Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
Глава 3
В осьминогах есть что-то успокаивающее – мягкие, странные и куда умнее, чем им вообще положено. Мне нравятся существа, которые сперва кажутся полным абсурдом, а потом медленно раскрывают свою гениальность.
Гениальность – в их случае не преувеличение, они чувствуют, учатся у людей и мест, а потом выстраивают планы с учетом и того и другого. Поэтому мой любимый практический принцип у них – правило знакомства с новым: не бейся в панике, а проверяй.
Столкнувшись с переменой, они вытягивают одну ногу, словно вопрос: коснуться, попробовать, отпрянуть, попробовать снова. Если вердикт положительный, они утаскивают новый предмет домой и делают перестановку. Если он ощетинивается, они темнеют, вытягиваются во весь рост и ясно заявляют: не сегодня. Они показывают настроение в настоящем времени, кожа говорит за них, и это, честно говоря, очень тактично.
Если бы мы, люди, брали с них пример, половина недопониманий исчезла бы сама собой. Но нам приходится обходиться мозгом, который достался нам в ходе эволюции, а мой лучше всего работает на распорядке и ясных ожиданиях. Семестр идет почти месяц, и его каменистый перезапуск наконец улегся в мои базовые настройки: приходить, заносить данные, пересматривать сомнения. Приятно снова ощущать контуры прежней Корали. Точно знать, зачем я здесь. Я – и уже давно – человек, нацеленный расшифровать нейропластичность головоногих.
Большую часть моих занятий составляют нейроэтология, письменное представление результатов исследования и несколько предметов по выбору. Но я выбила себе лабораторное место в корпусе морских наук, чтобы отточить краткосрочные условия содержания дневного осьминога (Octopus cyanea). Заявка на тему диссертации нужна только через несколько месяцев, так что пока мне досталась тихая роскошь академии – четкие протоколы, ровно тикающие таймеры и работа, которая правда что-то меняет.
Небольшой минус такого количества часов в лаборатории – постоянные столкновения с более чем очевидной неприязнью Холдена. БИОЛ 403 в основном ведет доктор Кимберт, но он курирует больше лабораторных блоков, чем любой другой ассистент. И возникает ровно тогда, когда он мне не нужен.
Наши разговоры короткие и цивилизованные. Он отвечает на каждый вопрос; я, в свою очередь, выделываю олимпийские кульбиты, чтобы вопросов у меня не появлялось: перечитываю протоколы, сверяюсь с методичками и фактически провожу одиночный обзор литературы, прежде чем рискнуть войти в его гравитационное поле.
Компенсирующий плюс такого плотного расписания – кофе. Не то чтобы для меня это новость, но теперь он жизненно необходим. Моя любимая кофейня притаилась совсем рядом с кампусом. Деревянные стены, бирюзовая отделка и маленькие круглые столики, точно не рассчитанные на большие компании. Идеально. Тихо, несколько столиков на двоих внутри и снаружи, именно то место, где продуктивность кажется неизбежной.
Сегодня утром я уставилась на витрину, быстро взвесила плюсы и минусы булочки с лиликои против фриттаты с беконом и выбрала статистически верный вариант: и то и другое. Плюс латте. Несколько часов исследований и писанины спустя я восхитительно переполнена углеводами и мысленно перемешана – полагаю, это эффект фриттаты.
– О боже, не верится, что я тебя нашел. – Голос чуть высокий, очень мягкий и принадлежит долговязому парню, усыпанному целой галактикой веснушек. Он плюхается на стул напротив и пальцами с зеленым лаком осторожно закрывает мой ноутбук. – Надеюсь, ты все сохранила.
– Я, эм… да? – За это стоит благодарить изобретателя автосохранения.
– Отлично. Ты ведь та самая Тейлор, да? – Улыбка у него такая теплая, что я оглядываюсь, проверяя, не стоит ли за мной кто-нибудь милее и общительнее. – Я Кай. Мы делим лабораторный стол. Технически. Я появляюсь там не так часто, как хотелось бы моему научному руководителю.
– Подожди, ты тоже изучаешь морские науки?
Он кивает, улыбаясь еще шире.
– Да, мэм. В этом семестре у меня меньше занятий, потому что я почти каждый день на Моку-о-Лоэ, на полевых работах. – Он снова быстро меня оглядывает, дружелюбно и тепло. – А еще я видел тебя на днях и решил, что было бы славно разговаривать в лаборатории с кем-то не совсем уж ботаником.
Я фыркаю, и латте крайне достойным образом вырывается у меня через нос.
– Прости. – Я промокаю нос салфеткой. – Просто… я и есть совсем уж ботаник.
Понимаю, почему он мог принять меня за нормальную. Даже за приспособленную. Сегодняшний наряд не кричит «научная зануда»: мягкая белая юбка и тонкая желтая кофта с длинными рукавами, которую влажность сейчас намертво припечатала к моим изгибам. Нормально когда угодно еще, но сомнительно в день, когда остров будто предварительно прокипятили. Похоже, местный подход к одежде я до сих пор не разгадала.
– Да, я догадался, – смеется он. – Видел стопку статей, которую ты оставила на прошлой неделе. Но ты еще и веселая, кажется.
У меня что, по кампусу ходит двойник? Та, которая и правда достаточно общается, чтобы издалека казаться веселой? Ради науки я бы хотела с ней познакомиться.
– В общем, к сути. – Он стучит пальцем по столу. – Нам стоит иногда ходить в лабораторию вместе. Я живу лабораторными сплетнями. Буду держать тебя в курсе всего. А ты, может, будешь запугивать меня, чтобы я работал над диссертацией.
Я снова смеюсь. Кай – маленькое солнце: слишком много цветов для одного наряда, темная кожа, присыпанная веснушками, светло-каштановые кудри, не желающие подчиняться гравитации. И почему-то этот хаос притягивает.
– Я с радостью, – говорю я.
И я правда так думаю. Еще один друг мне не повредит.
Следующие полчаса мы тратим на историю о том, как Кай едва не лишился трубки для плавания из-за осьминога, – хотя, в защиту головоногого, такая вещь отлично дополнила бы любой донный дом. С ним легко, он дружелюбный и – пункт данных, которого я не ожидала, – мой первый настоящий друг на программе. Когда он спрашивает, чем я займусь потом, я говорю, что библиотека обязательна: Google официально перестал отвечать на мои вопросы. Он смеется, достает из сумки бирюзовый фартук, будто ему не хватало цвета, и завязывает на талии.
– Тогда найду тебя после смены. – Я прослеживаю за его большим пальцем, указывающим на стойку.
– Ты здесь работаешь?
– Со вчерашнего дня, ага. – Он улыбается по-мальчишески. – Увидимся, Тейлор!
Я смотрю, как он перепрыгивает за стойку и целует в щеку женщину средних лет на смене, она отмахивается от него и возвращается к покупателю.
Вот это был интересный поворот.
Библиотека забита. Там, откуда я родом, солнечный свет – утвержденный кампусом праздник: пропускаешь занятия или «учишься» на улице, потому что следующий ясный день будет через месяц после никогда. Здесь солнечное излучение никак не влияет на посещаемость. Просто очередной будний день.
Я беру учебники, которые обещают объяснить научное письмо и почему «в общем» на самом деле не подходит для академической статьи. Я умная, просто еще не приручила свои мысли для публичного употребления.
Я лавирую между стеллажами в поисках стола, который не полностью захвачен ноутбуками и не липнет от чужой дозы сахара. Выбор так себе, пока я не замечаю почти свободный стол из красного дерева у приоткрытого окна и направляюсь к нему.
Книги опускаются на стол, и второй его обитатель наконец поднимает глаза. Издалека я решила, что там сидят двое, учитывая площадь, которую он занимает, но нет. Только он. Эти карие глаза с легким ореховым ободком у зрачка не спутаешь ни с чем – каким-то образом самая красивая вещь в комнате. А у входа под стеклом лежит подлинник Дарвина, так что это о многом говорит.
Его взгляд не холодный, он… уклончивый. Сорок три лицевые мышцы, и он отказывается задействовать хоть одну. Если хочет играть в неприступную статую на очень высокой лошади – пожалуйста. Я имею на этот стол столько же прав, сколько и все остальные.
Я сажусь напротив, но немного сбоку, достаю блокнот и ручки. Компьютер оставляю в сумке, потому что еще один час экранного сияния – и мои роговицы создадут профсоюз.
Я пытаюсь, правда пытаюсь, сосредоточиться на том, ради чего пришла, но его взгляд прожигает мне левый висок. Боковым зрением я вижу, что он проверяет работы, тройничный нерв сообщает, что Супермен заряжает лазерный взгляд. Я отказываюсь смотреть. Мне не нужно визуальное подтверждение презрения, которое я и так могу смоделировать.
В конце концов он возвращается к работе или мне кажется, что возвращается. Но бесконечно изображать учебу, когда крайне неудобная переменная занимает половину стола, невозможно. Проверять, а не биться в панике, верно?
Я рискую взглянуть. Он проверяет работы точными, сдержанными росчерками злой красной ручки, темные волосы падают на лоб. Черт. Почему засранцы всегда такие красивые?
– Знаешь, я не пытаюсь тебя раздражать, – говорю я, подперев подбородок кулаком и наблюдая, как красная ручка марширует по странице. Почему я решила заговорить именно сейчас – загадка. Считайте это крошечной санитарной мерой против эпидемии недопонимания.
Он не поднимает глаз, только переворачивает страницу, а на челюсти дергается мышца.
– У тебя странный способ это показать.
Моя челюсть падает на пару сантиметров. Да кем он себя возомнил? Самое нелепое, что я вовсе не пытаюсь усложнить ему жизнь. Я бы, вообще-то, хотела у него учиться – задавать вопросы, понять, как он сюда попал. И все же по причинам, известным только туго натянутой нервной системе Холдена, само мое присутствие его оскорбляет.
Будь дело в местная/неместная, я бы поняла. На Гавайях «не отсюда» не обязательно звучит нейтрально. За этим стоят история, ущерб и бесконечный поток людей, которые приезжают, занимают место, относятся к островам как к декорации и уезжают. Я бы поняла инстинктивное отторжение.
Только мое бесстыдное профессиональное расследование первой недели говорит, что он тоже не с Гавайев. Тогда что это? Он услышал, что я здесь по стипендии, и решил, что я не стою времени? Как бы ни было весело накручивать себя, спросить напрямую кажется единственным выходом.
– Почему каждый ра…
– Бро, она только что сказала, что моцарелла и чеддер – один и тот же сыр. Я самоустраняюсь из этого разговора. – Высокий блондин кладет руку Холдену на плечо и опускается на стул рядом с ним. Ему хватает одного удара сердца, чтобы понять: стол больше не зона только для угрюмых, а я занимаю противоположное полушарие.
– О. Привет. – Его улыбка такая яркая, что может запустить фотосинтез. Выгоревшие на солнце кудри касаются ушей, футболка поверх лонгслива; джинсовые шорты, которые выглядели бы ужасно на любом, кому меньше повезло с генами. Сокрушительный тип, но в бодрой, почти серферской манере.
Он переводит взгляд с меня на Холдена.
– Ты же не собираешься нас знакомить, да?
Холден со вздохом откладывает ручку, откидывается на спинку стула и указывает между нами.
– Тео, это Корали Тейлор. Корали, это самый тупой ассистент преподавателя в Гавайском университете.
Это что, юмор? И еще: как он с первой попытки правильно произнес Корали? Честно говоря, я даже не знала, что он помнит мое имя.
– Безмозглый только по сравнению с ним, – говорит блондин – Тео, и протягивает мне руку. Я принимаю ее, а он подносит ее к губам, из-за чего моя сердечно-сосудистая система перебрасывает всю доступную кровь к лицу. Предательский орган.
– Я ведь не просто так сюда добрался. – Он подмигивает. – Что привело тебя сюда, Корали?
– Эм… приятно познакомиться. Я учусь в магистратуре.
– И тебе повезло получить вот этого парня в ассистенты? – Он кивает на Холдена.
Я улыбаюсь, в основном потому, что Холден выглядит так, будто только что надкусил лимон.
– Что-то вроде того.
Тео смеется и толкает его локтем. Очевидно, они друзья, но контраст смешной. Тео выглядит так, как, по моим представлениям, выглядел бы талисман Калифорнии: наверняка сам ферментирует комбучу и дает имена своим доскам. Холден – человек в темном режиме. Но если Уэнсдей и Энид справились, значит, и эти двое смогут.
Я возвращаю внимание к учебникам, пока Тео кратко вводит Холдена в курс дела о Девушке С Загадочным Сыром. Нормальный разговор – без молекул, щелочности и латинских названий видов. В параллельной вселенной у меня бы порхали бабочки от вида Холдена, ведущего себя как не робот. В этой я избегаю зрительного контакта и разворачиваю шоколад.
Какао равно метилксантины плюс легкий толчок системе вознаграждения в мозге. Так что осуждайте биохимию, а не меня. Это доказательная стратегия выживания, спасибо.
Большая рука пересекает стол и совершает налет на контрольный перекус. Тео отламывает квадратик и присвистывает, когда шоколад тает у него во рту.
– Мне бы тоже понадобились сладкие взятки, если бы пришлось читать такое. – Он постукивает по моему открытому учебнику. – Холден, твоя студентка умная.
– Я знаю, – говорит Холден.
Я резко поворачиваю голову. Я… простите, что?
– Корали, верно? – спрашивает Тео, все еще улыбаясь. – Откуда акцент?
– Акцент?
– Ага. Этот мягкий напевный оттенок в речи.
– О. Эм, Канада.
Тео ухмыляется и угощается еще одним квадратиком.
– Безумно вкусно. – Он поворачивается к Холдену. – Тебе стоит попробовать снова. Вкусы меняются.
– Нет, спасибо.
Тео театральным шепотом наклоняется через стол, так близко, что мы почти дышим одним воздухом.
– Он ненавидит шоколад. Между нами, подозреваю, в детстве он продал вкусовые рецепторы за лишние очки интеллекта.
Я смеюсь – предательница – и смотрю на Холдена. Он наконец смотрит на меня. Для мужчины, настроенного против какао, его глаза – целое исследование этого оттенка: эспрессо по краю, ближе к центру – светлый мед. Вполне могут свести с ума девушку, которая любит шоколад.
– Я где-то читала, что люди, открыто ненавидящие шоколад, состоят в списке наблюдения ЦРУ, – говорю я.
Тео фыркает.
– И правильно. Это указывает на фундаментальный сбой в проводке. – Он кивает на Холдена, будто представляет улику номер один.
Вот. Уголок рта Холдена дергается вверх. Я это ловлю. Моя улыбка появляется сама собой – не столько потому, что Тео умеет шутить, хотя умеет, сколько из-за нового открытия: лимбическая система Холдена все-таки способна обработать шутку. Раньше я занесла такой исход в категорию нулевых.
Не поймите неправильно, я не жду всеобщей любви. Люди работают на разных частотах, не все ловят мою. Возможно – обидно, но возможно, – что Холден просто не совпадает со мной по волне. Раздражает другое: отказ даже попробовать. С первого дня – первой лекции, первого вопроса – он ведет себя так, будто мое присутствие загрязняет эксперимент. Большинство людей назвали бы меня тихой, если только не заговорить о морских науках. Раздражать одним видом – для меня что-то новое. И, пожалуй, даже осьминог не знал бы, как с таким обращаться.
Когда я снова поднимаю взгляд, событие с участием большой скуловой мышцы уже завершилось. Его лицо возвращается к базовой скуке, а красная ручка возобновляет патруль.
Мы с Тео продолжаем светскую болтовню, которую я, для протокола, всегда считала притворством. Люди просто делают вид, будто не ищут в Google странно конкретные вещи в три ночи. Но у него получается хорошо. За несколько легких реплик я узнаю, что он занимается морской инженерией, тоже работает над докторской и дружит с Холденом еще со времен бакалавриата. Его обаяние ровное, как отлив, мои плечи опускаются на пару сантиметров и чуть расслабляются. Оно почти заглушает ток, исходящий от угрюмого угла стола. Почти.
– Ты в этом году ассистируешь? – спрашивает он, постукивая большим пальцем по обертке моего шоколада.
– Не в этом семестре. Посмотрю в следующем.
– Умно. Ассистирование – худшая часть всей системы, если только ты не добиваешься постоянной ставки.
– Тебе не нравятся студенты?
Он пожимает плечами, задумавшись.
– Я не воспринимаю их как студентов. Скорее как коллег с вопросами. Моя работа – помочь им задавать вопросы лучше.
Я уже говорила, что он мне нравится? Потому что да.
Еще полчаса утекают, и я сдаюсь учебе, которой так и не занялась. Возможность вернется, мой календарь все равно не забит ничем, кроме учебы. Странно приятно сидеть рядом с Холденом и не получать выговор. Он со мной не разговаривает, не смотрит на меня и, если уж на то пошло, вообще никак не реагирует на мои слова. Но он здесь и терпит мое присутствие в своем воздушном пространстве. Пока это считается прогрессом. Если он будет моим ассистентом весь следующий год, я бы очень хотела, чтобы он не пытался отправить меня обратно в Канаду.
Вскоре рядом со мной на стул опускается долговязая вспышка оранжевого, синего и нелепо яркого желтого. Кай ставит латте у моего локтя, будто взятку, и тут же переключает внимание на двух ассистентов.
– Ого. Тейлор, сегодня места премиум-класса.
Мои щеки нагреваются до температуры второклассницы с жаром.
– Мы просто… делим стол. Это…
– О, я знаю, кто это. Тео Андерсон и Холден Уилкс.
Холден поднимает глаза, переводит взгляд с Кая на меня, словно пытается понять что-то совершенно мне недоступное.
– Я знаменит? – Тео откидывается на спинку стула и сцепляет пальцы за головой. – Откуда ты нас знаешь, если мы не твои ассистенты?
Кай повторяет его позу, ничуть не скрывая восхищения красивым мужчиной напротив.
– Да ладно. Все видели твой ролик с Эхукаи в прошлом году. Тот, где ты спас доску и камеру, а потом еще и удержался на волне. Половина моей лабораторной группы решила, что это монтаж. Честно, я удивлен, что ты еще и здесь учишься.
Тео смеется.
– А что, я не могу серфить и иметь мозги?
Кай рассматривает его, медленно отпивает кофе, который принес мне, и ухмыляется.
– Видимо, можешь.
Улыбка Тео смещается к другому, гораздо менее восторженному мужчине.
– А он? Он вроде не особо светится в серфинге.
– Это же Холден Уилкс, – говорит Кай с пожатием плеч, будто это полноценное предложение.
– Я прямо здесь, – бормочет Холден и снова снимает колпачок с ручки. Ручка замирает, потом опускается – одна четкая правка, поле аккуратное, как срезанный риф. Он вытаскивает из своей стопки зажим для бумаг и кладет его на разрозненные листы, которые я вытащила не глядя. – Потеряешь.
Я единственный человек в кампусе, который не знал его мифологии до того, как оказался с ним в одном пространстве? Судя по всему, да. Теперь я наблюдаю, как комната перестраивается вокруг него. Поддевки Тео становятся острее, будто он фехтует. Кай сидит чуть прямее. Холден продолжает отвергать внимание, словно разлитую жидкость, которую нужно сдержать: закрыть, выровнять, зачеркнуть, перевернуть. Его собственная версия «стать темным и высоким».
Когда мой маркер катится к его стороне, он останавливает его кончиком пальца и подталкивает обратно, не отрывая глаз от страницы.
– Спасибо, – говорю я.
Он коротко кивает.
Кай пускается в рассказ о своей смене, от которого мы с Тео хихикаем, а несколько человек, к сожалению, просят его говорить тише.
– Это всего мой второй день, да? Первый наплыв клиентов? Четыре Алекса. Я такой: «Алекс с овсяным?» – смеются все четверо. Пробую по первым буквам фамилий, и один парень говорит: «Там в приложении написано». А на экране – alex_420. Класс, очень помог.
Тео фыркает. Я давлюсь латте.
– Потом умирает принтер этикеток, и я пишу на мокром пластике маркером, явно для этого не предназначенным. Чернила тут же сползают. Я начинаю выкрикивать напитки по добавкам, как сумасшедший: «Большой карамельный, очень горячий, слишком много сиропа малины?» – и это вообще-то работает.
Холден, не поднимая глаз.
– Добавки вместо имен – стандартный вариант. Меньше совпадений.
Кай указывает на него пальцем.
– Видите? Нужен гений, чтобы понять. Короче, потом малыш высыпает в банку для чаевых горсть монет и забирает одну обратно, будто это банк. Менеджер ловит меня на смехе и ставит «на крышки». А «крышки» – это просто… крышки. Целый час.
На нас снова шикают. Кай ухмыляется.
– Но, эй, я выжил. Хотя теперь коллеги зовут меня «Алекс с Овсяным».
Холден смотрит на часы, и я, исключительно во имя науки, наблюдаю именно за этим. Сухожилия напрягаются, металл поблескивает, и сочетание предплечье плюс блестящая штука пускает по мне жар, как неисправная горелка Бунзена.
Он начинает собираться с той безупречной точностью, которую применяет ко всему: ручка закрыта, бумаги выровнены, стул задвинут, пока почти не касается стола.
– Я опаздываю на лекцию, – говорит он Тео.
Они встают, Тео одаривает нас улыбкой и дружелюбно машет. Холден бросает мне один-единственный, нечитаемый кивок – темные глаза не дают ровным счетом никаких данных – и идет следом.
Что ж. Могло пройти и хуже. Верно?
– Девочка, что ты ему сделала? – спрашивает Кай, провожая их взглядом через лабиринт столов.
– Что? Ничего. Просто… мне кажется, я ему не нравлюсь.
– Ну да, очевидно, – фыркает он.
Он видит мою реакцию и быстро добавляет:
– Но я слышал, он жесткий со студентами, так что, может, это не личное.
Я киваю, хотя видела его с другими людьми: никто не вручит ему Нобелевскую премию по теплоте и пушистости, но со мной все иначе. Холоднее. Будто он активно увеличивает расстояние, а не просто живет внутри него.
Как я уже говорила, мне не нужно, чтобы меня все обожали. Но это похоже на проблему, которую стоит определить, чтобы решить: сопротивляться или оставить как есть. Я случайно сделала что-то, что его задело? Или со мной изначально что-то не так? Я приехала сюда ради морской биологии, а не ради медленного академического погружения в панику.
И все же.
