Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)
У меня отвисает челюсть. Я поворачиваюсь к Холдену.
– Ты отправил ему фото?
Прежде чем он успевает ответить, Кай кричит с другого конца комнаты:
– И мне тоже отправил. Если что, групповой чат разрывается.
Остальные понимающе кивают, даже не пытаясь это скрыть, а когда я снова перевожу взгляд на Холдена, он лишь пожимает плечами, засунув руки в карманы.
– Что? – отзывается он с абсолютным спокойствием. – Я горжусь тобой.
Мое сердце пропускает удар – один из тех моментов, когда внутри все переворачивается от избытка чувств, – но Майя не дает мне долго в этом вариться. Она возникает рядом, закидывая руку мне на плечо, а другой усердно возит по экрану телефона, явно преследуя какую-то цель.
– Я создала плейлист специально для этого момента, – объявляет она с блеском в глазах.
Она разворачивает экран: «Корали – гений» – плейлист, забитый треками, которые я уже обожаю, и теми, которые явно вот-вот полюблю. Как только из колонок начинает звучать Just What I Needed группы The Cars, она целует меня в висок.
В груди закипает смех, и кухня вокруг меня снова оживает – музыка, голоса, крошки на столешницах, несвязанные разговоры, сливающиеся в один шумный, идеальный ритм.
Следующие полчаса мы едим, смеемся и болтаем – та самая легкая радость, которая случается, только когда воздух теплый, а вокруг нет никого, кто притворялся бы кем-то, кроме сытых и счастливых людей.
Тео, вечно преследующий какие-то свои цели, пытается доказать, что может съесть целый тройной чизбургер не дыша. И у него получается. Едва-едва. Сорен засекает время на телефоне и объявляет, что это одновременно отвратительно и впечатляюще.
Кай, устроившись на подлокотнике дивана с газировкой в руке, между делом упоминает нового студента из Италии, который заходит к нему в кофейню чуть ли не каждый день.
– Он приехал на семестр по обмену или вроде того, – говорит он, пытаясь – безуспешно – казаться невозмутимым. – Он сделал заказ на итальянском, и я буквально заикаться начал.
Все на секунду затихают, а затем дружно ахают.
Майя хватается за сердце.
– Ты? Заикаться? Это серьезно.
Алана подается вперед, ее глаза округляются от лукавства.
– Это любовь с первого взгляда.
Тео, как истинный приспособленец, капризно дует губы.
– При мне ты никогда не заикался.
Алана не теряется. Она наклоняет голову, медленно моргает и выдает:
– Т-т-ты просто н-н-не такой симпатичный.
Комната взрывается хохотом. Майя смеется так сильно, что ей приходится вытирать слезы. Сорен едва не давится чипсами, а рядом со мной подрагивают плечи Холдена – у него вырывается тихий, низкий смешок. Этот звук в сочетании с океанским бризом, вливающимся через раскрытые задние двери, кажется чем-то, что мне захочется помнить всю жизнь.
Когда все уже наелись, разомлели и начали лениво растягиваться на террасе, словно морские львы, Тео и Алана поворачиваются ко мне с одинаковыми ухмылками – что само по себе тревожно. С таким видом заговорщики обычно объявляют либо о вечеринке-сюрпризе, либо о групповом походе в горы на рассвете.
– Девочка наша, – начинает Алана, и ее голос смягчается. – Мы знаем, что тебе было непросто... ну, знаешь, оставить семью, свой... снег и приехать сюда.
Майя фыркает.
– И мы, возможно, сделали твой переезд чуть более хаотичным, чем требовалось.
Я смеюсь.
– Думаете?
– Цыц, – улыбается она, пуская в меня бумажной салфеткой.
– Что эти прекрасные дамы пытаются сказать, – плавно перехватывает инициативу Тео, – так это то, что мы чертовски рады, что ты оказалась на нашем маленьком острове.
Сорен и Кай кивают, Майя закидывает руку мне на плечи, а Тео наклоняется и достает из-под дивана небольшой упакованный сверток.
– Теперь ты наша девчонка, Веснушка, – говорит он. – То есть, – он косится на Холдена, который приподнимает бровь, – его девчонка, конечно, но и наша тоже. И нам повезло, что ты у нас есть.
Алана берет сверток и протягивает его мне с блестящими глазами.
– В общем... мы приготовили для тебя кое-что.
Подозревая неладное, я оглядываю их всех, сдирая зеленую оберточную бумагу цвета маноа. Не проходит и двух секунд, как слезы застилают мне глаза.
Под бумагой оказывается написанная красками картина – осьминог обыкновенный прямо в разгар маскировки: его щупальца расправляются в движении, оттенки неоново-синего переходят в жженый оранжевый и сочный фиолетовый. Его глаз замер в косом взгляде, проницательном и скептическом, точно таком же, какой всегда был у Деймона, когда я подходила слишком близко к его аквариуму не с тем лакомством или с избытком вопросов.
Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение, но это бесполезно. В груди щемит, к горлу подкатывает комок. Я узнаю эту картину мгновенно.
Несколько месяцев назад Тео возил нас с Аланой в ту крошечную кофейню неподалеку от Вайкики, с разномастными стульями и закатом, нарисованным на кирпичной стене снаружи. Этот осьминог висел на дальней стене внутри, наполовину скрытый стопкой репродукций и фотографий в рамках. Я тогда застряла у него слишком надолго, глядя как вкопанная, пораженная тем, насколько сильно он похож на Деймона – та же осанка, тот же дерзкий наклон головы, словно он знает то, чего не знаешь ты.
Я тогда почти ничего не сказала, просто вскользь упомянула, какое поразительное сходство. Что, может, как-нибудь вернусь и куплю его. Но после этого я думала о нем снова и снова. Тогда это сходство вывернуло мне душу. Теперь же, когда Деймона больше нет, оно бьет как волна в корму.
– Ребята... – мой голос срывается, становясь сиплым и дрожащим. Но слова не важны, ведь они и так все понимают. Они видят это по моему лицу, точно так же, как я вижу по их лицам: как сильно я люблю это место, этих людей и эту жизнь, которую я наконец-то, в полной мере, строю.
Когда я только приехала на залитые солнцем Гавайи, больше всего я боялась не учебы или погружений – я боялась не понять, кто я такая за пределами звания, к которому стремилась. Я переживала, что, если убрать статус «будущего морского биолога», во мне больше ничего не останется. Я так сильно привязала свою личность к достижениям, к соответствию условиям стипендии и к необходимости доказывать, что заслужила свое место, что ни разу не остановилась и не спросила себя, а что остается, когда снимаешь лабораторный халат.
Оглядываясь назад, я думаю, что цеплялась за науку так отчаянно именно потому, что она давала мне законное право не присматриваться слишком внимательно ко всему остальному. Было проще сосредоточиться на пробах планктона и формировании рифов, чем признать: я понятия не имею, кто я такая за пределами океана.
Но теперь я знаю одно: я по-прежнему хочу быть морским биологом – очень хочу. И хочу быть классным специалистом. Но еще я хочу быть полноценным человеком. Женщиной, у которой есть друзья, спорящие о лучших сортах сыра и создающие плейлисты так, словно это хрупкие произведения искусства. Женщиной, которая может секвенировать ДНК и все равно не понимать, как на одном острове может помещаться столько магазинов АВС. Человеком, который звонит домой, чтобы узнать, как там мамины помидоры и папин артрит, и честно отвечает, когда у нее спрашивают, как дела.
Я могу быть женщиной, которая держит зал, выступая с исследованием когнитивных способностей осьминогов, – и одновременно той, кто полностью и безоглядно влюблена в мужчину, который видит ее любую и никогда не отворачивается.
Бонусная глава
Бонусная глава
Холден
Я касаюсь ее шеи, наверное, уже раз в двенадцатый за последний час. Может, больше. Я давно бросил считать.
Не знаю точно, что меня заставляет. Ей-то это сейчас явно не нужно. Она крепко спит – заснула еще тогда, когда я убрал эту прядь волос ей за ухо и прошептал какую-то тихую глупость вроде: «Теперь все хорошо». Похоже, мне самому нужно было это услышать больше, чем ей.
На этом чертовом острове больше не осталось звуков – только ветер, гуляющий между досками хижины, волны, лениво лижущие берег, да резкий треск: птицы разбивают ракушки о камни. И ее дыхание.
Тихое. Ровное. Губы чуть приоткрыты, снова розовые, слава богу, а не того жуткого синего цвета, и теплый воздух вырывается в таком ритме, который обычно убаюкал бы и меня, если бы я не был так чертовски взвинчен.
И все равно я продолжаю касаться ее. Не для того, чтобы разбудить. Не для того, чтобы контролировать. Просто… чтобы почувствовать пальцами слабый трепет ее пульса. Просто ради доказательства, что он есть. Что она все еще здесь.
Потому что я не могу перестать думать о том, какой ледяной была ее кожа всего несколько часов назад. О том, как ее тело не сопротивлялось мне, как должно было, когда я кутал ее в свою толстовку, когда прижимал к себе так близко, как только смел. На работе я и раньше видел, как все летит к чертям, пропадало снаряжение, уносило отбойным течением, ломались кости, даже паникующих дайверов парочку припомню, но такого страха, как сегодня, я не испытывал никогда. Даже близко.
Я видел, как ее затянуло в течение возле кораллов. Заметил тот самый момент, когда ее понесло слишком быстро и слишком далеко. Я чуть было не бросился за ней сразу же, но сдержался. Потому что Корали Тейлор чертовски способная, и за то время, что я ее знаю, я усвоил одно: она всегда бьется до последнего, чтобы решить свои проблемы самой. Поэтому я доверился ей. Я просто наблюдал. И она действительно справлялась – точные гребки, резкие повороты, техника такая, что любой дайв-мастер уважительно кивнул бы.
А потом рванул редукционный клапан.
И в то же мгновение она пошла ко дну. Пузыри воздуха спиралью взмыли вверх, а она двинулась в противоположную сторону – вниз, вниз, стремительно – и я отключил голову. Просто рванул с места. Никаких размышлений, никакой логики, никакого инстинкта самосохранения. Только чистый рефлекс.
Я пихал свой регулятор ей в рот. Снова и снова. Выигрывал для нее секунды, потом еще. Легкие горели, ноги почти отказывали, но я не останавливался, даже когда она улыбнулась мне той сонной, почти умиротворенной улыбкой, которая означала, что ее сознание уплывает туда, откуда не возвращаются.
В тот момент я все понял. И дело не только в том, что я пропал. Это-то я осознал уже давно, наверное, еще на Вайкики, когда она вылетела с доски, поднялась и посмотрела на меня так, будто это я испортил ей день. Эта девчонка – промокшая, дрожащая, невозможная – еще и набралась наглости спорить со мной. Тогда я все понял. Понял.
Но сейчас было другое.
Это было то знание, которое заползает под ребра и остается там навсегда. То знание, которое пересобирает твой сердечный ритм. Потому что, глядя, как она тонет – не метафорически, не на словах, а буквально исчезает под толщей воды – я до мозга костей прочувствовал: до конца моей глупой жизни не будет ни единого дня, когда она не оставалась бы для меня важнее всего на свете.
И да… краем мысли я думал и о Джейкобе тоже.
Мой брат. Мой компас. Человек, который возвращал мне почву под ногами, когда все остальное рушилось. Я потерял его. Не потому, что мало любил, не потому, что плохо пытался – просто иногда попыток недостаточно. Иногда жизнь не позволяет тебе дотянуться вовремя.
Но сегодня океан остался ни с чем. Не в этот раз.
Потому что Корали была рядом, на расстоянии вытянутой руки. И я не собирался позволить ей уйти под воду, пока в моих легких оставался воздух, пока ее история еще не была написана до конца.
Поэтому я держал ее. И я вытащил ее обратно.
Теперь, спустя часы, она здесь, в безопасности, в тепле, ее тихое дыхание касается моей ключицы, а я все равно продолжаю проверять пульс. Не потому, что не верю, что все обошлось… а потому, что мне нужно осязаемое подтверждение. Снова. И снова.
Я пересаживаюсь, пытаясь устроиться поудобнее на деревянном полу. Двухъярусной кровати я не доверяю, чтобы лезть наверх, а ложиться рядом с ней внизу я точно не хочу, еще напугаю, когда проснется. Так что я остаюсь здесь, на полу, достаточно близко, но не вплотную, подперев подбородок рукой, и просто… смотрю.
Она лежит ко мне лицом, черты расслаблены во сне, все мелкие приметы ее характера разгладились. Нет морщинки между бровей, нет того задумчивого выражения, когда она поджимает губы, нет смешинок в уголках глаз. Только покой. Тишина. Неподвижность.
Даже в темноте она словно светится изнутри. Волосы отливают золотом на подушке, лунный свет путается в них, будто пытается разгадать ее тайну. Щеки и переносица слишком сильно подрумянились на солнце. Мы все немного обгорели за то время, что торчим здесь, но на ней этот румянец кажется доказательством того, что она жива, полна сил и находится тут, со мной.
Если бы она открыла глаза, я точно знаю, куда бы она посмотрела. На меня. Стала бы читать меня, как делает всегда, пытаясь разобрать ту тысячу вещей, что я не произношу вслух. Может, еще и нахмурилась бы, как перед тем, как уснуть – это ее мягкий, едва заметный способ сказать, что я не должен был так рисковать ради нее.
Она ведь обернула мои собственные слова против меня. Сказала, что я безрассуден. Что я нарушил свое главное правило: никогда не рискуй жизнью, если не уверен, что сможешь спасти другого.
Но фокус в том, что я был уверен. Я знал, что доплыву до нее. Знал, что океан наизнанку выверну, если придется. Я не рисковал жизнью. Я просто следил, чтобы ее жизнь не оборвалась там, где не должна.
Так что да. Возможно, на той лекции я немного приврал.
На самом деле я соврал дважды.
Потому что я говорил им, будто верю всего в две истины. Но третья уже давно здесь – затаилась под ребрами, набирая вес, форму и плоть.
И звучит она так: я люблю ее.
Вот только я понятия не имею, что мне делать с этой конкретной истиной.
Потому что она – это она, а я – это я. И между нами не просто пропасть. Между нами тектонический разлом.
Она невероятная. И не просто умная в каком-то сухом, академическом смысле – она живая той бешеной жизнью, какой вспыхивают идеи, прежде чем перевернуть мир. Ее разум неутомим, он вечно в движении, вечно голоден до новых закономерностей, новых теорий, до очередных невыполнимых задач, которые она щелкает на одном упрямстве и с азартным блеском в глазах. Порой она меня пугает. Не потому, что я в ней сомневаюсь, боже, ни в коем случае, а потому, что я знаю, как этот мир поступает с такими женщинами. С теми, кто не желает сжиматься до удобных размеров. С теми, кто смеет быть исключительными и не просит за это прощения.
А что я?
Я человек, который до сих пор пытается вспомнить, как вообще существовать после того, как фундамент под его ногами разлетелся вдребезги. До сих пор заново учусь дышать. До сих пор цепляюсь за скорбь, которую так и не научился проживать, чтобы она не сжирала меня целиком. Я выстроил глухие стены вокруг всего живого и мягкого, что во мне оставалось, а она, не дай мне бог соврать, проходит сквозь них насквозь. Без разрешения. Без колебаний. Просто заходит и начинает переставлять мебель, будто всегда здесь жила.
И ведь действительно жила. В этом-то и беда.
Но я все еще ее ассистент. Я все еще стою на той ступеньке лестницы, которую придумали специально для того, чтобы не пускать таких, как она, и обеспечивать комфорт таким, как я. И как бы сильно я ни пытался искоренить в себе эту незаслуженную власть, она никуда не делась. Я все еще пользуюсь ее плодами. У меня все еще есть привилегия не думать о том, что вообразит весь мир, если я войду в комнату, держа ее за руку.
У нее такого выбора нет.
Ей нужен кто-то, кто не станет тушеваться под косыми взглядами. Кто-то, у кого смерть не заменяет второй позвоночник. Кто-то, способный отдать ей себя целиком, а не тот огрызок, который удалось отвоевать у чувства вины и молчания.
Но ведь это я лежу здесь и заучиваю наизусть то, как выравнивается ее дыхание, когда она наконец засыпает по-настоящему. Как чуть приоткрываются ее губы, будто тело наконец поверило, что оно в безопасности. Ее веснушки. Крошечный шрам у виска, о котором надо будет как-нибудь спросить. Точный изгиб ее носа. Я врезаю все это в память, как человек, который боится, что завтра это у него отнимут.
И теперь я не знаю, как перестать хотеть то, на что не имею права даже заикаться.
Если быть до конца, до тошноты честным, ей, наверное, заслуживает кого-то вроде Тео.
Он, конечно, тоже на этой лестнице, но на соседнем пролете. Рядом, но не вместе. Он не ее ассистент, не проверяет ее работы, не служит прямым мостом между ее трудом и его оценкой. Ни одно его слово или действие не влияет на ее баллы или перспективы. А значит, он может восхищаться ее умом, не превращаясь при этом в угрозу для нее.
Да и на бумаге? Он – все, чего она могла бы пожелать.
Он из тех, кого назвали бы легким человеком. Но не путайте это с поверхностностью – он далеко не глуп. В нем бездна интуиции, преданности и какой-то эмоциональной чуткости, которую я не смог бы изобразить даже в свои лучшие дни. Он чувствует то, что чувствует, а потом – невероятно – говорит об этом вслух.
Мы познакомились самым будничным образом – на воде, когда оба ловили отличные волны на Вайкики. Он тренировался перед соревнованиями, а я искал хоть какой-то ясности единственным доступным мне способом: позволял океану начисто смыть все лишнее. Он поймал мой взгляд между сетами, бросил мне «шаку», и на этом все. Молчаливое понимание. Будто он уже тогда знал, что через час окажется на другом конце моего заказа в кафе.
Я сидел за барной стойкой, песок еще так и лип к лодыжкам, и листал меню, когда он плюхнулся на соседний стул и объявил: «Короче, я хочу заказать сразу штук пять разных блюд, но не могу выбрать».
Ни привета, ни вступления.
– Тяжелая у тебя жизнь, – отозвался я, едва подняв глаза.
Он простонал, швырнул меню на стол и тряхнул мокрыми волосами в мою сторону.
– Я имел в виду, если я наберу всей этой еды, ты мне поможешь или мне придется давиться в одиночку, брат?
Я рассмеялся. Ничего не мог с собой поделать. И с этого все и началось – что бы там ни было между нами с Тео. Он чистый сигнал, без помех. Не притворяется, не рисуется. И в сфере, где от тебя вечно требуют доказательств твоей состоятельности и успехов, он то редкое исключение, которому, похоже, просто неинтересно играть в эти игры.
Тогда со мной еще был Джейкоб. И сам я, конечно, был другим. Не то чтобы более открытым, нет. Просто… менее выпотрошенным горем. Я еще не до конца освоил искусство прятать свои острые углы туда, где до них никто не дотянется. И как-то, несмотря на все это, Тео умудрился пробиться.
Так что да, если бы я чертил идеальную пару для Корали на какой-нибудь мысленной доске – Тео был бы очевидным ответом.
Он и сам мне это сказал.
Это было после соревнований на Норт-Шор. Мы все пошли есть, сгрудившись за слишком маленьким столом, где едва хватало места для того хаоса, который притащили с собой ее друзья. Они вели себя шумно – спорили о сортах сыра, о фильмах, о том, кажется ли морской снег чем-то поэтичным или это просто гадость – и умудрялись занимать собой каждую пядь пространства и внимания в комнате.
Это было идеальное прикрытие. Пока все смотрели на них, я мог смотреть на нее.
В тот день я наблюдал, как Корали переживает за моего лучшего друга и смеется со своими. Я впервые увидел ее в моей толстовке – той самой, в которой она спит сейчас, с чересчур длинными рукавами, утопая в плечах. И клянусь всем, во что я верю, при виде нее в этой вещи у меня под ребрами что-то с корнем вырвалось. Я едва не забил на весь этот осторожный план. К черту эти медленные шаги. Какое-то первобытное чувство требовало просто забрать ее домой и больше никуда не выпускать.
Позже, когда мы вернулись в дом, Тео швырнул ключи на журнальный столик и посмотрел на меня так, как почти никогда не смотрел – по-настоящему хмуро.
– Холден, – выдохнул он, проводя ладонью по лицу. – Какого хера ты творишь?
Я замер. Мои руки уже покрылись гусиной кожей – в основном от холода, потому что я велел Корали оставить толстовку себе. Я не хотел, чтобы она ее снимала. Хотел, чтобы она пахла ей. Хотел, чтобы она осталась у нее.
– Ты о чем? – спросил я, сразу занимая оборонительную позицию.
– Не прикидывайся идиотом, – отрезал он. – Брат, я люблю тебя, но ты ей мозги пудришь.
Мне не хотелось в этом копаться. Ни с ним, ни с самим собой. Поэтому я просто повернулся и пошел наверх, рухнул на кровать в надежде, что если зажмуриться посильнее, все это исчезнет.
Разумеется, он пошел за мной.
– Неа, – сказал он, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. – Соскочить с разговора не выйдет.
Я приоткрыл один глаз.
– Ладно. Валяй.
– Она же потрясная, брат, – начал он. – Она как… Эйнштейн. Если бы Эйнштейн был сексуальной двадцатилетней девчонкой, немного неуклюжей и способной превратить любую лекцию в стендап.
Я захлопал глазами.
– И это твое сравнение?
– Заткнись. Ты понял, о чем я. Она одна из лучших девчонок, что я встречал, а я их повидал немало. И уж точно лучшая из всех, кого встречал ты.
– Думаешь, я этого не знаю? – огрызнулся я, садясь на постели. – Думаешь, не это крутится у меня в голове каждый божий час с самого начала семестра?
– Тогда почему ты наплел ей, будто она тебе не нужна? – Его голос сорвался на крик. Тео никогда не орал. Но в ту ночь орал.
Я тяжело выдохнул, снова откидываясь на матрас.
– Так будет лучше для нее самой.
– Какая же это трусость, Холден, – мгновенно отрезал он. – Ты ведь любишь ее, брат. Любишь, иначе у тебя на столе не лежала бы стопка учебников по неврологии осьминогов. Ты бы не просиживал часы, готовясь отвечать на вопросы, которые она еще даже не задала.
Я не стал спорить. Не мог.
– Может, и так, – выдавил я наконец. – Но иногда этого мало. Она заслуживает большего, чем я могу дать.
Тео покачал головой с неподдельным разочарованием.
– Она действительно заслуживает большего. Того, кто будет в ней уверен. Того, кто не заставит ее гадать, что здесь настоящее, а что временно. Если ты не способен стать таким парнем, Холден, то им могу стать я.
И, черт, перед глазами все поплыло от ярости.
Я так, сука, разозлился на него – за эти слова, за саму мысль. За то, что он грозился дать ей именно то, что я сам мечтал предложить, но никак не мог сообразить как. Каждая секунда, когда она смеялась с ним легче, чем со мной, пронеслась в голове чертовым адским киномонтажом. Все те случаи, когда она тянулась к нему, но зажималась рядом со мной. Это меня уничтожало.
Это был один из тех редких, опасных моментов, когда мне до безумия хотелось врезать лучшему другу.
И, судя по тому, как заиграли желваки на его лице и как сжались его кулаки, ему тоже хотелось врезать мне.
Потом мы еще долго ругались – нелепая, пропитанная тестостероном херня. Крики, уязвленная гордость, ничего нового под луной. Утром, конечно, последовали извинения, но осадок остался. Он сказал, что ляпнул не подумав. Но, независимо от намерений, слова все равно ранили.
Потому что Тео был прав. Корали не нужен идеальный. Ей не нужен тот, с кем просто. Ей нужен честный. И, возможно, если я когда-нибудь пойму, как стать для нее таким, я наконец заслужу тот взгляд, которым она на меня смотрит.
– Холден?
Ее голос звучит тихо – едва громче шепота – но он выдергивает меня из глубин воспоминаний обратно в комнату, словно спасательный трос. Я моргаю, приходя в себя, и смотрю на нее.
Глаза у нее все еще закрыты.
– Я здесь, – бормочу я, придвигаясь чуть ближе и касаясь тыльной стороной пальцев ее руки, чтобы она почувствовала меня прежде, чем увидит. Ее пальцы вздрагивают, а затем с мягкой уверенностью накрывают мои, переплетаясь с ладонью так естественно, будто всегда должны были там находиться.
Она медленно выдыхает, и ресницы подрагивают, приоткрывая лишь намек на ту самую зелень – едва заметную в полумраке, но безошибочную. Губы трогает сонная, ленивая улыбка, от которой у меня щемит в груди.
– Привет, – шепчет она, и слово тянется, будто шелк. Веки снова тяжелеют, тело сдается усталости, хотя голос все еще ищет меня. – Мне пора перебраться в свою кровать.
Я качаю головой и, подняв свободную руку, провожу костяшками пальцев по ее виску. Она инстинктивно тянется за этим прикосновением.
– Нет, – говорю я, позволяя пальцам очертить мягкую, усыпанную веснушками щеку. – Оставайся на месте.
Она что-то согласно мычит, звук выходит тихим, довольным и совершенно беззащитным.
– А как же ты? – спрашивает она едва слышно, ее голос тонет в шуме океана за стеной. Когда она так утомлена, она звучит иначе – мягче, почти хрупко. Медленнее, будто боится спугнуть сон, из которого не хочется возвращаться.
– Я ровно там, где и должен быть.
Она улыбается и сжимает мою ладонь чуть крепче.
– Холден? – зовет она снова. На этот раз она приоткрывает один глаз, самую малость, и когда ее взгляд находит мой, пусть даже затуманенный и расфокусированный, мне кажется, будто земля уходит из-под ног. – Я хочу, чтобы ты всегда был так близко.
Я каменею.
Каждая мышца зажимается, мысли исчезают, дыхание перехватывает в горле.
Потому что я понимаю: она спит наполовину, балансируя между реальностью и грезами, но это не важно. Она говорит искренне. Я чувствую это по тому, как ее большой палец поглаживает мою руку. Вижу по легкой, умиротворенной улыбке, что так и осталась на ее губах.
И услышать это, услышать от нее такие слова, ломает меня так, как ничто прежде.
Неделями ранее она намекала, что может ко мне чувствовать. И я оборвал все, задавил в зародыше, чтобы защитить нас обоих. По большей части, чтобы защитить ее. Для себя-то я все решил слишком давно. Я уже сознавал, что от Корали Тейлор мне никуда не деться.
И, наверное, я догадывался, что ее чувства не прошли бесследно. Но услышать это здесь, в этой глуши, когда она кутается в мою толстовку под лунным светом после всего, что случилось… Мы ступили на территорию куда более опасную, чем я планировал.
Но я не отстраняюсь. Снова осторожно веду пальцами по ее щеке, еще медленнее.
– Я тоже этого хочу, катастрофа, – шепчу я. Слова повисают где-то на границе между ее снами и моими.
Это не признание. Не совсем. Но уже хоть что-то. Обещание на будущее. Знамение.
При свете дня все становится слишком острым, там слишком легко все испортить. Но здесь, в этот самый миг, я позволяю себе просто хотеть. Хотеть ее. Хотеть услышать это снова, когда она будет бодрствовать. Хотеть увидеть выражение ее лица, когда я наконец выложу ей все то, что держал в себе с самого первого дня нашей встречи.
И я даю себе безмолвную клятву.
Пока мы здесь – далеко от кампуса, от званий и от границ, которые мы без конца чертим заново, – я хотя бы раз перестану прятаться за выстроенными правилами. Всего один раз. Если это все, что мне суждено получить, я согласен.
Я хочу обнимать ее и знать, что она этого хочет. Хочу касаться ее и не чувствовать себя вором, крадущим то, что мне не принадлежит. Хочу чувствовать, как она выбирает меня – добровольно, открыто, при ясном дневном свете.
Всего один раз.
И если этот момент настанет, если она приоткроет мне хотя бы крупицу этой правды, клянусь, я сделаю шаг навстречу. Без всяких стен. Хватит бегать.
Ее рука так и остается в моей ладони, и я устраиваюсь рядом, прижавшись плечом к деревянному полу, на расстоянии одного вдоха от ее тела. Я смотрю, как она снова погружается в глубокий сон, и считаю веснушки у нее на носу, на скулах, вдоль линии челюсти. Где-то на семьдесят пятой я сбиваюсь со счета, чувствуя, как у самого слипаются глаза, и гадая, представится ли мне когда-нибудь шанс сосчитать их все.
Перевод ТГ-канал —@Risha_Book
