Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
Я не знаю, какое место он занимает в моей жизни. Я знаю только то, что его силуэт уже навечно в нее впечатан.
Глава 17
Полевые исследования умеют обнажать душу. Перестаешь притворяться, будто что-то контролируешь. Промокнешь, обгоришь на солнце, тебя искусают москиты, зато чувствуешь себя живее, чем когда-либо в лекционной аудитории.
Именно такими и выдались последние четыре дня. После лихорадочного сна, нашего дня наедине с Холденом в бухте Бакланов, мы наконец занялись тем, ради чего сюда приехали: собирали данные, закладывали трансекты, переставали чувствовать ноги после трех часов в гидрокостюмах и мучительно вспоминали, что океану плевать на наши графики, каким бы красивым ни был план погружения.
Наш первый дайв это наглядно доказал.
Формально протокол соблюдали все. Животных никто не трогал. Нарочно никто никуда не лез. Но восторг умеет ломать строй. Людей уносило течением. Головы дергались на каждое движение. Контроль плавучести стал… скорее несбыточной мечтой. В какой-то момент Матео едва не забил на группу окончательно, решив подружиться с рифовой акулой, что Холден, в отличие от самого Матео, совсем не счел милым.
К моменту подъема на поверхность Холден был в ярости – той тихой, ледяной ярости, когда не кричат, но бьют словами больнее любого крика.
– Изучать вид, который не встречается больше нигде в мире, – это значит видеть чудо, настолько уникальное, что оно кажется вымыслом, – произнес он, стягивая гидрокостюм до пояса и резким движением швыряя маску в лодку. – Я понимаю, вы в восторге. Но это не вымысел. Это эволюция. Это изоляция. Это тысячелетия давления и адаптации. А сейчас вы просто тратите время впустую. Что в полевой работе – лишь вежливое обозначение провала.
За этим последовала пятиминутная нотация о цене полевых исследований – логистической, финансовой, этической. О том, что эти погружения стали возможны благодаря грантам, разрешениям и связям ученых, чьи имена нам явно не стоит позорить, ведя себя как туристы с разинутыми ртами. Что это не отпуск, а привилегия.
Хочется верить, я была одной из немногих, кто держал голову под водой ради дела – сосредоточенно, методично, помня, что мы здесь не глазеть по сторонам, а фиксировать. Наблюдать, анализировать и вносить свой вклад. Наверное, помогло и то, что у меня уже случилось личное знакомство и с морской фауной, и с Холденом в гидрокостюме, а это здорово сбивает спесь от новизны.
И все же я понимала его злость. Натурные исследования требуют странного сочетания точности и покорности – ты следуешь правилам, но океаном не командуешь. И когда находишься в таком месте, как Галапагосы, где каждая секунда под водой может открыть то, что еще даже не описано в науке, концентрация – это не просто важно, это обязанность.
Так что да, Холден свирепел. И да, кое-кто из нас это заслужил. Но за этой резкостью и академическим перфекционизмом, как мне кажется, крылось то, как сильно его задело, с какой легкостью люди забыли, где находятся.
Это живая система с правилами постарше наших карьер. Она охраняется не просто так. Она священна для науки самым неромантичным образом: потому что она редкая, уязвимая, и у нас нет бесконечного количества попыток, чтобы сделать все правильно. И он относится к ней именно так.
На следующий день и после него все пошло лучше. Оборудование не капризничало. Данные выходили чистыми. Никто не пытался покормить с рук мурену. Мы, о чудо, делали то, зачем приехали, – документировали, наблюдали, собирали, вносили вклад.
Каждый вечер мы тащились обратно в лагерь, как стая промокших академиков, половина из которых светилась от восторга, а вторая слишком устала, чтобы связывать слова в предложения. Ужин всегда был горячим и простым, мы съедали его с обгоревшими лицами и растрепанными ветром волосами под гул ламп в общей палатке. Потом исчезали, один за другим, в хижинах – отбой наступал еще до того, как на небе до конца проступали звезды.
Холден никогда не ходил обратно со мной. Большинство вечеров, когда я открывала дверь хижины, он все еще торчал у палатки со снаряжением или вовсю спорил с кем-то из гидов. Когда я просыпалась, его уже не было, а постель была аккуратно заправлена, словно он и не спал вовсе.
Может, дело в профессионализме. Может, он пытался дать мне личное пространство самым уважительным, хирургически точным способом. Но если честно, это казалось дистанцией ради дистанции. Будто он пытался перечеркнуть ту близость, что возникла между нами среди приливных бассейнов и морских львов. Будто притвориться, что ничего не было, проще, чем разобраться, что все это значило.
Это ранило. Тихо, так, чтобы я ничем себя не выдала. Потому что я думала, что, может, совсем чуть-чуть, мы нашли какой-то компромисс. Что-то невысказанное, но общее. Что-то настоящее. А теперь я даже не уверена, помнит ли он это так же, как я.
И что хуже – я боюсь, что помнит.
Единственное, что спасало меня от мыслей по кругу и от строптивого органа, качающего кровь и устраивающего сейчас бунт во имя Холдена Уилкиса, – это, без сюрпризов, наука. Почти десять лет я строила свою жизнь вокруг всего, что процветает при солености в тридцать пять промилле, и пробуждение здесь, на этом острове, с мыслью, что я сейчас нырну в те самые воды, на которые Дарвин когда-то смотрел с таким же трепетом, заставляло кровь бежать быстрее.
Да, от Холдена никуда не деться. Его тело – раздражающе рельефное, вечно загорелое, в гидрокостюме или без – имело дурную привычку возникать именно там, куда падал мой взгляд. И все же. Здесь проще сосредоточиться. Проще, чем на занятиях, где близость кажется наказанием, а необходимость притворяться душит так же сильно, как все невысказанное между нами.
Сегодняшний день не стал исключением. Утро мы провели на Короне Дьявола, том самом месте погружения, где работали последние несколько дней, заканчивая сбор последних образцов перед переходом на другую точку.
Название обретает смысл, стоит только его увидеть. Корона Дьявола – это полузатопленный скелет старого вулканического кратера, чьи острые базальтовые пики поднимаются и опускаются неровным кругом, напоминая останки какой-то темной, разбитой короны. Это красиво, но пощады не жди. Края резко уходят в глубину, а течение проносится сквозь расселины с такой силой, что все это место кажется живым и слегка раздраженным нашим присутствием.
И сегодня оно определенно было в ярости.
Кое-кто из нас перенес утренний дайв без потерь, но остальным повезло меньше. Течение резко переменилось – ничего опасного, чисто технически, но этого хватило, чтобы превратить контроль плавучести в шутку, а ориентацию в пространстве – в кошмар. К моменту подъема на поверхность как минимум половина группы выглядела так, будто их прокрутили в стиральной машине. Так что мы высадили их обратно в лагере, где они могут спокойно забивать данные и пить электролиты, а сами отправились обратно за последней партией образцов.
Сертификаты в этой поездке есть у всех. Но быть сертифицированным и чувствовать себя уверенно – разные вещи. А Короне, в общем-то, плевать, к какой категории ты относишься.
Я доедаю свой обед на лодке – контейнер с курицей гриль, пряным рисом и горошком, еще теплыми от солнца. Мои ноги болтаются за бортом, пальцы едва касаются поверхности Тихого океана, когда ко мне подходит один из ассистентов.
– Простите, мисс, – говорит он с мягким акцентом, отчего это «мисс» звучит как-то на редкость изящно. – Я заберу ваш баллон и снаряжение. Проверю, чтобы все было готово к следующему погружению.
Я киваю с набитым рисом ртом и сбрасываю лямки жилета с плеч. Он быстро мне улыбается и уходит на нос лодки все осматривать.
Тристан – парень, который занимается составом морского дна и чье имя я наконец-то перестала путать с Тайсоном, – плюхается рядом со своим контейнером и очень серьезным видом.
– Знаешь, – говорит он, тыча вилкой в сторону моих ног, – ты сейчас буквально предлагаешь свои пальцы как дегустационную тарелку. Приплывет акула и откусит один.
Я моргаю.
– О какой именно акуле речь?
– Ну не знаю. Тигровая? – отзывается он, будто выбирает позицию в меню.
– В открытой воде – может быть. Но не здесь. – Я неопределенно машу рукой в сторону черной вулканической породы перед нами. – Так близко к рифу тебя скорее цапнет какая-нибудь злая рыбка-ласточка, охраняющая свои водоросли, чем кто-то с настоящими зубами.
– Но тигровые акулы здесь в принципе возможны?
– Теоретически – да. Но пока у меня к лодыжке не привязан коровий хвост, думаю, мои пальцы в безопасности.
Он задумчиво кивает, прищурившись на воду, словно ожидает, что прямо сейчас оттуда покажется спинной плавник.
– И все равно. Тебе вообще ни капельки не страшно?
Я пожимаю плечами.
– Когда понимаешь чье-то поведение, бояться становится трудно. Мне кажется, по большей части мы склонны бояться того, чего не можем понять.
Он замирает с вилкой в воздухе.
– Это было как-то странно глубокомысленно.
Я ухмыляюсь.
– Обращайся. Я здесь на всю неделю.
Он стучит себя по подбородку.
– Ладно, серьезный вопрос: если бы тебе пришлось лишиться пальца на ноге, какой бы ты выбрала?
Я смеюсь.
– Что с тобой не так?
– Да я просто говорю. У тебя их десять. Один должен уйти.
Я смотрю вниз, шевеля пальцами, будто они проходят кастинг на выживание.
– Второй, наверное. Указательный. Самый бесполезный. Большой палец критически важен для баланса. Мизинец отвечает за стабилизацию. А те, что посередине… так, для массовки.
– Железная логика, – торжественно кивает он.
На носу лодки ассистент болтает с другим студентом, положив одну руку на мой баллон, а второй жестикулируя в такт какому-то рассказу. Я рассеянно наблюдаю за ним, но мыслями все еще наполовину под водой.
Забавно. Нас учат не антропоморфизировать морских обитателей – не трогать, не вмешиваться, не приписывать эмоции туда, где правят инстинкты. Но трудно не воспринимать притяжение воды как нечто большее, чем просто физику. Там, внизу, все логично. Причина и следствие. Адаптация и выживание. А здесь, когда ты болтаешь ногами и рассуждаешь о гипотетической потере пальцев, все кажется куда более хрупким.
Примерно через полчаса лодка замедляет ход у входа в Корону. Под нами лениво, но мерно вздымается океанская зыбь. Мы возвращаемся в воду – на этот раз идет совсем небольшая группа, просто забрать последнюю партию образцов. Я заканчиваю проверять гидрокостюм, когда ко мне подходит ассистент со снаряжением.
Он закидывает баллон мне на спину и помогает поправить жилет. Его руки двигаются на автомате, затягивая ремни, но вдруг он на секунду замирает, нахмурившись.
– Все нормально? – спрашиваю я, пытаясь оглянуться через плечо туда, где он что-то подкручивает.
Он поднимает глаза и вежливо улыбается.
– Да, все отлично, – говорит он и переключается на следующего студента.
Я колеблюсь. Мимолетное мгновение – едва успеваешь моргнуть, – но внутри шевелится какое-то нехорошее предчувствие. Думаю о том, не проверить ли снаряжение самой, но не хочу выглядеть недоверчивой сукой – тем более парень всю неделю без косяков возился с баллонами. Так что я просто еще раз подтягиваю плечевые ремни, застегиваю грузовой пояс и поправляю регулятор.
Показываю гиду большой палец, ловлю взгляд Холдена и киваю. Он уже на поверхности, маска надета, глаза цепкие, как всегда. Одной рукой придерживаю маску, второй – снаряжение, и привычным, отработанным движением падаю с борта спиной вперед. Вода смыкается надо мной со знакомым глухим шумом.
В этот заход идут всего трое, плюс Холден. Все должно пройти быстро. Контролируемо. Мелководье. Проще некуда.
Ну, по крайней мере, таков был план.
Я опускаюсь ниже, приближаясь к участку с буйно разросшимися твердыми кораллами, стараюсь не тревожить пасущихся на них рыб-попугаев и начинаю замеры.
Работаю методично, медленно и размеренно, следя за тем, чтобы закрыть весь закрепленный за мной квадрат. Сюда мы больше не вернемся, и от мысли, что в данных останется пробел, грудь сдавливает сильнее, чем от физической нагрузки. Но где-то в процессе меня сносит в более сильную струю течения.
Ничего страшного, успокаиваю я себя. Все утро так было – бесит, выматывает, но справиться можно.
Я группируюсь и гребу боком, преодолевая сопротивление движениями, которые кажутся тяжелее, чем должны быть. Мышцы ног горят, руки протестуют, но в конце концов напор слабеет, и мне удается выбраться из самой засады. Зависаю на месте, заставляя себя выровнять дыхание, прежде чем вернуться к работе.
Поднимаю глаза – Холден в нескольких метрах от меня, замер в толще воды и наблюдает. Он соединяет большой и указательный пальцы в немом вопросе: «Ты как?».
Я уже собираюсь кивнуть…
и тут раздается звук.
Резкий металлический щелчок, а за ним глухой хлопок, настолько искаженный водой, что первой моей мыслью становится: «У кого-то полетело снаряжение». Звук под водой идет странно, расстояние обманчиво. Я слегка разворачиваюсь, пытаясь понять, откуда донеслось.
И в этот момент вскипают пузыри.
Они рвутся у меня за спиной бурным потоком – слишком много, слишком быстро, и следующий вдох внезапно натыкается на сопротивление. Воздух не кончился совсем – просто что-то не так. Он идет тонкой струйкой. Не полностью.
Сердце пускается вскачь.
Я вдыхаю снова, сильнее, и получаю еще меньше воздуха.
Я пока не понимаю, что именно отказало. Знаю только, что регулятор не выдает норму, и меня начинает тянуть вниз: плавучесть нарушена, дыхание становится частым и прерывистым. Кораллы внизу кажутся куда ближе, чем секунду назад.
Вскидываю взгляд на поверхность, потом на глубиномер. Глубина небольшая, можно всплывать напрямую. На бумаге – безопасно. Но конечности налились свинцом, забились молочной кислотой, и мысль о том, чтобы грести строго вверх без нормального глотка воздуха в легких, вызывает… сомнения.
Заставляю себя посмотреть вниз и проследить, откуда бьют пузыри.
Шланг, идущий от регулятора, на месте – но когда я завожу руку назад и хватаю его, он поддается слишком легко. Соединение на первой ступени вылетело из гнезда. Металлическое крепление перекошено, край сломан, и стоит мне его задеть, как свист усиливается.
Стрелка манометра дергается и ползет вниз.
Осознание накатывает разом, ледяное и абсолютное.
Воздух уходит быстрее, чем я успеваю дышать. Мой баллон просто выдувается в океан.
Времени нет.
Здесь, внизу, это не исправить.
Остается одно – двигаться, и быстро, в надежде, что тело вспомнит, как подчиняться, прежде чем легкие решат, что с них хватит.
Я начинаю грести к солнцу – так быстро, как только позволяют уставшие, тяжелые ноги, но они словно больше мне не принадлежат. Легкие готовы взорваться. Каждая клетка тела орет, требуя кислорода, но я пытаюсь – очень пытаюсь – не поддаваться панике. Я ведь знаю. Знаю, что это худшее, что можно сделать. Паника жрет кислород и заливает кровь кортизолом. Из-за нее ты двигаешься либо слишком быстро, либо цепенеешь. Она убивает быстрее, чем любое давление.
Но течение тащит назад, пузыри вокруг искажают видимость, и я барахтаюсь, будто увязла в сиропе. Перед глазами начинает темнеть.
И как раз в тот момент, когда я окончательно теряю ритм, меня находит чужая рука.
Она одним жестким хватом останавливает мои бесполезные судорожные движения – уверенно и надежно, давая опору, которой сейчас так не хватало. Стоит мне почувствовать это прикосновение, как внутри что-то затихает.
Я поворачиваюсь, голова кружится, ориентация потеряна и вижу его.
Холден.
Его маска слегка запотела, но я все равно вижу панику, горящую в его глазах, – прямо под самой поверхностью, удерживаемую из последних сил. Свой регулятор он уже достал изо рта и держит в руке. Вторая рука ложится мне на подбородок, пальцы крепкие, властные. Он приподнимает мое лицо, ровно настолько, чтобы заставить меня приоткрыть губы с напором, который я уже определенно представляла себе раньше, и вставляет мундштук.
Я не думаю. Я дышу.
Вдох выходит резким, болезненным, бьющим наотмашь – и идеальным. Легкие горят, но облегчение приносит почти эйфорию. Я едва заметно киваю, и он кивает в ответ – один раз.
В его движении чудится молчаливое «хорошая девочка», но, возможно, это во мне говорит кислородное голодание.
Затем регулятор снова исчезает и возвращается к нему в рот. Он вдыхает. Глубоко. Ровно. И опять протягивает его мне.
Запускается ритм. Мой вдох. Его. Мой. Его.
Я плыву, почти теряя связь с реальностью, но он держит меня – буквально, а затем и больше, чем буквально. Его рука обхватывает мою талию, крепкие мышцы прижимают меня к себе, пока он мощными толчками идет к поверхности.
Он не отводит глаз.
Ни разу.
Его взгляд прикован к моему – он следит, проверяет, обещает. Даже когда в глазах начинает двоиться. Теперь он расплывается: две маски, четыре глаза и рот, о котором я и так слишком много думала, теперь продублирован, что кажется высшей несправедливостью.
Я успеваю сделать один судорожный вдох, прежде чем он забирает регулятор, и, кажется, улыбаюсь – пьяная от гипоксии, страха и Холдена Уилкиса.
Но стоит мне это сделать, как его лицо меняется.
Он хмурится еще сильнее. Его четыре глаза сканируют меня – оценивают, взвешивают, пересчитывают траекторию, – и он начинает грести мощнее. Быстрее. Будто эта улыбка стала знаком, что я уплываю куда-то, откуда он не может позволить мне не вернуться.
Спустя секунды – наверное, хотя время уже развалилось на куски, – мы пробиваем поверхность.
Мой лопнувший шланг все еще шипит за спиной, как фонтан, и этот звук кажется пронзительным и чужеродным на открытом воздухе. Холден срывает с себя регулятор и обеими руками хватает меня за лицо.
– Корали? Корали! – его голос звучит громко и близко, но я будто снова под водой: все глухо из-за давления в черепе и утягивающей на дно усталости.
– Черт, – выплевывает он и мощно гребет к лодке.
Над бортом вырисовываются фигуры – размытые силуэты на фоне слепящего неба. Затем чьи-то руки – много рук, панически мечущихся – тянутся вниз, чтобы вытащить меня. Я пытаюсь помочь, пытаюсь за что-то ухватиться, но мышцы бесполезны, в них больше резины, чем костей. Стоит моему баллону с тяжелым стуком коснуться палубы, как я падаю на спину, ловя ртом воздух.
Кто-то начинает расстегивать мой пояс. Как только тяжесть уходит, Холден рывком переворачивает меня на бок.
И тут накатывает – сильно, внезапно. Поток морской воды, которую я даже не заметила, как наглоталась, вырывается наружу вместе с глубоким, раздирающим кашлем.
Я хриплю. Хватаю ртом воздух. Снова задыхаюсь. Наконец меня осторожно укладывают обратно на спину, и над моим лицом появляется он – промокший, мрачный, красивый. Мелкие капли срываются с кончиков его мокрых волос и падают мне на щеки, точно знаки препинания.
– Катастрофа ходячая, – произносит он тихо и напряженно. – Поговори со мной. Ты меня слышишь?
– М-мм. – Жалко, конечно, но хоть что-то.
Позади него поднимается шум. Всплески. Голоса.
– Она в порядке?
– Господи, Корали!
– Почему у нее губы синие?
Холден не оборачивается. Даже не вздрагивает. Только рычит.
– Всем из воды. Живо. Дайвинг окончен. – Его тон не оставляет места для споров.
Ассистент делает шаг вперед, уже протягивая руки, чтобы поднять меня и унести туда, где я не буду мешаться. Холден резко вскидывает на него взгляд, и клянусь, я никогда не видела его таким – не яростным, не холодным. Смертоносным.
– Назад. – Негромко, но пробирает до костей.
Он уверенно, легко, бережно поднимает меня сам и накидывает мне на плечи полотенце с такой нежностью, какой я в нем и не подозревала. Меня не трясет, но, наверное, должно бы.
Вскоре лодка резко трогается с места, и мне на лицо опускается кислородная маска.
В глазах проясняется ровно настолько, чтобы я могла разглядеть до предела сжатую челюсть Холдена. Он все еще рядом. Все еще следит за мной. И пусть легкие ноют, а в голове бьет боевой барабан, я позволяю себе закрыть глаза. Кажется, теперь я в безопасности.
К моменту, когда мы снова причаливаем к пирсу, я более-менее прихожу в себя. Легкие больше не кажутся наждачной бумагой, и я могу стоять не шатаясь, что в моем понимании – практически справка о безупречном здоровье. Все остальные, правда, упорно считают, что я могу спонтанно грохнуться замертво. На меня пялятся во все глаза, нерешительно – будто я какая-то раненая опоссумиха, к которой страшно прикоснуться.
– Я в порядке, – повторяю уже в третий раз.
Чтобы доказать это, я комично надуваю щеки, как бурундук, и кошусь на Холдена, выжидая хотя бы намека на усмешку.
Нихера.
Он не смеется. Даже не улыбается. Просто гипнотизирует меня взглядом, словно я сейчас растворюсь в воздухе.
Когда мы швартуемся, люди быстро сходят на берег, большинство по-прежнему бросает на меня вороватые взгляды. Холден отходит в сторону с Тристаном.
– Отнесешь ее снаряжение в лагерь? – спрашивает он.
– Да я сама могу, – вмешиваюсь я, нахмурившись. – Говорю же, я в порядке.
– Нет, – отрезает Холден, поворачиваясь ко мне с выражением, не терпящим возражений. – Ты идешь в медпункт.
– Куда я иду?
Голос у меня слегка срывается – возможно, от удивления, а возможно, от новой вспышки боли за висками. Ладно. Может, доля правды в его словах и есть.
Мы направляемся к небольшой палатке возле хижин, которая по совместительству служит лагерным пунктом первой помощи. Обеспокоенный гул студентов затихает позади, точно фоновый шум, который поглотило растущее давление.
Я сажусь на маленький стул, пока Холден сухо, в деталях объясняет гиду, что стряслось. В его тоне сквозит зажатая до предела сдержанность, каждое слово выверено с хирургической точностью. Затем, так больше и не взглянув на меня, он разворачивается и выходит.
Гид осматривает меня, достав чек-лист, где значится все подряд – от проверки рефлексов до дыхательных упражнений. В какой-то момент я дую в пластиковую трубку, чувствуя себя так, словно проваливаю дорожный тест на трезвость. Она проверяет давление, зрачки, пульс и общее состояние.
Когда я в пятый раз настаиваю, что со мной все ок, и ее приборы, кажется, с этим соглашаются, она наконец кивает и просит меня подождать, пока она сходит за коллегой.
Я слегка болтаю ногами под стулом. Прохладный воздух в палатке творит чудеса с моим пульсом. Если бы мне сейчас дали одеяло и велели поспать, я бы даже спорить не стала.
И тут я слышу это.
Голос Холдена.
Снаружи, прямо у палатки – резкий, ни с чем не сопоставимый.
– Ты хоть понимаешь, насколько это было опасно?
Слова падают тяжело, высеченные изо льда.
– Я… я не знаю, как так вышло, сэр. Все выглядело нормально, и…
– Нормально? – голос Холдена срывается на какой-то утробный хрип. – Одного взгляда на заржавевшее уплотнительное кольцо хватило бы, чтобы понять: баллон неисправен! Ты чуть не убил ее!
Последняя фраза бьет наотмашь, как сорвавшийся груз. И дело не только в словах, а в том, как громко они сказаны. Как несвойственно для него потерян контроль. Холден, который обычно раскладывает эмоции по полочкам, точно полевые заметки, сейчас превратился в бушующий шторм.
Я сижу замерев, каждая мышца в теле реагирует на эту ярость в его голосе. Он никогда так не звучал. Ни когда Матео гонялся за акулой. Ни даже когда Саммер орала на него у него же в кабинете. Сейчас все иначе.
Ассистент бормочет что-то в ответ – какое-то оправдание, наверное. Мол, думал, баллон выдержит еще один дайв, собирался починить до завтра.
Но повисшее после этого молчание Холдена кажется еще тяжелее.
Затем доносятся шаги. Быстрые, удаляющиеся. И тишина.
Я сижу так еще минут пять, веки тяжелеют с каждой секундой, пока наконец не возвращается гид. Она тепло улыбается и говорит, что я свободна, но остаток дня мне нужно отлежаться.
Я киваю, искренне благодарю ее и выхожу на теплый воздух.
Хлоя и Эмма подскакивают ко мне первыми, сгребая в охапку, следом подтягиваются остальные. Вопросов сыплется больше, чем у меня осталось сил: «Ты как? Что случилось? Ты все помнишь?». Но я отвечаю всем одно и то же: все нормально. Свожу все к пустяку, говорю, что это ерунда, обещаю выспаться, и завтра буду как огурчик.
Они нехотя кивают, но лица остаются тревожными, пока они пропускают меня к хижинам.
Когда я переступаю порог нашей, Холден уже там. Сидит на нижней койке, упершись локтями в колени и обхватив голову руками.
Он вскидывает глаза в ту же секунду, как щелкает замок, и мгновенно оказывается на ногах.
В один шаг он пересекает комнатку, и его ладони ложатся мне на лицо – большие, горячие, приподнимающие мой подбородок. Пальцы не дрожат, но взгляд – эти глубокие, темные глаза, которые я слишком долго пыталась не запоминать, – сканирует меня, словно он проверяет, действительно ли я здесь. Что я дышу. Что я настоящая.
– Зато теперь у тебя всего два глаза, – тихо говорю я, улыбаясь.
Шутка. Маленькая, глупая. Но это все, чем я могу поделиться.
Он не улыбается в ответ.
Да и плевать. Не сейчас. Не после сегодняшнего. Не после самого жуткого момента в моей жизни – готова я признать это вслух или нет. Его руки на мне дают ощущение почвы под ногами, действуют как якорь, и я, не думая, прижимаюсь щекой к его ладони.
К моему удивлению, он позволяет.
Его большой палец едва ощутимо касается моей скулы. Невесомо. Благоговейно.
– Что сказал гид?
– Что я живое чудо и, скорее всего, следующая Капитан Марвел.
– Корали, – его голос звучит глухо. В нем нет раздражения – одна лишь обнаженная, кровоточащая искренность.
Я хихикаю, но его лицо остается будто высеченным из камня, и улыбка гаснет на моих губах.
– Она сказала, что я в порядке. Нужно отлежаться. Вот и все.
Он один раз кивает. Его ладони соскальзывают с моего лица, и я изо всех сил стараюсь не оплакивать их отсутствие.
Затем он подходит к маленькому столику, берет мою спортивную сумку и протягивает ее мне.
– Переоденься, – говорит он. – А потом сделай то, что она велела. – Сейчас его голос звучит мягче. Даже как-то успокаивающе. – Я выйду. Пяти минут хватит?
Я киваю, и он отворачивается. Его широкая спина ловит полосу солнечного света в дверном проеме, после чего он выходит наружу и закрывает за собой дверь.
Я быстро натягиваю хлопковые шорты и майку, бросаю гидрокостюм на спинку маленького деревянного стула в углу и начинаю искать свою синюю толстовку от Рип Керл.
Вместо нее я выуживаю оттуда чужую – огромную, изрядно поношенную черную худи, и мои глаза едва не вылезают из орбит.
Я не брала худи Холдена.
Вообще-то я собиралась вернуть ее, когда мы приедем домой. Я оставила ее аккуратно сложенной в ногах своей кровати – абсолютно намеренно, ее точно не должно было быть в сумке. Как, черт возьми, она здесь оказалась?
Майя.
Я уже прямо вижу ее ехидную ухмылочку. Она прекрасно знала, чья это толстовка. Знала, почему она валялась у меня на кровати больше недели. И, судя по всему, сочла дико смешным поменять ее местами с моей.
В этот момент входит Холден, глядя в пол.
– Мне… э-эм, можно войти?
Я что-то мычу в ответ, все еще пребывая в глубоком шоке и удерживая худи в руках так, словно она вот-вот рванет.
Он поднимает взгляд и замирает. Его глаза медленно скользят вверх по моим голым ногам, мимо майки к черной толстовке, которую я судорожно сжимаю в пальцах.
– Я… ну… я собирала свою толстовку, но Майя – настоящая змея, и, по-моему, это ее идиотская шутка, да мне вообще не так уж и холодно, честное слово, вот, держи, она твоя…
Он делает шаг вперед и забирает худи из моих рук так просто, будто мое сердце сейчас не пытается сигануть с обрыва.
– Руки вверх, – произносит он.
Только это. Спокойно. Уверенно.
И, возможно, недавнее удушье окончательно доканало мой мозг, потому что я действительно подчиняюсь. Я поднимаю руки и позволяю ему натянуть толстовку через мою голову, расправить на плечах, потянуть за рукава. Она свисает чуть ли не до колен – мягкая, заношенная и все еще неуловимо пахнущая им.
Его руки опускаются, но он не спешит отходить.
Вместо этого он на полсекунды прикрывает глаза, его челюсть сжимается и я готова поклясться, что слышу тихий стон.
Глухой. Низкий. Почти неразличимый.
Но абсолютно реальный.
Когда он снова открывает глаза, они кажутся темнее, чем прежде. Его взгляд задерживается на мне на мгновение дольше дозволенного, после чего он отворачивается и отходит в другой конец комнаты.
А я просто стою в его худи, остро ощущая каждый сантиметр кожи, которого она касается. И отчетливо понимаю, что если говорить о случайных кражах гардероба, то за эту мне, пожалуй, стоит Майю поблагодарить.
Он кивает на верхнюю койку.
– Сама заберешься?
Я киваю и пытаюсь залезть, но моя нога соскальзывает – раз, другой, – и я хмурюсь, замирая перед третьей попыткой. Черт. Этот дайв реально замкнул во мне все контакты.
Холден подходит ближе и осторожно убирает мою руку с перекладины лестницы.
– Ну уж нет. Наверху ты спать не будешь.
– Да просто помоги мне забраться, – слабо протестую я. – Все будет нормально.
– Не-а, – качает он головой. – А если тебе приспичит посреди ночи? А если голова закружится и ты грохнешься? Корали, ты сейчас даже залезть туда не можешь.
Я складываю руки на груди – главным образом для того, чтобы меньше походить на тряпичную куклу и казаться человеком, у которого есть собственная воля, но он прав. Логика железная, аж бесит. Да и сил спорить у меня нет.
Вместо этого он кивает на свою кровать.
Я приподнимаю бровь.
– А сам ты где спать ляжешь, если я займу твое место? Пятый домик так и не починили. – Его должны были закончить к этому времени, но я почти уверена: персонал заметил, что мы не возмущаемся, и решил не напрягаться.
– Я займу твою койку.
– А. Решил довести дело до конца, понимаю. – Я кошусь на хлипкий деревянный каркас, который и под моим-то весом жалобно поскрипывал. А если туда ляжет Холден? К утру из меня сделают блинчик.
Он качает головой, приподнимает тонкое одеяло и держит его раскрытым – безмолвный приказ.
И я сдаюсь. К черту все. Я забираюсь на его койку, которая до сих пор слегка пахнет им и солью, и буквально тону в матрасе. Он бережно укрывает меня одеялом, а затем отходит к своей сумке.
Когда он возвращается, в руках у него знакомый протеиновый батончик – тот самый, шоколадный, какой он дал мне тогда в лаборатории. Он кладет его рядом со мной на матрас, после чего опускается на пол и прислоняется затылком к каркасу кровати.
У меня чешутся пальцы, так хочется запустить их в его волосы. Хочется почувствовать, как эти мягкие черные кудри вьются между ладонями. Мне кажется, сейчас он, может быть, даже позволил бы мне это.
Но вместо этого я открываю рот и порчу весь момент.
– Холден?
– М-мм? – он открывает один глаз, глядя на меня снизу вверх из темноты.
