы решаем проблемы на практике. Разногласия – это не препятствие. Это рабочий механизм.
Он снова обводит взглядом аудиторию, и на этот раз его глаза задерживаются на мне. Не так долго, чтобы это хоть что-то значило. Но достаточно, чтобы внутри все замерло от предвкушения.
– Более того, – добавляет он, – если вы замечаете, что согласны со всеми вокруг, значит, вы, скорее всего, задаете неправильные вопросы.
Просто прелесть. Срочно дайте ему роль Гринча. Надо же, только Холден способен преподнести радикальный нонконформизм как официальную политику факультета.
И все же я не могу отрицать, что меня это притягивает. Есть что-то в том, как работает его мозг – безжалостно, требовательно, всегда на два шага впереди, – из-за чего хочется идти за ним следом, просто чтобы увидеть, куда это приведет.
Даже если я совсем не уверена, что он готов подпустить кого-то близко, чтобы дать это узнать.
Остаток занятия он гоняет нас по худшим сценариям в полевых условиях – дайвер без сознания, отказ оборудования, лодку уносит течением. Каждая ситуация разворачивается как в замедленной съемке фильма-катастрофы, и он заставляет нас искать выход. Никаких догадок. Никаких гипотез без четкой логики. Это походило на спарринг с человеком, у которого каждое предложение звучит как защита диссертации – емко, хирургически точно, хрен оспоришь.
Это бесит.
А еще это, к несчастью, пожалуй, даже сексуально. Что кажется предательством как моих феминистских идеалов, так и моего пожизненного страха облажаться прилюдно и с уверенным видом.
– Я думаю, надо плыть за ними. Ну, в смысле, спасать, – говорит какой-то парень, когда доходит до следующего сценария: дайвер дезориентирован, теряет плавучесть, время на исходе.
Девушка через несколько рядов от меня подает голос:
– Если они в сознании и могут подать сигнал, нужно плыть за образцом. Сделать работу, а потом вернуться. Иначе погружение коту под хвост.
Кто-то бормочет:
– Жестко, блин.
Холден поворачивает голову в ее сторону.
– Считаешь, это правильный выбор?
Она уверенно кивает.
– Нас этому учили. Минимизировать общий ущерб. Потеря кораллов невосполнима. А травма, с которой можно справиться, не перевешивает долгосрочный экологический ущерб.
Он один раз медленно кивает.
– Это логика утилитаризма. Иногда она работает. Смотря в каком состоянии дайвер, какова ценность образца и на что способна команда.
Затем он делает шаг вперед, и его тон становится жестче.
– Но есть железное правило. Вы не рискуете собственной безопасностью. Не строите из себя героев. И никогда – слышите, никогда – не усугубляете кризис, переоценивая свои силы.
Он говорит негромко, но слова бьют точно в цель.
– Если вы потеряете связь и вас унесет течением, под угрозой окажутся уже две жизни. Если в процессе пострадает участок – это уже три катастрофы вместо одной. Оценили обстановку. Начали действовать. Но вы не должны стать следующим пунктом в сводке ЧП.
Кто-то поднимает руку.
– То есть... вы бы их бросили?
Холден выдерживает паузу. А затем отвечает, спокойно и отрезая все пути к спору:
– Если бы понимал, что не вытащу без риска для нас обоих? Да.
Эти слова падают как якорь.
И я ему верю.
Такой ответ кажется логичным для должностной инструкции. Рационально. Эффективно. Только так и выживают в безвыходных ситуациях. И все же – мне интересно. Тихо, иррационально, а что бы он сделал, будь этот дайвер не просто коллегой по команде?
Что если бы это был человек, которого он не может позволить себе потерять?
Лекция заканчивается, и аудитория пустеет медленными волнами – одни студенты все еще спорят об этике гипотетических катастроф, другие тянутся к Холдену с вопросами или просто ищут повод задержаться. Я, вопреки здравому смыслу, примыкаю ко вторым.
Мы не разговаривали с того самого дня, и, хотя я способна оценить всю иронию ситуации, когда два якобы блестящих ума выбиты из колеи одной непроизнесенной фразой, мне хочется верить, что мы сможем вернуться к какому-то подобию нормы. Чем бы это ни было.
Я выжидаю, пока какая-то девица донимает его вопросом, который, судя по накручиванию локона на палец и слишком малой дистанции, служит лишь прикрытием для симпатии. Он ловит мой взгляд через ее плечо – всего на секунду, – прежде чем снова повернуться к ней. После короткого диалога она благодарит его, подмигивает и уходит.
Он не провожает ее взглядом.
Сейчас он сидит, откинувшись на стуле у стола, скрестив руки, и его глаза уже устремлены на меня. В его выражении лица есть что-то взвешенное, возможно, нечитаемое – но точно не равнодушие.
– Привет, – говорю я.
– Привет.
Потрясающе. Настоящие мастера коммуникации.
– Ты отлично справился. Ну, в смысле... – я неопределенно обвожу руками воздух. – Лекция была классная.
Уголок его рта слегка дергается.
– Спасибо. – Он наклоняет голову. – О чем ты так сильно задумалась в начале?
Я замираю. Потому что сказать: «О тебе в гидрокостюме, существование которого, вероятно, незаконно в нескольких штатах», кажется... опрометчивым.
– О науке? – выдаю я.
Он тихо хмыкает.
– Кто бы сомневался. У тебя был какой-то вопрос?
Точно не тот, который можно озвучить вслух. Но я все равно киваю, выигрывая время.
– Я хотела узнать, не мог бы ты дать мне номер Тео.
Он хмурится и слегка подается вперед. Несмотря на то что он сидит, а я стою, наши глаза оказываются точно на одном уровне.
– Зачем тебе номер Тео? – спрашивает он, и его голос падает до того низкого регистра, который кажется уже просто нечестным приемом.
– Ну, эм... он обещал отвезти меня к приливным бассейнам Макапуу. У меня будет немного свободного времени в конце недели, вот я и подумала связаться с ним. – Я прикусываю нижнюю губу и тут же жалею об этом, замечая, как его взгляд на мгновение падает на мой рот. – Я не знаю часов его приема. Так бы я просто зашла.
Выражение его лица слегка меняется. Удивление, возможно. Или что-то еще. Он молчит достаточно долго, чтобы я успела заполнить эту паузу лавиной сомнений в себе.
Когда он заговаривает снова, в его голосе не остается и следа иронии.
– Корали, Тео блестящий парень, но морская фауна – это не его профиль.
Я моргаю.
– Я знаю.
Его глаза намертво прикованы к моим.
– Если кто-то и повезет тебя к бассейнам возле моего дома, то это буду я.
Жар приливает к шее, словно кто-то щелкнул выключателем.
– Что?
– Если тебе нужен именно Тео, я дам его номер. – Его голос звучит ровно – почти нейтрально, но воздух между нами будто сгущается и становится острым. – Но я буду не в восторге.
Он разжимает руки, слегка наклоняется вперед, упираясь локтями в колени.
– Если тебе просто нужно, чтобы кто-то тебя туда отвез – кто-то, кто присмотрит за шальными волнами или побудет рядом, пока ты там все изучаешь, – я тебя отвезу.
Тишина между нами затягивается, и я понятия не имею, чем ее заполнить, потому что он даже не моргает, а мое сердце напрочь забыло об элементарном ритме.
Вот так и понимаешь, что план был хреновым и я ничего не продумала. Я могла бы попросить Алану. Могла бы доехать на автобусе.
– Я... – центр речи в моем мозге снова машет ручкой. – Хорошо. Спасибо.
Он кивает, и его лицо снова ничего не выражает. Но взгляд задерживается, словно он ждет чего-то еще. Не дождавшись, он откидывается назад. Я хватаю сумку с лицом, которое, надеюсь, выглядит непринужденно, и вежливо, но очень поспешно ретируюсь вверх по ступеням прочь из аудитории.
Свежий воздух снаружи не помогает. Внутри все бурлит как магма – тяжело и взрывоопасно, – и прямо сейчас я отчетливо понимаю только одно: мне нужно держаться от него подальше. Подальше от этого голоса. И от мысли, что ему может быть не все равно.
Четыре часа спустя мне почти удалось вытеснить Холдена на задворки сознания – где он, к несчастью, похоже, снял жилье на неопределенный срок, – ради девичника с Майей, Аланой и Сорен. Мы притащили столько китайской еды навынос, что можно было бы прокормить целую лабораторию после двойного погружения. Баклажаны по-сычуаньски, чесночная лапша, цыпленок в апельсиновом соусе, блинчики с зеленым луком, дамплинги и столько жареного риса, сколько ни один нормальный человек заказывать не станет. В квартире Аланы и Сорен пахло смесью соевого соуса и сладкого острого чили, а журнальный столик был завален полусмятыми бумажными пакетами и открытыми контейнерами, из которых торчали палочки для еды.
На фоне тихо играл плейлист Майи с говорящим названием «Очистим тарелки подчистую», и к тому времени, как мы все вповалку развалились на полу в состоянии легкой пищевой комы, я почти поверила, что на сегодня смогла сбежать от собственных мыслей.
Почти.
Ровно до того момента, пока Майя, которая последние десять минут подозрительно помалкивала, не повернула голову ко мне.
– Кора, когда ты уже признаешься, что втрескалась в своего препода?
Моя голова бессильно упала на диванную подушку.
– Он не мой препод, – отозвалась я, не глядя на нее. – Он аспирант. И так уж вышло, что он ведет у нас практику.
– Ага. В определенных кругах это называется «техническая деталь», – заявила Майя, дожевывая последний кусок спринг-ролла. – Что никак не меняет того факта, что ты запала на него по уши.
– Ничего я не запала. Просто... справляюсь с нежелательной нейрохимической реакцией на отдельно взятого умного самца.
Алана хмыкнула.
– Подруга, ну нет. Используй точную терминологию. Опиши мужика так, как он того заслуживает.
Мы все уставились на нее.
Она пожала плечами.
– А что? Я не говорю, что он мне нравится – как по мне, он слишком эмоционально кастрирован, – но если бы мы застряли с ним в лифте, я бы продержалась без людоедства. Он горяч, Корали, и это нормально.
Это заявление вызвало у нас дружный взрыв хохота.
– Ну не знаю, – призналась я спустя секунду. – Такое чувство, будто мой мозг завел внутреннюю базу данных под названием «Неудобные и сексуальные фишки Холдена» и обновляет ее каждый час. Причем без моего согласия, между прочим.
Я рассказала им о своем решении – о правилах, которые сама себе установила. Протоколы по сохранению рассудка. Границы.
– А ты никогда не думала, что это может быть взаимно? – спросила Сорен, прихлебывая газировку.
– Э-э, нет. У него есть девушка. И я не люблю делать поспешных выводов.
– Ага, потому что ты к ним сразу бежишь со всех ног, – съязвила Майя.
Я запустила в нее салфеткой.
– К тому же, если бы ты получила от него все ответы, о чем бы ты тогда загонялась в три часа ночи? – добавила она.
По комнате снова прокатился взрыв смеха. И даже я не смогла сдержать улыбку. Потому что хуже всего то, что девчонки правы. Абсолютно во всем. И теперь, когда я признала это вслух, игнорировать правду стало гораздо сложнее.
Я перешагнула черту, отделяющую научный интерес от откровенной влюбленности, еще несколько недель назад.
И никакая добровольная интеллектуальная отстраненность уже не вернет меня назад.
