Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)
Глава 11
Если еще хоть одна сволочь скажет мне «будь благодарна», я запихаю креветок в вентиляцию ее машины. Серьезно. Представляете, сколько времени придется выводить этот запах? Вот пусть посидят в этом ароматном аду и посмотрят, как быстро испарится их желание пичкать всех подряд своей благодарностью.
Я все понимаю – считается, что благодарность это благородно. Мать всех добродетелей, как говорил Цицерон или кто-то там еще. Но я сильно сомневаюсь, что римскому философу когда-либо приходилось разгребать мои личные проблемы, и уж точно уверена, что он не делал этого при девяностопятипроцентной влажности.
И вообще, для справки: я благодарна. Искренне. Почти за все и всегда. На прошлой неделе я чуть не расплакалась из-за сэндвича. И это совсем не преувеличение – женщина в закусочной умудрилась так идеально поджарить хлеб и расплавить сыр, что я сказала ей спасибо раз пять, не меньше. Я из тех людей, кто пишет преподавателям благодарственные письма за отзывы, которые мне совсем не хотелось слышать.
Я благодарна за то, что нахожусь здесь, в университете, о котором раньше мечтала как о чем-то недосягаемом, словно он на Луне. Я благодарна за мозги в моей голове – они прошли долгий путь с тех пор, как были размером с горошину. И я благодарна людям, благодаря которым я не теряю связь с собой. Моим родителям, которые присылают мне с восточного побережья размытые, но такие теплые фотографии рассветов. Блайт, которая то появляется, то исчезает в моих входящих с советами, мемами и редкими экзистенциальными воплями. И моим друзьям – ну, они мое стихийное бедствие. Шумные, верные и именно такие, какие мне нужны.
Я даже благодарна за ту боль, которую Холден причинил мне в прошлом месяце, когда я в минутном порыве самосохранения прижала его к стенке в его кабинете. Потому что, как бы больно тогда ни было, все эти сомнения и надежды наконец прекратились. Он обозначил границы четко, остро, как осколок стекла, и с тех пор тянуться больше не к чему. И как ни странно, эта определенность принесла облегчение. В голове освободилось место для всего остального: учебы, лаборатории, диплома, друзей. Для жизни, проще говоря.
С тех пор он дважды пытался поговорить со мной об этом. Сказал, что жалеет о том, как все высказал. Сказал, что я должна поверить: это для моего же блага. Все это было произнесено в его фирменной манере – взвешенно, сдержанно, полунамеками. Будто он надеялся, что я расшифрую подтекст, который он не мог озвучить. На лице ни мускул не дрогнул, но глаза... глаза выдавали его с потрохами. Живые. Горящие. Но оба раза я ответила ему одно и то же: он прав, и мне жаль, что я поставила его в такое положение.
И я говорила искренне. Он мой куратор. Есть правила. Границы. Линии, которые не должны стираться. На нем и так слишком много ответственности: он лучший друг Тео, бывший парень Саммер и главный гений университета. Конечно, есть вещи, которые он просто не может себе позволить. Так что да, я правда жалею, что ворвалась к нему в кабинет, промокшая до нитки и на грани истерики, пытаясь разобраться в ситуации, которую сама же и придумала из обрывков и иллюзий. Мне нужен был ответ. Он мне его дал.
Стало ли от этого легче находиться с ним рядом? Ни капли. Напряжение все так же бьет наотмашь, стоит ему войти в комнату. Я все еще не могу не следить за движением его плеч или за тем, как звучит его голос, когда он произносит «грудной плавник» так, словно это строчка из стихотворения. Я все еще думаю о нем больше, чем следовало бы.
Но теперь я держу это при себе. Это только мое. Маленькая, безобидная тайная боль наедине с собой. Мы поймали свой ритм – четкий, профессиональный, эффективный. Вопросы по науке, ответы по науке. Вежливые кивки в коридорах. Ну и, ладно, редкие взгляды на его бицепсы, пока он смотрит в другую сторону.
Главное – прогресс, а не совершенство. Верно?
Так что нет – сегодняшние фантазии о мести с запахом тухлых креветок никак не связаны ни с Холденом, ни с учебой, ни с этим островом, ни с кем-либо из его обитателей. Они полностью связаны с Деймоном. С тем, какой блеклой стала его кожа, как вяло он отреагировал на детальки лего, которые я принесла, или на пластиковые трубы, из которых его обычно не вытащишь. Эта неподвижность. Это полное отсутствие любопытства.
Я заметила это, как только вошла сегодня утром в лабораторию после трех дней отсутствия. Что-то было не так.
Когда я спросила парня, работавшего у аквариума, не заметил ли он чего-нибудь странного, он едва оторвался от своего блокнота: – Разве осьминоги живут не месяцев восемь? – а затем, словно это все объясняло, добавил: – Нам вообще повезло, что он еще жив. Радоваться надо.
Радоваться. Быть благодарной.
Ну уж нет. Обыкновенные осьминоги вроде Деймона могут жить от двенадцати до пятнадцати месяцев, а ему еще и десяти нет. Он не должен так угасать. Не должен... уходить в себя.
Я проверила все. Качество воды, его щупальца – никаких повреждений. Никаких признаков паразитов или травм. Ничего очевидного. И от этого становилось только хуже.
Я пообещала Деймону, что вернусь, и выскочила за дверь. Именно поэтому сейчас я перешагиваю через две ступеньки, поднимаясь на кафедру морской биологии, и сердце у меня колотится так, что Холден тут совершенно ни при чем – все дело в маленьком, умном, скользком существе, которое стало значить для меня гораздо больше, чем я могла себе позволить.
Кай отвечает почти мгновенно, как он всегда делает, даже когда занят: «Я на Моку-о-Лоэ, собираю данные, соррриии :-(»
Я смотрю на экран, и сердце ухает вниз. Точно. Я же знала. Он говорил об этом в начале недели. Я просто не связала это с сегодняшним днем.
Ладно. Хорошо. Если не Кай, тогда...
Я подхожу к кабинету доктора Кимберт, дыхание перехватывает, я заношу руку, чтобы постучать – и замираю на полпути.
Ее тоже нет.
Эта мысль тяжелым комком оседает в желудке. Не помню точную причину – то ли полевые исследования, то ли конференция, – но я точно краем уха слышала, что на этой неделе приемные часы у нее сократили. И вот я стою здесь с поднятой рукой как полная идиотка.
Я выдыхаю и прижимаюсь лбом к холодной двери. На выдохе дыхание срывается. Я не плачу. Но могла бы. Честное слово, могла бы.
Потому что дело не только в Деймоне.
Дело в том, кем он стал для меня – островком стабильности, простоты и тепла. Когда в этом семестре все пошло наперекосяк, он оставался единственной константой в моей жизни. Единственным существом, которое никогда не судит, не уходит и не требует от меня быть кем-то другим – только самой собой.
И вот теперь с ним что-то случилось. Что-то, что я не умею исправлять.
Раньше я говорила людям, что Деймон напоминает мне, ради чего я вообще сюда приехала. Но это лишь часть правды. Еще он напоминает о том, каково это – быть кому-то нужной. Приходить каждый день и знать, что это имеет значение, пускай даже для одного маленького смышленого цефалопода.
Не то чтобы я ждала, что люди – или осьминоги – остаются навсегда. Я не наивна. Я выросла у моря. Я знаю, как легко люди уходят. Знаю, каково это – провожать взглядом уходящие из гавани корабли и видеть, как они возвращаются без кого-то из команды. Мне знакома эта тихая жестокость, когда с тобой прощаются, не произнося ни слова.
Но Деймон никогда не уходил. Ни когда аквариум забывали закрыть, ни когда в лаборатории было шумно. Ни даже когда я слишком уставала, чтобы поговорить с ним.
Он всегда был... просто рядом.
И я не знаю, как пережить такую потерю и не сломаться внутри.
Я сползаю по стене и сажусь прямо на пол у двери кабинета, подтянув колени к груди и крепко обхватив их руками, будто пытаясь физически удержать себя от того, чтобы не развалиться на части.
Я не готова его отпустить. Только не сейчас.
Сделав несколько глубоких вдохов, я поворачиваю голову налево и смотрю вдоль коридора, туда, где золотые таблички сменяются серебряными.
Холден может быть у себя.
Он мог бы помочь. Он уже помогал – столько раз, что не сосчитать: и с дипломом, и с экспериментами над Деймоном. Ему не плевать на науку, даже если она намертво переплетена со мной. И он умный. Сука, он всегда такой умный. Если кто и сможет быстро во всем разобраться, то только он.
Но в прошлый раз, когда я точно так же стучалась к нему в дверь, я была на грани срыва. Чуть не рыдала из-за каких-то гипотетических глупостей. До ужаса похоже на дежавю: тот же коридор, тот же дрожащий голос, только повод для разбитого сердца другой. На этот раз из-за моллюска.Пожалуйста, помоги мне, Холден. Знаю, у меня опять истерика, но сейчас дело вообще не в тебе.
И все же ради Деймона я пойду на это. Перешагну через неловкость. Через уязвимость. Я постучу снова.
Я поднимаюсь, оторвавшись от пустой двери доктора Кимберт, и направляюсь в конец коридора. Я уже почти подхожу к кабинету Холдена, как вдруг знакомая мелодия заставляет меня застыть на месте – из соседней комнаты тихо доносится «Brazil» Деклана Маккенны.
Я узнаю ее мгновенно.
Это же плейлист Майи, тот самый микс для калифорнийских серферов. Она записала его для Тео две недели назад, когда Алана позвала его к нам на ужин.
Точно. Кабинет Тео как раз по соседству. Я никогда не обращалась к нему за помощью – Холден ясно дал понять, что морская биология вообще не по части Тео, – но сейчас эта музыка немного успокаивает натянутые нервы. А Тео... Тео кажется безопасной гаванью.
Я делаю шаг в сторону и легонько стучу в открытую дверь.
– Да! Заходи! – отзывается он.
Я переступаю порог, и его красивая улыбка гаснет, стоит ему меня увидеть. Он быстро оглядывает мое лицо, и на смену улыбке приходит знакомое выражение – мягкая, тревожная хмурость.
– Корали? Что случилось?
Он выключает музыку и в два широких шага пересекает комнату. Его ладонь мягко ложится мне на плечо, возвращая к реальности.
Я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядом. Его темно-синие глаза внимательно изучают меня. От этой тихой заботы в его взгляде у меня щемит в груди.
– Я... извини, что отвлекаю, – шепчу я. – С Деймоном что-то не так. С осьминогом из третьей лаборатории.
– Я знаю, кто такой Деймон, – говорит он, хмурясь еще сильнее.
– Знаешь?
– Конечно. Холден всегда... – он осекается, а затем слегка сжимает мое плечо. – Что с ним?
– Он побледнел. Ни на что не реагирует. Даже к лего не прикоснулся, которое я утром положила в аквариум.
На последних словах голос перехватывает. Я часто моргаю. Черт возьми, я не собиралась плакать из-за этого, но, кажется, сейчас расплачусь.
Тео не колеблется ни секунды. Он притягивает меня к себе и крепко обнимает за плечи, утыкаясь подбородком мне в макушку.
От него пахнет солнцезащитным кремом, чистой одеждой и каким-то цитрусовым мылом. Такой запах всегда внушает надежду, что все будет хорошо, даже когда все катится к чертям.
– Что ты уже проверила? – тихо спрашивает он.
– Все. Температуру воды, щелочность, аммиак, нитраты. Осмотрела щупальца, глаза – все чисто. Никаких видимых причин, но ему плохо.
Он медленно кивает, все еще не выпуская меня из объятий. Затем чуть отстраняется, чтобы снова заглянуть мне в лицо.
– Я, конечно, не спец по морским гадам, – говорит он с виноватой полуулыбкой. – Но... ты у профессоров спрашивала?
– Те, кто действительно знает Деймона, сегодня уехали, – отвечаю я. – Я думала пойти к Холдену, но...
Тео снова кивает, будто понимает все без слов – и то, что я сказала, и все, о чем промолчала.
– Его тоже нет. Но я напишу ему, – произносит он. – А пока пойдем проверим твоего приятеля. Скинем Х фотки, может, он что подскажет.
Мне хочется спросить, где Холден. Почему Тео так уверен. Но я молчу. Сейчас мне просто нужен кто-то надежный рядом. Кто-то, кто не станет расспрашивать, почему у меня так тяжело на душе.
Он достает телефон и уже вовсю строчит сообщение. Я пристраиваюсь рядом, и мы вместе идем в сторону лаборатории.
Все мои мысли сейчас только об аквариуме – и об умном, скрытном существе, которое ни разу меня не подвело.
Спустя полчаса Тео уже отправил Холдену фотографии и подробный отчет о состоянии Деймона. Мы еще раз перепроверили все показатели в аквариуме, и, к моему удивлению, Тео – благодаря своему инженерно-океанологическому образованию – подсказал пару возможных регулировок, о которых я даже не думала. Деймону пока не стало сильно лучше, но, когда Тео опустил руку в воду, одно из щупалец осьминога мягко обвилось вокруг его пальцев, проявляя любопытство. Совсем чуть-чуть, но это уже хоть что-то. Я позволила себе улыбнуться.
На протяжении всего этого кошмара Тео оставался моим островком спокойствия – собранный, невозмутимый и предельно сосредоточенный. Он говорил мне, что записывать, что фотографировать, и сверялся со своим внутренним списком задач так, словно проделывал это сотню раз. Было странно, в самом хорошем смысле, видеть его таким. Его привычная расслабленная энергетика серфера никуда не делась, но теперь в ней чувствовалось что-то более острое – дотошность и методичность.
И теперь я поняла, почему его кабинет находится рядом с кабинетом Холдена. Он здесь не просто ради классной атмосферы и составления плейлистов. Тео – настоящий профи.
На лабораторном столе завибрировал его телефон. Тео бросил взгляд на экран, а затем на Деймона, который все еще держался за его палец. – Можешь посмотреть? Это, скорее всего, Холден, – кивнул он на разблокированный экран.
Я села на столешницу, взяла трубку и открыла сообщения. Это действительно был Холден. Целый поток сообщений – где-то коротких, где-то детальных. Я прокрутила назад, чтобы найти первое, но случайно зацепила взглядом самый конец их предыдущей переписки.
Я просто не могу выбросить ее из головы, Тео.
Эти слова отозвались где-то глубоко в груди, заставив все внутри замереть на долю секунды. Кого? О ком он не может перестать думать? И почему мне кажется, будто земля только что ушла у меня из-под ног?
Но я не позволила себе скатиться в панику. Не сейчас. Не тогда, когда Тео сидит на корточках перед аквариумом и тихонько шепчется с Деймоном, прямо как я, когда никого нет рядом. Я заставила себя вернуться к делу.
– Ну, и что он пишет? – спросил Тео, не отрываясь от аквариума.
– Эм... – я сглотнула и пробежала глазами свежие сообщения. – Говорит проверить общую температуру в лаборатории, а потом журнал посещений – узнать, кто последним занимался Деймоном.
Тео кивнул, а я продолжила читать.
Холден писал, что стоит разыскать последних нескольких человек, работавших у аквариума, на случай, если кто-то забыл продезинфицировать руки или занес какой-то новый элемент, не отметив это в журнале. Разумеется, блестящая идея.
Но тут я увидела последнее сообщение.
Как там Корали держится? Если ей совсем плохо, я могу приехать через час.
Я просто... замерла. Дыхание перехватило, пульс замедлился, а затем разом подскочил. В комнате ничего не изменилось, но у меня возникло ощущение, будто мир стал другим. Словно я шагнула в какую-то иную версию настоящего.
Тео заметил мою заминку. Он подошел, мягко забрал телефон из моих рук и вчитался в экран. На его лице медленно расплылась лукавая ухмылка.
Он посмотрел на меня с нескрываемым поддразниванием.
– Хочешь, отвечу, чтобы приезжал?
Я слишком быстро покачала головой.
– Нет. Нет, не нужно.
Я могу принимать его советы. Могу принимать его гениальность в сообщениях и на лекциях, его холодную логику, его потрясающие теории – до тех пор, пока все это остается на расстоянии. Но если бы он вошел в эту дверь прямо сейчас, я не уверена, что не расклеилась бы по новой. И не потому, что с ним становится легче. Вовсе нет. Он меня злит, заставляет слишком много думать, сомневаться в себе и в каждом чувстве, которое я, как мне казалось, уже аккуратно разложила по полочкам.
Он скорее сбивает меня с толку, чем утешает. Но каким-то образом, каким-то непостижимым образом, он все равно остается тем, к кому я тянусь против собственной воли.
Он не константа. Не как Деймон. Холден не из тех, кто просто остается. Он из тех, кто не отпускает. Непроходящая боль. Искра, которая не разгорается, но и гаснуть отказывается. Каждый раз, когда мне что-то было нужно, он оказывался рядом – не так, как я просила, не так, как мне хотелось. Но оказывался. На пляже. В лаборатории. На каждом крутом повороте он всегда маячил где-то на периферии.
Тео выжидающе приподнял бровь, быстро набрал что-то на телефоне – по всей видимости, ответ Холдену – и поднял на меня внезапно серьезный взгляд.
– Корали, – произнес он, – можно я скажу вещь, о которой ты совершенно не просила?
– А... я могу отказаться?
Он усмехнулся и покачал головой.
– Неа. Вопрос был чисто из вежливости.
Я вздохнула, уже внутренне готовясь к удару. Он сел напротив меня, уперевшись локтями в колени, его взгляд был мягким, но пристальным.
– Я давно дружу с Холденом, – начал он.
Я кивнула, не понимая, к чему он клонит, но заранее подозревая, что разговор мне не понравится.
– И за все это время я видел, как сильно он умеет переживать. За людей. За работу. За семью. За меня. А теперь и за тебя. И вот в чем штука... – Тео слегка подался вперед. – Когда Холдену не плевать, он не умеет чувствовать наполовину. Он изводит себя до изнеможения. И в такие моменты у него срабатывает один-единственный инстинкт – сделать так, чтобы больше никто под этот удар не попал.
Я захлопала глазами, пытаясь переварить услышанное.
– Он не умеет это показывать, – продолжил Тео уже тише. – Но он чувствует гораздо больше, чем думает большинство людей. Просто... он носит это в себе по-другому. Это тихое, глубокое и очень запутанное чувство.
Я открыла было рот, но он мягко остановил меня, качнув телефоном.
– И я не прошу тебя прощать его или резко пытаться понять, как устроены его мозги. Просто знай: он отталкивает тебя не потому, что ему все равно. Он отталкивает тебя именно потому, что ему не все равно.
У меня вырвался тихий смешок, усталый и сухой.
– В этом нет никакого смысла.
Тео беспечно пожал плечами.
– В поведении Холдена вообще мало смысла. Это, так сказать, идет в комплекте с ним самим.
– Я просто... – я осеклась, не зная, как выразить свои мысли. – С ним так тяжело что-то понять.
– Знаю. – Он выдержал паузу. – Но я именно это и пытаюсь объяснить. Он закрывается не от жестокости или безразличия. Он осторожничает. Слишком осторожничает. И это часто выходит ему боком.
Я посмотрела на Тео, на искреннюю доброту на его лице, и поняла, что он не пытается работать свахой или принимать чью-то сторону. Он просто переводил мне Холдена Уилкса настолько точно, насколько вообще возможно перевести этого человека.
– Спасибо, – вымолвила я наконец. Тихо.
– Меня не за что благодарить. – Тео усмехнулся и поднялся на ноги. – Просто держи это в голове. На случай, если в следующий раз он опять скажет что-то такое, от чего ты почувствуешь себя как перед глухой стеной.
Я улыбнулась ему, и он ответил мне своей легкой, мальчишеской улыбкой. Его телефон снова пискнул, он глянул на экран, и его улыбка стала еще шире. Но в этот раз показывать ответ Холдена он не стал.
Вместо этого он протянул мне руку.
– Как насчет того, чтобы перекусить, вернуться сюда и опробовать советы Холдена? Посмотрим, сможем ли мы вернуть Деймона к его обычному состоянию мелкого вредителя.
Я замялась, не желая оставлять Деймона даже на несколько минут. Но в конце концов взялась за его руку и спрыгнула со стола.
– Было бы здорово. Но... в лабораторию нельзя приносить еду.
Он замер в дверях и обернулся, округлив глаза в притворном возмущении.
– Ты всегда такая правильная?
– К сожалению, да.
Он фыркнул, качая головой.
– Ну ты и чудила.
От того, как он это сказал – по-доброму, шутливо и так привычно, – в груди разлилось какое-то легкое, теплое чувство. Точно так же это говорили Майя или Сорен.
Смеясь, мы вышли в коридор. И я поймала себя на мысли, что уже жду возвращения – чтобы испробовать все, что предложил Холден, чтобы посмотреть, как Тео устроится на корточках возле аквариума, делая это нашим новым ритуалом, и чтобы, возможно, увидеть, как к коже Деймона возвращаются прежние яркие краски.
И внезапно мне расхотелось пихать креветок в чью бы то ни было вентиляцию. Потому что я была благодарна. За надежность Тео. За Деймона, который все еще держится из последних сил. И за Холдена, который в своей этой невыносимой, сложной манере снова оказался рядом.
Как и всегда.
Глава 12
В дни, когда мне кажется, что я здесь чужая, я вспоминаю про морских блюдечек. Они намертво прирастают к одному и тому же месту, удерживаясь в ямке, которую сами же выскоблили в камне, и ждут прилива. Мне тоже можно быть таким блюдечком. А еще мне можно двигаться дальше.
Но сегодня я выбираю остаться на месте.
Я натягиваю темно-синюю футболку, в которой кожа всегда кажется чуть более загорелой, чем на самом деле, и мягкие хлопковые шорты. Наряд не самый закрытый – голые ноги, немного виден живот, – но по соотношению комфорта и уверенности в себе это проверенный вариант. Собираю волосы в небрежный пучок, позволяя кудрям торчать как попало, и закидываю на плечо любимый холщовый шоппер. В него упакован мой привычный набор для успокоения: потрепанные от частого чтения книги, маркеры и та самая гелевая ручка, которая всегда пишет идеально гладко.
Я проскальзываю на свое законное место в аудитории курса БИОЛ 403, прямо рядом с девчонкой, которая ставила эксперимент с китовым жиром – недавно я узнала, что ее зовут Эмма. Все это, такое мелкое и намеренное, – часть ритуала по созданию моей собственной домашней ямки. Что-то надежное, за что можно уцепиться, когда вокруг штормит.
А штормило в последнее время знатно. Вчерашний день незаметно перетек в ночь: мы с Тео испробовали все советы Холдена, и не только их, пытаясь понять, что происходит с Деймоном. Мы даже подали официальный запрос, чтобы его осмотрел университетский ветеринар-океанолог, но бюрократия – штука медленная, и даже Тео выглядел взвинченным из-за всей этой бумажной волокиты.
Деймону вроде и не хуже. Он просто… словно замер. Стал тише, чем обычно. И из-за этого во мне поселился постоянный, глухой страх, от которого никак не получается избавиться.
Так что да. Сегодня я держусь за то, что мне знакомо. Пускай привычная обстановка защищает меня, пока все остальное крутится где-то поодаль. Я цепляюсь за порядок, который могу контролировать, в то время как весь остальной мир – отчеты, наука, ожидание – вращается сам по себе.
Я не жду прилива. Но если он придет, я встречу его здесь. Словно приросшая к камню.
Эмма как раз вовсю рассказывает, что косатки якобы используют лососей вместо шляп – да, именно вместо шляп, – когда сзади до меня доносится знакомый запах. Сосна и дождь. А мгновением позже раздается голос доктор Кимберт.
– Внимание. Кажется, на этот раз я могу быть совершенно уверена, что мои слова приведут вас в восторг, – она объявляет это так, будто мы и так не ловим каждое ее слово, словно первокурсники – возможность получить автомат.
Она выходит к доске, а за ней, возвышаясь как какой-то академический Посейдон, шагает Холден. Тот самый, который пахнет сосной и дождем.
Стоит мне его увидеть, как я тут же выпрямляю спину. Он молчит и, как всегда, держится чуть в стороне от центра внимания, наполовину в тени, наполовину контролируя ситуацию. Рукава его рубашки закатаны до локтей. В животе привычным рефлексом завязывается узел.
Доктор Кимберт обводит аудиторию взглядом, выдерживая паузу ровно столько, чтобы подогреть интерес, и продолжает:
– Мистер Уилкс только что ввел меня в курс дела касательно вашей работы над дипломами, лабораторных исследований и, для самых амбициозных, первых полевых данных.
– И сегодняшний день особенно важен. Потому что совсем скоро мы выясним, кто из вас по-настоящему предан делу… а кто, скажем так, просто зря коптит небо.
По залу пробегает волна недоумения. Эмма рядом со мной напрягается. Кто-то позади нас кашляет. Я перевожу взгляд на Холдена и успеваю заметить, как у него вырывается тихий смешок – едва слышный, ненавязчивый, но вполне отчетливый.
Я выгибаю бровь, красноречиво глядя на него: «Серьезно? Это у нас теперь такие педагогические методы?»
Но он лишь отвечает на мой взгляд с невозмутимым спокойствием, и только уголок его рта едва заметно дергается вверх, будто вся эта ситуация его слишком уж забавляет. Он продолжает ухмыляться. И не отводит глаз.
Холден едва заметно, сдержанно кивает в сторону профессора. Его обжигающе-темный взгляд по-прежнему прикован ко мне, и мне требуется пара секунд, чтобы понять: доктор Кимберт все это время продолжала говорить.
– …нельзя ждать от вас решения практических задач, если вы не бывали в полевых условиях, – произносит она. – Именно поэтому я возьму семерых из вас на Галапагосские острова на целую неделю для проведения полевых исследований в одном из самых известных охраняемых морских заповедников на планете.
Воздух вырывается из моих легких с резким, громким выдохом, который разносится по всей аудитории. Я вскидываю руку, чтобы зажать рот, но слишком поздно – судорожный вдох уже не скрыть. Его услышали все.
Этот университет? Он и так был пределом мечтаний. Деймон? Мечта, которую я все еще могу удерживать, по крайней мере, пока. Но эти острова? Они возглавляли список моих научных желаний с той самой секунды, как я получила стипендию. Раньше я засыпала, читая статьи об восстановлении коралловых рифов и спасении вымирающих видов именно в той части Тихого океана.
Доктор Кимберт называет это место «одним из» известных заповедников в мире, но я-то знаю правду. Оно самое известное. Можно сказать, колыбель теории эволюции. И теперь до него рукой подать.
Я инстинктивно смотрю на Холдена – ищу на его лице подтверждение, хоть какую-то опору в реальности. Если он скажет, что все это правда, я поверю. Похоже, именно им он для меня и стал. Моим главным доказательством, у которого к тому же чертовски красивая линия челюсти.
Он смотрит на меня – пристально, не отрываясь, – и по его лицу разливается едва заметная улыбка, которая начинается в глазах и слегка приподнимает уголки губ. В этом взгляде сквозит мягкое, понимающее лукавство, будто он видит, как в моей голове взрываются нейроны, но предпочитает не произносить ни слова.
Доктор Кимберт коротко смеется, отчего ее прямые плечи вздрагивают.
– Что ж. По крайней мере, одна из вас, похоже, понимает, насколько это редкая возможность.
Мои щеки вспыхивают. Вокруг тихонько посмеиваются однокурсники, но мне плевать. Просто плевать, ведь все это происходит наяву.
– Семь человек, – продолжает она, – это немного, я знаю. Но больше мне не позволяют разрешения. Какую-то часть поездки я проведу с вами, а сопровождать группу будет мистер Уилкс. Для него это будет уже вторая поездка на острова.
Второй. Раз.
Месяц назад я обвинила Холдена в том, что весь мир лежит у его ног, но никогда еще я не чувствовала вес этих слов так отчетливо, как сейчас, когда поняла, что он уже исполнил эту мою мечту.
Доктор Кимберт проводит следующий час за подробным разбором исследовательского проекта – объясняет, как это можно связать с нашими дипломными работами, какие данные мы будем собирать и какие полевые методы нам придется подтянуть. Она не приукрашивает условия. Жилье будет тесным, работа – изнурительной, а требования – высокими. Звучит изматывающе.
И одновременно – как мечта.
Эмма рядом со мной не перестает улыбаться во весь рот.
– Слушай, ты представляешь, если мы обе поедем?
Ее восторг заразителен, и я улыбаюсь в ответ, поддавшись этому мимолетному ощущению чуда, – пока на нас не падает знакомая, нежелательная тень.
Какой-то парень прислоняется к соседнему сиденью и качает права, скрестив руки на груди. От него так и веет тем самым самодовольством, которое отравляет жизнь женщинам на технических факультетах с начала времен. Он медленно оглядывает нас обеих и останавливает взгляд на Эмме, приподняв бровь.
– Пф. Вы что, прослушали? Она же сказала, что поедет только четверть группы.
О, отлично. Кольт два-ноль. Или это Малькольм три-ноль? Я уже сбилась со счета, сколько здесь этих агрессивно-посредственных мужиков, которые путают высокомерие с умом. Он идеально вписывается в этот типаж.
– Я уверена, она все расслышала, – произношу я обманчиво ласковым тоном. – А ты сам не прослушал, что для этого нужен опыт дайвинга? А то мне почти наверняка показалось, что на прошлой неделе я видела тебя на пляже в неоновом надувном круге, Брэд.
Эмма давится смехом, а я награждаю Брэда, как мне кажется, испепеляющим взглядом, хотя прекрасно понимаю, что сейчас больше похожа на слегка оскорбленную белку. И все же таких, как Брэд О’Хара, нужно ставить на место – как минимум в учебе.
Он выпрямляется во весь свой – к несчастью, немаленький – рост, и моя спесь слегка улетучивается. Никогда еще мои сто шестьдесят сантиметров не казались мне таким досадным недоразумением.
Но я не отступаю. Не тогда, когда он пытается растоптать нашу радость, будто она ничего не стоит. Я задираю подбородок и мысленно упираюсь ногами в землю. Если он хочет поиграть в гляделки, я готова.
Вот только мне не приходится. Потому что между нами вырастает еще более высокая и широкая тень.
Мне даже не нужно смотреть. Никто больше не заставляет мою нервную систему так реагировать. Никто больше не умеет делать воздух тяжелее одним лишь своим появлением.
– Все в порядке? – голос Холдена звучит тихо, ровно, но при этом заполняет собой все пространство. Руки у него в карманах, но в том, как он на нас смотрит, нет ничего непринужденного. Когда я наконец поднимаю глаза, он смотрит прямо на меня. Затем переводит взгляд на Эмму. Потом на Брэда.
– Да. Брэд как раз собирался оставить нас в покое, – чеканю я холодным, уверенным тоном, пытаясь подражать Холдену.
И в то же мгновение вся спесь, за которую держался Брэд, испаряется. Его просто раздавило одним лишь присутствием Холдена – ну и, возможно, моим взглядом тоже.
– Вот и отлично, – произносит Холден ровно, но с абсолютной финальной точкой в голосе. – Тогда советую вам всем заняться своими делами.
Мы уже собираемся уходить, но он останавливает нас резким щелчком пальцев. И стучит себя по подбородку, будто только что о чем-то вспомнил.
– Ах да, мистер О’Хара?
Брэд оборачивается, медленно и уже настороженно.
– Я слышал, в магазинах АВС продаются отличные надувные круги. Те, что с пальмами, особенно милые.
Тон у него убийственно сухой. Лицо – непреклонное.
Брэд заливается краской. Самой настоящей пунцовой краской. Он бормочет что-то невнятное и стремительно уходит, и хотя я готова признать, что на самом деле в тот день на пляже у него, скорее всего, не было никакого круга… сказать это было чертовски правильно. Может, малость мелочно. Но как приятно. Я могла бы проявить мудрость и быть выше этого, но где тогда брать серотонин?
