Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)
Глава 20
Чем дальше я отдаляюсь от всего, что знала всегда, тем отчетливее понимаю, насколько поверхностными были эти знания.
Все началось, когда я сменила сырой, пропитанный солью воздух восточного побережья Канады – привычную прохладу тумана, расползающегося по гаваням, – на залитые солнцем берега Оаху. Я попрощалась с рыбаками, которые первыми рассказали мне о головоногих: не по учебникам или полевым определителям, а через свое вечное раздражение и обрывки баек. Они злились на чужие хитрые проделки – на то, как осьминоги проскальзывали сквозь металлические прутья, воруя наживку и крабов, – но даже в их ругательствах сквозил затаенный трепет. Они знали океан как свои пять пальцев, но далеко не всегда любили то, что он в себе таит.
Мне казалось, я разбираюсь в этих существах, понимаю науку, которой так отчаянно стремилась посвятить жизнь. Но приезд сюда развеял эту иллюзию. Все, что я считала незыблемым, – повадки, поведение, даже прописные истины, – начало меняться, преломляясь в более теплых водах, при более глубоких погружениях и неожиданных встречах. Знание – вещь переменчивая. Оно растягивается и гнется, меняет форму под давлением или от простой близости.
Оказывается, привычка способна ослеплять. Порой нужно оставить все знакомое, все уютное, чтобы понимание наконец-то началось.
И хотя двадцатичасовые перелеты до Маноа отлично помогали увеличить дистанцию между той, кем я была, и той, кем становлюсь, настоящий маркер перемен ждал меня этим утром, когда я вернулась в лабораторию после исследовательской поездки на Галапагосы.
Вчера мы отлично посидели с девчонками и Каем – вечерка выдалась что надо, и под нажимом компании, ну и, возможно, из-за лишнего бокала гуавового сидра я проболталась. Про Холдена. Про поцелуй. Про тот разговор, который все еще висит между нами в воздухе, дожидаясь своего часа.
Но сегодня утром я была не готова обо всем этом думать. Я просто хотела навестить Деймона.
После почти двух недель в ветклинике он, по моим расчетам, должен был уже вернуться – надеюсь, такой же раздражительный и надутый, каким умеет быть только он. Мне не хватало мерцания его хроматофоров, едва заметного движения любопытства, стоило мне войти. Мне не хватало того, как он напоминал: животные могут быть умными, сложными, и их просто невозможно не очеловечивать.
Поэтому я направилась прямиком туда. В самый конец лаборатории, мимо столов и уткнувшихся в работу студентов, корпевших над своими курсовыми проектами. Но стоило мне увидеть аквариумы, как я замедлила шаг.
Резервуар с моллюсками был полон, вода в нем тихо гудела под ровный шум фильтра. А вот у Деймона – нет. Крышка была плотно запечатана, но внутри – пустота. Никаких ПВХ-трубок. Ни гравия. Ни маленькой башни из Лего, которая вечно стояла полуразрушенной. Только голый, высушенный каркас там, где он жил.
Никто не знал, что с ним случилось. Никто не видел, как его привозили.
Именно поэтому я даже не раздумывала. Развернулась и пошла прямиком к кабинету Тео. Он помогал мне оформлять документы на перевозку, он был рядом, когда ветеринар забирал Деймона, если кто и знает, где он, так это Тео.
Подойдя к двери, я слышу слабую музыку, ленивые переборы гитары, тихий вокал и стучу прежде, чем успеваю себя отговорить. В этот момент я улавливаю еще один голос. Не Тео.
Оба голоса обрываются, стоит мне постучать. На секунду повисает полная тишина. Затем к двери направляются быстрые, уверенные шаги, и она распахивается.
Тео застывает в дверях – высокий, разнеженный солнцем, его светлые кудри чуть влажные, будто он только что вернулся с пляжа. Стоит его взгляду упасть на меня, как его глаза округляются.
– Корали? – удивленно произносит он. Он заглядывает мне за спину, в коридор, словно я от кого-то убегаю. Затем его взгляд опускается на мои дрожащие руки. – Что произошло? Что случилось?
Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. Он не ждет. Мягко, но уверенно перехватывает меня, затягивает внутрь кабинета и закрывает дверь, будто отгораживая от всего мира.
И тут меня прорывает.
– Ты был в лаборатории в последнее время? Я ходила к Деймону только что, а его там нет. Но прошло уже почти две недели, и я думала, что к этому времени… То есть ветеринар сказал… Я пыталась звонить в клинику и по номеру, который дал Холден, но никто не взял трубку, и… – я буквально задыхаюсь от нехватки воздуха. – И его аквариум не просто пустой, Тео. Они забрали все. Его игрушки, гравий, вообще все…
– Тише. Тише. Корали, дыши, – он крепко и надежно обнимает меня, я утыкаюсь щекой ему в грудь, и это останавливает мою мысленную лавину. Его футболка – мягкая, застиранная, от нее пахнет солнцезащитным кремом, цитрусами и едва уловимо кокосом.
Это должно утешать. И утешает. Но почему-то этого мало.
Его голос звучит тихо, осторожно.
– Я получил новости от ветеринара несколько дней назад. Мне следовало позвонить. Я просто… не знал, как тебе сказать, – он прижимает меня сильнее. – Мне так жаль.
Все мое тело каменеет, а затем начинает дрожать. Всхлипы вырываются сами собой – резкие, частые, и я ненавижу этот звук, нелепый и слишком громкий на фоне тихо поющей музыки. Ненавижу, что плачу так сильно. Из-за этого. Из-за того, что даже не успела попрощаться.
– Что случилось? – спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу знать ответ.
– Старение, – мягко произносит он. – Ты же сама знаешь, как это устроено. Оптическая железа запустила процесс. А когда это происходит… – он не договаривает. В этом нет нужды.
Старение – это тихий финальный занавес, который природа опускает для осьминогов. Как только их оптическая железа – своего рода гормональный пульт управления – дает сигнал конца, процесс уже необратим. Медленное угасание. Исчезает аппетит. Отказывает координация. Их некогда изменчивые краски тускнеют. Это не болезнь в чистом виде. Это заложено в них изначально. Биологический обратный отсчет, настроенный так, чтобы они погибали вскоре после выведения потомства. Продуманно, изящно и глубоко несправедливо.
– Но он был еще таким молодым. Я думала, у меня есть время.
Правда, думала. Думала, что зайду в лабораторию и увижу, как переливаются его хроматофоры, как его щупальце тянется к детальке Лего. Думала, он меня ждет.
Тео слегка разворачивает меня, одной рукой придерживая за затылок, а ладонью другой выписывая медленные, успокаивающие круги у меня на спине.
– Знаю, Веснушка. Знаю, – его голос хрипнет, будто ему тоже больно. – Просто так устроен этот мир.
Но я ведь даже не попрощалась. И от этого почему-то только хуже. Эта скорбь – острая, странная и совершенно незнакомая. Я никогда прежде никого не теряла. Ни дедушек с бабушками. Ни друзей. Даже домашнего питомца в детстве у меня не было. Деймон был объектом исследования, да, но еще он был моим компаньоном. Неотъемлемой частью жизни. Маленьким островком разума, за которым я наблюдала изо дня в день.
И я плачу. Позволяю себе реветь так, как не ревела с самого детства.
Тео меня не торопит. И не отпускает.
И только когда всхлипы начинают утихать, а буря внутри наконец улеживается, до меня доходит: когда я вошла, он был здесь не один.
Я резко поднимаю голову и только теперь замечаю второго мужчину, повыше и покрупнее, который сидит на краю стола Тео.
Холден.
Он мягко, но внимательно смотрит на меня с молчаливым сочувствием. Его взгляд на секунду перемещается туда, где меня все еще обнимает Тео. В линии его челюсти что-то меняется, едва заметно дергаются желваки, но это выражение исчезает так же быстро, как и появилось.
– О господи, – шепчу я, сгорая от стыда. Я слегка отстраняюсь, выскальзывая из объятий Тео, и вовсю тру глаза рукавом толстовки. – Я… я даже не заметила. Боже, простите. Я не хотела вам мешать, мне и в голову не пришло проверить, не заняты ли вы…
– Мы ничем таким не были заняты, – как всегда спокойно говорит Тео. – Ты нам не помешала.
Я киваю, растерянная, все еще пытаясь выровнять дыхание и остро ощущая, как нелепо, должно быть, выгляжу со стороны. Аспирантка устроила форменную истерику из-за моллюска. И ладно бы перед кем-то другим, но нет – именно перед ними. Перед двумя самыми успешными, уважаемыми и, чего греха таить, привлекательными докторантами в этом университете.
Я перевожу взгляд с одного на другого, и желудок сжимается от смущения:
– И все равно… простите. Я пойду.
Тео смотрит на Холдена. Тот едва заметно кивает и медленным, уверенным движением поднимается со стола. Он в своей привычной форме: темные джинсы, шоколадно-коричневая кофта на пуговицах, которая чертовски хорошо подчеркивает его фигуру, и те самые потертые часы, которые он вечно поправляет посреди лекций. Вот только загара после поездки у него на коже прибавилось.
Он пересекает комнату, подходит ко мне и поднимает руку, стирая большим пальцем слезу с моей щеки. Прикосновение выходит нежным. Уважительным.
– Пойдем со мной, – тихо произносит он. – Переберемся в мой кабинет.
Мне хочется отказаться. Надо бы отказаться. Стоит уйти, выплакаться где-нибудь в одиночестве, в безопасном месте. Там, где никто не увидит меня в таком виде: с опухшими глазами, прерывистым дыханием и разбитым пополам сердцем из-за потери, которую, скорее всего, больше никто и не поймет.
Но когда он смотрит на меня вот так, будто сам все понимает, будто видит ту пустоту, что осталась после Деймона, и знает, каким оглушительным бывает молчание, я не нахожу в себе сил отказать.
И я киваю.
Тео напоследок сжимает мое плечо – в его глазах читается безмолвная поддержка. Уходя вслед за Холденом, я оборачиваюсь и одними губами шепчу «спасибо». Он отвечает коротким кивком и поворачивается к колонкам, откуда все так же негромко льется музыка.
До кабинета Холдена мы добираемся за несколько быстрых шагов, эхом отдающихся в коридоре. Слава богу, там пусто, и никто не видит мое пятнистое лицо и то, как жалко я пытаюсь держать себя в руках на одной лишь силе воли. Одним движением руки он отпирает замок, а затем мягко касается ладонью моей поясницы, направляя внутрь. Дверь за нами закрывается, и я слышу тихий щелчок повернувшегося ключа.
Внутри меня будто отпускает. В его кабинете всегда так.
Карты, кое-где отходящие по углам. Глобус с потертыми золотистыми линиями и следами пальцев вдоль экватора. Полки, забитые учебниками и образцами породообразующих минералов – тот самый вид беспорядка, который делает место обжитым, а не захламленным. На кресле все так же лежит подушка цвета морской волны, а край стола завален стопкой затрепанных полевых дневников. Против воли в голове проскальзывает предательская мысль: интересно, а у него в квартире так же? Или там преобладает стиль Тео? Или же это смесь хаоса и порядка, присущая исключительно им двоим и оттого ранящая еще сильнее?
Мысль улетучивается, стоит Холдену прокашляться.
Он прислонился спиной к закрытой двери, запустив руки в карманы джинсов, его плечи напряжены, из-за чего вся его фигура кажется более резкой, угловатой. Он изучает меня – не навязчиво, а скорее… осторожно. Словно пытается решить уравнение, в котором ему известны далеко не все переменные.
– Ты же понимаешь, что ничего не могла сделать? – спрашивает он тихо, но твердо.
Вечный прагматик. Даже когда речь идет о боли.
И вдруг я чувствую себя обманщицей из-за того, что плачу по Деймону. Будто пришла сюда со своим слишком мелким, абсурдным горем к человеку, который пережил настоящую потерю. Брата. Целую жизнь. Что такое один осьминог по сравнению с этим?
Я снова вытираю глаза.
– Да знаю я. Все нормально, правда, я просто веду себя как…
– Не надо, – его голос разом обрывает мою попытку защититься. Он отходит от двери, делает шаг ближе, и его брови сдвигаются к переносице, будто ему физически больно видеть, как я притворяюсь. – Не притворяйся, что все в порядке, только ради моего спокойствия. Особенно после того, как только что выплакалась на груди у Тео.
Мне требуется на секунду больше времени, чем нужно, чтобы осознать всю колкость этой фразы. Мои глаза округляются.
– Я… Все совсем не так, я просто… – слова рассыпаются, становясь бесполезными. Потому что как объяснить то, что я сама едва понимаю?
То, что с Тео безопасно той привычной, неприкосновенной безопасностью. Быть в его объятиях – все равно что одолжить у кого-то худи: уютно, просторно и ни к чему не обязывает. Но Холден…
Холден – это зеркало, в которое я до сих пор не научилась смотреть без содрогания. С ним я чувствую себя в наибольшей безопасности. И все же именно поэтому мне так не хочется раскисать у него на глазах. Потому что он видит все. Потому что его мнение весит больше. Потому что моя слабость перед ним значила бы куда больше, чем я готова признать.
Я наконец встречаюсь с ним взглядом, и правда срывается с моих губ прежде, чем я успеваю ее удержать.
– Я не умею расклеиваться при тебе.
В его взгляде появляется мягкость, совсем чуть-чуть. Но этого хватает, чтобы стена между нами покачнулась.
– Что ты чувствуешь на самом деле, Корали?
Моя нижняя губа вздрагивает. Это и есть мой ответ.
И этого достаточно. Он не давит. Просто разводит руки, предлагая объятия как вопрос, на который я отвечаю без малейших колебаний. Всегда и неизменно оставляя выбор за мной: прикасаться или нет. Я делаю шаг к нему, утыкаюсь лбом в ровную, надежную грудь, и его руки смыкаются вокруг меня – теплые, крепкие, именно те, которых я, сама того не ведая, ждала.
Его тепло окутывает меня, заземляя так, что в горле снова встает комок. Это – его запах, надежная тяжесть его рук, тихое дыхание – то самое утешение, которое одновременно лишает меня сил и собирает заново. Единственный человек, чье присутствие умудряется и успокаивать мою нервную систему, и окончательно сводить ее с ума.
– Они даже стерли то граффити с осьминогом, – бормочу я ему в рубашку.
– Каракули за аквариумом?
Я приподнимаю голову ровно настолько, чтобы удивленно посмотреть на него.
– Ты знал?
Он приподнимает бровь.
– Ты это серьезно?
– Мне казалось, мы со вторым художником действовали скрытно.
Уголок его рта ползет вверх в понимающей улыбке. Одна его рука мягко, успокаивающе перебирает мои волосы.
– Рисунок был довольно неплох, катастрофа. Характер передан один в один.
У меня вырывается сквозь слезы смешок, но выходит он пустым. Я слишком истощена, чтобы радоваться, слишком запуталась в своем горе, в стыде из-за собственной минутной слабости, в этой вопиющей несправедливости. И все же нет на свете места, где я хотела бы сейчас оказаться больше, чем посреди этого крошечного кабинета, в его руках.
Какое-то время он не произносит ни слова. Не двигается, не переминается с ноги на ногу и не пытается заполнить тишину пустыми словами утешения. Он просто держит меня. Крепко и безмолвно. Позволяет моему дыханию выровняться, а мыслям – обрести былую опору. Позволяет этой боли – странной, несоразмерной скорби по крошечному, некогда живому существу – пройти сквозь меня без всякого осуждения.
И когда я наконец поднимаю на него глаза, он уже смотрит на меня.
– Почему ты не пришла сюда? – спрашивает он едва слышным шепотом.
В его голосе нет упрека. Лишь что-то мягкое и глубоко уязвимое кроется за этим вопросом. Возможно, тень обиды. Намек на то, что он сомневается, не сделал ли сам что-то не так.
– Тео помогал мне оформлять документы, – тихо отвечаю я. – Вот я и подумала… что он знает больше.
Он один раз кивает. Понимает. Но взгляд его не меняется. В нем по-прежнему читается что-то слишком нежное, слишком задетое.
– И еще, – добавляю я, – нам все еще нужно поговорить.
Это признание сдвигает дело с мертвой точки. Он слегка выпрямляется, будто внутренне подтягиваясь. Но затем, не говоря ни слова, делает шаг вперед. Медленно, уверенно. Все еще обнимая меня, он дюйм за дюймом теснит меня назад, пока задняя сторона моих ног не упирается в край его стола. А после с тем же трепетным благоговением, которое он неизменно бережет для меня, словно знает, что я сама по себе хрупкая экосистема, он бережно подхватывает и усаживает меня на стол.
Теперь мы на одном уровне. Лицом к лицу. Не нужно ни тянуться, ни прятаться. Только мы двое в этом тихом, залитом солнцем кабинете, который внезапно стал слишком тесен для всего, что между нами накопилось.
Он упирается ладонями в стол по обе стороны от моих бедер, отрезая пути к отступлению, но так, что я ни на секунду не чувствую себя в ловушке. Затем подается вперед, не отрывая пристального взгляда от моих глаз.
– Чего ты хочешь прямо сейчас? – спрашивает он низким, уверенным голосом. – Потому что, если ты хочешь провести этот день, оплакивая Деймона, я отвезу тебя в общежитие или к себе, и мы займемся именно этим. Если тебе нужны ответы, я позвоню в администрацию. Если хочешь поговорить – мы поговорим.
У меня внутри все замирает от простоты этих слов. От самой чуткости этого вопроса. Никакого давления, никаких ожиданий. Просто Холден стоит передо мной и безоговорочно предлагает любую версию себя.
Я медленно киваю, чувствуя, как к глазам снова подступают слезы, – на этот раз не от грусти, а от ошеломительного облегчения, которое дарит возможность такого выбора.
Я замираю на секунду, вглядываясь в оттенок его глаз – этих глубоких, расплавленно-карих глаз, которые преследовали меня с первого дня. Цвет того, чего всегда отчаянно хочется: наваристого шоколада, крепкого эспрессо, последнего отблеска тепла перед тем, как тебя сморит сон.
– Я хочу поговорить, Холден.
Он хмурится, слегка наклонив голову.
– Ты уверена? Мы не обязаны делать это прямо сейчас.
Я качаю головой.
– Нет. Холден… я ведь возненавидела тебя, когда мы только познакомились, – его брови вздрагивают, но я продолжаю: – Вернее, я ненавидела то, что ты ненавидел меня. И никак не могла понять почему. Но теперь кажется… будто мы наконец оказались в одной точке. По крайней мере, в том, чего мы хотим. Так что мне нужно знать, что тебя сдерживало.
Его взгляд опускается к моим губам, а затем он прикрывает глаза. Подавшись вперед, он утыкается своим лбом в мой – весомо, словно скрепляя клятву.
– Я никогда тебя не ненавидел, катастрофа, – выдыхает он сокрушенно. – Я ненавидел то, что ты со мной делала.
Я моргаю. Дыхание перехватывает.
– С той самой секунды, как ты открыла рот у меня в лекционной аудитории – помнишь, сбивчиво так лепетала, – у меня в голове не осталось ни одной спокойной мысли, – его губы едва касаются моих, настолько мимолетно, что это почти неощутимо. – Я пытался держать дистанцию, но каждый раз ты находила способ оказаться ближе. И я ненавидел… то, как сильно мне хотелось тебе это позволить.
На последнем слове его голос хрипнет, будто оно царапает его изнутри.
– Тебе следовало бежать. Увидеть весь этот бардак. Острые углы. То, как я замыкаюсь в себе. Тебе нужно было просто уйти. Но ты не ушла. Осталась. Хуже того – ты шла напролом. И это лишило меня всяких шансов.
По щеке скатывается горячая, непрошеная слеза. А я-то думала, что раздражаю его. Что он в лучшем случае меня терпит. Что я – лишь обуза, которая ему не сдалась. А теперь…
– Так вот почему ты зовешь меня катастрофой? – шепчу я.
Он едва заметно улыбается.
– Из-за этого тоже. Ну и еще из-за твоей вечной привычки влипать в истории.
У меня вырывается тихий, со слезами, но искренний смешок.
Однако следующий вопрос дается труднее.
– Если ты хотел быть со мной… зачем отталкивал?
Выражение его лица меняется. Черты заостряются. Он отступает на шаг и запускает руку в волосы – его извечная привычка, когда он на взводе. И теперь, когда я знаю, каковы эти волосы на ощупь, от этого его движения где-то внизу живота сладко ноет.
Он колеблется.
– Ты должна знать, – произносит он наконец, – что я никогда, ни единого раза, не сомневался в твоем таланте. Или в твоих амбициях. Ты способна на все, Корали. И ты заслужила каждую крупицу того, чего добилась.
Эта похвала бьет сильнее, чем я ожидала. Потому что я ему верю. Потому что это не пустая лесть ради приличия – он отвечает за каждое слово.
Но затем он шумно, тяжело выдыхает.
– Когда я учился в бакалавриате, одной из самых толковых девчонок на курсе была Карла. Она встречалась с аспирантом – Филом. Реально нормальный парень, на хорошем счету на кафедре. В конце учебы она отхватила крутейшую стажировку, и все, вообще все, в один голос твердили, что это из-за Фила. Что она проложила себе путь через постель.
У меня перехватывает дыхание.
– И такое повторялось снова. И снова. Другие имена, но сюжет один и тот же. Женщины, которыми я восхищался, чертовски талантливые женщины, в глазах окружающих сводились лишь к тем, с кем они спали. Их списывали со счетов, считая просто бесплатным приложением к мужчинам.
В мыслях мгновенно вспыхивает лицо Малкольма. То, как его имя оказывалось на написанных мною статьях. То, как я превратилась в безликого ассистента вместо главного автора.
Горло сжимается.
– Это… – я качаю головой. – Это ужасно.
Он коротко кивает, а затем снова делает шаг ко мне. Его большой палец медленно, но уверенно очерчивает контур моей нижней губы.
– Теперь ты понимаешь? – его голос слегка дрожит. – Почему я постоянно шел на попятную?
Я медленно киваю, на сердце становится невыносимо тяжело.
– Я бы никогда в жизни не смог спокойно смотреть, как кто-то обесценивает тебя. Подрывает то, чего ты добилась собственным трудом. У тебя самый живой ум из всех, кого я встречал, и я бы в век себе не простил, если бы мое присутствие, наши отношения, затмило этот блеск.
Слезы снова градом катятся по щекам – на сей раз не от горя, а от медленного, почти мучительного осознания того, как сильно я в нем ошибалась. Месяцами я принимала эту дистанцию за холодность. Возможно, за презрение. Или, что еще хуже, за равнодушие, прикрытое маской профессионализма. Я думала, все дело в нем, в его правилах, в его стенах. Но он никогда не пытался защитить себя.
Он всегда защищал меня.
Мой успех. Мою репутацию. Мое будущее.
Он держался на расстоянии, потому что не имел права рисковать годами чужого упорного труда – ради меня. Потому что не хотел, чтобы его собственное желание стало причиной, по которой заслуги молодой женщины в науке будут преуменьшены или перечеркнуты. Только не в этом мире, который всегда так скор и падок на подобные расправы.
От этой мысли земля едва не уходит из-под ног.
– Но… – голос срывается, в горле пересохло. – Чего хочешь ты сам, Холден?
Он выпускает тихий, теплый вздох. Я чувствую его кожей.
– Не надо, – прошу я, подаваясь ближе. – Только не говори, что это неважно.
И тогда он смотрит на меня, смотрит по-настоящему, и от боли в его глазах все переворачивается внутри. Его руки, сильные и надежные, поднимаются и бережно обнимают мое лицо, словно я – какая-то хрупкая ценность, которую он до сих пор не уверен, имеет ли право желать.
– Катастрофа, – произносит он, и в этом слове слышатся и благоговение, и полнейший крах. – Я хотел тебя с первой же секунды, как ты бросила мне вызов на лекции. Каждый раз, когда ты отстаивала свою точку зрения, каждый раз, когда улыбалась мне в коридоре, мне было все труднее держать дистанцию. А уж за пределами кампуса… это был сущий ад. Каждую секунду я из последних сил боролся с желанием просто потянуться к тебе.
Сердце колотится в груди так бешено, что этот стук, кажется, стоит на весь кабинет.
– Я знаю, что должен был сказать тебе раньше, – глухо продолжает он. – Но рядом с тобой у меня будто коротит ту часть мозга, которая отвечает за правильные решения. Или за слова. Да и за элементарную человеческую логику вообще. Я хотел признаться, правда хотел…
– После кафе, – шепчу я, и все кусочки пазла наконец складываются воедино. Его упущенный шанс. Мое замешательство. Последовавшее за этим молчание.
Он кивает, и его большие пальцы гладят меня по скулам с такой нежностью, от которой я окончательно таю.
– Ты моя слабость, – говорит он. – Самая лучшая в моей жизни. И мне жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы признаться в этом вслух.
Грудь сдавливает спазмом. Дышать невозможно, да и не хочется. Я прижимаюсь к его ладоням, хватаю в кулак ткань его кофты и притягиваю его к себе.
И он не колеблется.
Его губы находят мои так, словно они ждали этого долгие годы, а не месяцы. Он глухо, гортанно стонет мне в рот, и этот звук прошивает меня насквозь. Его пальцы зарываются в мои волосы, фиксируя голову, и он прижимается ко мне всем телом, будто наконец позволяя себе упасть в этот омут.
И боже, я падаю вместе с ним.
Я не знаю, сколько длится наш поцелуй. Знаю лишь, что каждый сантиметр моего тела помнит, где задерживались его пальцы, а губы все еще горят от его напора и медленного, сокрушительного исследования его языка. Я чувствую себя разбитой. Зацелованной. И почему-то более цельной, чем за все последние недели.
Он первым наконец отстраняется – дыхание сбитое, зрачки расширены на весь глаз. Его темно-шоколадные глаза стали расплавленными – теперь это цвет виски, а не кофе.
– Катастрофа, – произносит он низким, все еще пропитанным этим жаром голосом. – То, что я тебе все это рассказал… это не отменяет того факта, что наши отношения на виду у всех могут все для тебя изменить. Люди будут болтать. Будут строить домыслы. Будут осуждать.
Я киваю. Я и так это знаю.
Он колеблется, хмурясь.
– Я просто… я не могу брать на себя такую ответственность.
– Доктор Кимберт сказала мне нечто похожее, – тихо говорю я. – Перед самым отъездом с островов. Ее версия, честно говоря, звучала еще хуже. Она сказала, что женщины должны втискиваться в тесные рамки, чтобы добиться успеха. Что у нас нет права на ошибку.
При этих словах он вздрагивает. Самым настоящим образом.
– Она так и сказала?
Я киваю.
– Да. Но, Холден, ответь мне на один вопрос, – я делаю вдох. – Ты хоть раз прикоснулся ко мне без спроса?
Он качает головой.
– Нет. Никогда.
– А ты хоть раз навязывал мне то, чего я не хотела?
– Конечно нет.
– И ты никогда, ни единого раза, не пользовался своим положением, чтобы продвинуть меня, или вмешаться в мою работу, ведь так?
– Корали, – твердо обрывает он. – Я бы никогда себе такого не позволил.
– Вот именно, – говорю я. – Так почему чужие домыслы должны весить больше, чем правда? Зачем позволять им писать нашу историю, если мы сами знаем, чем все закончится?
Он открывает было рот и закрывает. Я вижу, как сильно он хочет меня защитить. Как его убивает невозможность это сделать.
– Я хочу, чтобы моя работа говорила сама за себя, – продолжаю я. – Настолько громко, чтобы никакие сплетни не смогли ее заглушить. Я хочу, чтобы мои результаты, мои публикации, мои базы данных были единственным, о чем говорят люди, когда звучит мое имя.
Он молчит.
– И я понимаю, что легко не будет, – не отступаю я. – Женщинам в науке легко не бывает. Но я здесь не ради легких путей. Я здесь, чтобы стать выдающимся ученым.
Он все еще смотрит на меня так, словно не решил: то ли прижать меня к себе еще крепче, то ли отпустить и дать сбежать.
– Но, – добавляю я, упрямо вскидывая подбородок. – Если ты хочешь, чтобы я ушла, я уйду. Просто скажи это. Скажи, что тебе это не нужно. Что я тебе не нужна. И я все оставлю в прошлом.
На этот раз он не колеблется ни секунды.
– Я не могу этого сказать, катастрофа.
– Потому что я тебе нужна.
Его взгляд буквально прожигает меня насквозь.
– Потому что я бредил тобой. Ты у меня в голове каждую минуту каждого чертового дня. Для меня есть только ты.
Я ничего не могу поделать с улыбкой, которая сама ползет к ушам.
– Тогда доверься мне, а со всем остальным я разберусь. Поверь, я выдержу эти шепотки. Косые взгляды. Мелкие пакости за спиной. Я и не через такое проходила.
Он вглядывается в мое лицо, словно ищет трещины, которых во мне нет.
– Мужчины бывают жестоки, – тихо роняет он. – Они попытаются забрать то, что ты заработала, и извратить это во что-то уродливое.
– Я знаю, – моя улыбка становится еще шире. – Но я упрямая. И я просто обязана ради Деймона стать величайшим исследователем головоногих, какого только видел этот мир.
И это срабатывает. Напряжение сходит с его лица. Противодействие сменяется чем-то гораздо более теплым – гордостью, возможно. Или благоговением. А может, и тем и другим сразу.
Он подается вперед и целует меня, медленно и нежно. Таким поцелуем, который означает, что он наконец-то, окончательно со мной согласен.
– Ты уверена? – мурлычет он мне в самые губы.
Я киваю.
– Я ни в чем в жизни не была так уверена.
– Тогда я с тобой, – отзывается он. – На каждом чертовом шагу этого пути.
И когда он улыбается, боже, когда он улыбается, кажется, будто солнце нашло способ поселиться прямо у него на лице. Он весь светится изнутри. В этот миг он выглядит таким мальчишкой, таким ярким и так невыносимо красивым, что мне остается только одно – снова притянуть его к себе.
