Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"

Автор книги: Мэдиссон Дэвид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

– Почему у тебя всегда с собой шоколадные батончики, если ты терпеть не можешь шоколад?

Он не вздрагивает. Не моргает. Но что-то меняется. По комнате разливается тишина, куда более острая, чем прежде. Будто он замер намеренно, изо всех сил стараясь не шевелиться.

– Ты никогда нормально не ешь, когда уходишь в работу с головой, – произносит он.

Слова бьют сильнее, чем должны бы. И звучат куда тише, чем следовало.

То есть… он хочет сказать, что держит шоколадные батончики в сумке, в столе, вообще в своей жизни просто на случай, если они понадобятся мне? Что он выбрал единственный вкус, от которого его воротит, только потому, что это единственное, что я соглашусь съесть?

Наверняка мне послышалось.

Но он не забирает свои слова назад. Не отводит взгляда. Не смягчает удар.

Он просто снова закрывает глаза и откидывается назад, словно только что не размазал меня одной-единственной фразой.

Какое-то время я молчу, позволяя тяжести последних пятнадцати минут осесть у меня в груди. Трудно понять, что из этого было наяву, а что – лишь галлюцинация, порожденная усталостью и теми отчаянными вещами, в которые мне слишком долго хотелось верить.

Может, все это совсем не то, чем кажется. Может, я просто вымоталась.

Я поворачиваюсь к нему, перекатываясь на бок.

– Спасибо, что спас меня сегодня. Опять. Вечно со мной одни неприятности.

Он медленно выдыхает и тоже поворачивается, пока наши лица не оказываются в считаных сантиметрах друг от друга в тусклом свете хижины.

– Хотел бы я, чтобы мне не приходилось этого делать, – произносит он.

Его взгляд на миг опускается к моим губам, а затем снова возвращается к глазам.

Я вспоминаю его лекцию по биологии несколько месяцев назад – с какой уверенностью он говорил нам, что спасение кого-то не должно стоить тебе собственной жизни. Что самосохранение – это правило, а не исключение.

– Ты ведь мог подвергнуть себя опасности, – говорю я, и мой голос звучит еще тише. – Ты сам учил нас так не делать.

– Я знал, что делаю.

– И все же, – бормочу я. – Ты говорил не рисковать жизнью ни ради кого.

Он отвечает не сразу. Просто смотрит на меня, не отрываясь. Мои веки становятся невыносимо тяжелыми, налитыми свинцом после погружения, отката адреналина и вот этого всего между нами, чему ни один из нас, кажется, пока не готов дать имя.

Затем он поднимает руку, и его теплые, мозолистые пальцы убирают волосы с моей щеки. Он медлит, задерживая ладонь у моего виска, словно пытается запомнить это мгновение, прежде чем отпустить.

И как раз в ту секунду, когда я чувствую, что проваливаюсь в сон – в то беспамятство, которое приходит, лишь когда у тела не остается сил, а на сердце впервые за долгое время спокойно, – он заговаривает, тихо и отчетливо:

– Ты не просто кто-то.

Это последнее, что я слышу перед тем, как мир вокруг исчезает.

Глава 18

В научных исследованиях мы много говорим о границах. О линиях, которые нельзя переступать. Но штука в том, что эти линии редко остаются неизменными. Достаточно сильного течения или небольшого скачка температуры, и то, что еще вчера казалось безопасным, далеким и сугубо академическим... вдруг перестает им быть.

Сколько бы мой куратор ни планировал все последние месяцы, обучая нас справляться с трудностями на местах и непредсказуемыми ситуациями, я уверена: он точно не учел, что одной из таких трудностей станет его собственная студентка.

И если забыть про тот случай с погружением, я не думаю, что создавала проблемы в экспедиции. Скорее наоборот: я замечала это – мимолетное одобрение в его глазах, когда я заканчивала работу до того, как он попросит, или когда данные раз за разом подтверждали гипотезу, словно сам океан был на нашей стороне.

Но с тех пор как под водой я едва не лишилась легких, он стал... чуть более бдительным.

Доктор Кимберт присоединилась к нам на следующий день после аварии – то есть два дня назад, – и с тех пор мы погружались по меньшей мере трижды. Тихо, в стороне от остальных, Холден отвел меня поговорить и спросил, комфортно ли мне по-прежнему нырять. Не начали ли всплывать признаки травмы. Не похоже было, что он пытается отстранить меня от погружений, – скорее проверял, не лезу ли я в воду только ради того, чтобы что-то доказать.

Я ответила честно. Чтобы удержать меня подальше от океана, потребуется нечто большее, чем поломка снаряжения. Особенно теперь, когда мы работаем на рифах, а головоногие попадаются чуть ли не пачками.

И он разрешил мне заниматься своим делом. Он всегда рядом – проверяет мое снаряжение перед каждым погружением, иногда перепроверяет и у всех остальных, – но над душой не стоит. Стоит сказать, что я справлюсь, и он отступает. А когда я ухожу в работу с головой, выискивая что-то многообещающее – например, взаимосвязь, которую я отслеживаю в темпах роста кораллов, – он тихонько дает мне пространство, стараясь не вмешиваться.

Это едва заметно, но я вижу. Я замечаю его.

И это... трогательно. Больше, чем мне хотелось бы признать.

Не знаю, намеренно ли он отдаляется, боясь перешагнуть черту, или просто так справляется с тревогой. В любом случае я благодарна ему за то, что он никогда не принимает решения за меня. Ни после отказа снаряжения. Ни после всего остального.

Доктор Кимберт не поднимала тему того несчастного случая, и хотя она редко ныряет с нами – предпочитает оставаться на лодке или в лагере, – я начала ловить во взгляде тот же тихий проблеск одобрения, к которому привыкла у Холдена. Она щедро сыпала похвалами, просила подробно описать мой рабочий процесс и отмечала, когда я быстро меняла тактику или адаптировалась на месте. Когда что-то шло не так – а это случалось, – она наблюдала за моей реакцией.

Она знает о том, что произошло на Короне. У меня было искушение попросить Холдена не говорить ей, но это не понадобилось. Ее беспокоило только мое самочувствие, но никак не профессионализм.

А тот ассистент, который отправил меня на глубину с неисправным снаряжением? С тех пор я его не видела.

Какая-то часть меня хотела поговорить с ним – заверить, что это не совсем его вина. Или хотя бы сказать, что со мной все в порядке. Формально виноват был он, но мне следовало провериться самой. Я ведь прекрасно это знаю. Любой дайвер знает.

Но стоило мне лишь однажды упомянуть его при Холдене – просто бросить фразу вскользь, – и этого хватило. По его взгляду стало ясно: больше я этого парня не увижу.

И вот теперь до конца поездки осталось всего два дня.

Несмотря на все происшествия – или, возможно, благодаря им, – это время стало лучшим в моей жизни. Работа, усталость, солнечные ожоги, которые саднят под гидрокостюмом, – все это часть одного целого. А Галапагосы? Они не просто красивы. Они первозданны. Почти священны. Никакая научная отстраненность или объективность не подготовят к тому, как эти острова врезаются в память, немного меняя тебя изнутри.

В университете тебя учат стойкости, умению пробиваться. Учат сдавать работу в срок сквозь слезы, оформлять свои страдания двенадцатым шрифтом Times New Roman. Но работа в полевых условиях, жизнь здесь – это совсем другое. Она учит помнить. О том, что было до, и о том, что может быть после. О том, что как бы ты ни старалась, некоторые вещи тебе неподвластны, а другие – даны тебе, чтобы нести их и оберегать.

Мимо меня проплывает каракатица, ее плавники колышутся, точно шелк на замедленном ветру. Я замираю, наблюдая, как переливаются ее хроматофоры. Она не знает меня и не вспомнит, но я запомню ее. Эти короткие встречи, эти общие секунды в пространстве... именно ради этого я вообще пошла в науку. Я слегка машу ей рукой и отталкиваюсь, уходя к поверхности.

Стоит моей голове показаться над водой, как с лодки доносятся радостные крики.

– Поздравляю! – кричит доктор Кимберт, сложив ладони рупором. – Это было ваше последнее официальное погружение от университета. Потрясающая работа, вы все молодцы.

Я подплываю к борту, хватаюсь за протянутую руку Матео и выбираюсь на палубу. С меня еще течет вода, когда рядом возникает Холден – молчаливый, собранный. Он помогает расстегнуть снаряжение и убрать его к остальному. Его пальцы задерживаются на ремешке у моего плеча всего на секунду дольше, чем нужно... но, возможно, мне показалось. Я уже ни в чем не уверена.

Доктор Кимберт снова выходит вперед, прижимая планшет к боку.

– В награду за ваш тяжелый неоплачиваемый труд завтра мы отправимся к гигантским черепахам, – несколько человек кричат еще громче. – И, – добавляет она, – хотя изначально я планировала, что сегодня после обеда вы займетесь проверкой данных, мистер Уилкс, – она бросает взгляд в его сторону, – убедил меня дать вам отдохнуть. Учитывая, э-э, тяжелые последние дни.

Все поворачиваются к Холдену с таким видом, словно у того выросла вторая голова.

Он даже не поднимает глаз от укладки снаряжения. Лишь жмет плечами и бросает:

– Только не говорите потом, что я никогда ничего для вас не делаю.

Это вызывает общий смех, и сама доктор Кимберт тоже улыбается.

Я рискую взглянуть в его сторону и обнаруживаю, что он уже смотрит на меня.

Я не позволяю себе задерживать взгляд достаточно долго, чтобы прочесть его выражение. Так проще. Правильнее. Когда я проснулась наутро после того случая, то наполовину ожидала, что он снова ушел, как уходил почти каждое утро с тех пор, как мы сюда приехали. Вечно выскальзывал за дверь еще до того, как я зашевелюсь, вечно крался тенью вслед за солнцем.

Но нет. Он был там.

Все так же сидел на полу возле койки, как и тогда, когда я закрыла глаза. Только теперь за спиной у него была зажата подушка, а на колени кое-как наброшено одеяло. Его голова по-прежнему покоилась близко к моей, у самого каркаса кровати. Одна рука лежала на груди, другая – опасно, до боли близко – рядом с моей рукой. Словно последняя поза человека, который отчаянно пытался не уснуть, но проиграл.

При этом зрелище у меня перехватило дыхание.

Я надеялась, что он не спал так всю ночь. Надеялась, что ему не больно из-за меня. И именно тогда я совершила первую ошибку из многих: я к нему прикоснулась.

Я провела пальцами по его волосам.

Это не было спланировано. Импульсивно, нежно – все то, что мне хотелось сделать уже много дней. Может, даже недель. Волосы у него были густые, нагретые солнцем и слегка жесткие от соли и ветра. Я позволила себе улыбнуться – всего на секунду – тому, каким умиротворенным он выглядел. Словно это было единственное состояние, в котором я могла увидеть его беззащитным. Словно сон разгладил его черты, сменив привычную суровую дисциплину на покой.

Но тут он открыл глаза. И хотя я готова была поклясться – поклясться! – что он слегка подался навстречу моей ладони, последовавшее за этим хмурое выражение лица полоснуло как пощечина.

– Что ты делаешь? – спросил он.

Он не убрал голову, но и не смягчился. И этого оказалось достаточно.

Я замерла, а затем отдернула пальцы, словно обжегшись. Пробормотала «извини», вложив в это слово всю вину, какую только могла. Мне не следовало трогать его без разрешения, каким бы тихим и безобидным ни казался этот жест. Вина отозвалась острой болью.

После этого он честно пытался. Спросил, как я себя чувствую, не болит ли еще голова, нет ли слабости. Но я уже вовсю готовила пути к отступлению. Схватила гидрокостюм, скользнула в шестую палатку, чтобы переодеться, и пошла прямиком на завтрак, с комком в горле и с сердцем, ушедшим куда-то под подошвы дайверских ботинок.

Дело вот в чем: у меня появились чувства к Холдену.

Что это такое, я не могу объяснить. Не до конца. Не знаю, мимолетная ли это влюбленность или глубокий тектонический разлом. Знаю лишь, что с той самой секунды, как я это осознала, и до момента, когда опозорилась, пытаясь сказать об этом вслух, и во всех тех неуклюжих попытках, которыми я пыталась эти чувства изгнать, – они наотрез отказались умирать.

Они просто... никуда не деваются.

Холден может сколько угодно бросаться из крайности в крайность. Может отталкивать меня, игнорировать, намекать на дистанцию, а потом возвращать обратно одним лишь взглядом или словом. Может говорить мне, чтобы я отступила. Но пока он не скажет этого сам – пока не посмотрит мне в глаза и не заявит, что не желает иметь со мной ничего общего, – какая-то часть меня будет держаться за него. Хочу я того или нет.

И возможно, это жалко. Возможно, это прямое нарушение «правила Балянуса» или какого там еще инстинкта выживания, который должен оберегать мое сердце. Но я привыкла к безответным привязанностям. Головоногие редко привязываются в ответ. Они блестящие, странные и эмоционально непроницаемые. И я могу уважать это в человекоподобном существе точно так же, как уважаю в гениальном животном.

И все же – мне нужно защитить себя.

Что бы это ни было, чем бы оно едва не стало, оно медленно, но верно затягивает меня на глубину. Дюйм за дюймом. И чем больше времени я провожу рядом с ним, тем труднее удерживать почву под ногами.

С тех пор я делаю все возможное, чтобы занять дистанцию. Наверное, это ненадолго. И уж точно это мало поможет успокоить те струны во мне, которые все еще ноют, когда я слышу его голос или ловлю на себе его взгляд, когда он думает, что я не замечу.

Но это хоть что-то. Проведенная на песке черта, пусть и едва видимая. Напоминание о том, что я смогу, если придется, прожить жизнь, где Холден Уилкс останется лишь на полях – сноской на полях моей истории, и не более того.

Мы возвращаемся в лагерь с тяжелым снаряжением в руках и сбрасываем его возле палаток. К счастью, удушливая послеполуденная жара уступила место густым темным тучам, принеся с собой ту долгожданную прохладу, которую может обещать только надвигающийся ливень.

– Я сегодня просто труп, – говорит Тристан, отстегивая снаряжение и потягиваясь. – Буду безбожно храпеть весь оставшийся день, и ни на что другое меня не хватит.

– Брат, жиза, – подхватывает Матео, уже стягивая неопрен с шеи. – Корали, поможешь расстегнуть молнию?

Я захожу ему за спину и тяну замок вниз, освобождая его из плотного плена гидрокостюма. В знак благодарности он подмигивает мне и скрывается в своей палатке.

Краем глаза я замечаю Холдена: он возвращается в лагерь, увлеченно разговаривая с доктор Кимберт. Приняв это за сигнал к действию, я ускользаю к себе, чтобы переодеться.

Я натягиваю мягкие черные шорты-велосипедки, свою заношенную зеленую футболку с логотипом Гавайского университета в Маноа и кроссовки. Небо вот-вот расколется надвое, но мне плевать – это наша последняя ночь здесь, и я хочу напоследок пройтись по берегу.

Доктор Кимберт упоминала пляж с черным песком на Флореане, где песчинки состоят из той же базальтовой лавы, что обрамляет приливные бассейны. Лучшего времени для прогулки не найти.

И если Холден все-таки заметит мое отсутствие в лагере – если заметит, – он, скорее всего, первым делом проверит приливные озера. Конечно, при условии, что он вообще еще хочет меня видеть после того утреннего досадного... помутнения с моей стороны.

Минут через пятнадцать я выхожу к пляжу, следуя за указателем с нарисованной от руки стрелкой. От этого вида захватывает дух.

Песок почти угольный – мелкий, мягкий и отливающий серебром там, где на него правильно падает свет. Несмотря на хмурое небо, вода остается потрясающе бирюзовой – эта яркость кажется нереальной под такими густыми тучами. Несколько морских львов лениво развалились у кромки воды, никак не отреагировав на мое появление, а гладь песка разбивают огромные вулканические валуны, каждый высотой минимум в половину моего роста.

Я снимаю носки и кроссовки, оставив их в кустах у тропинки, и подхожу к воде, позволяя ей омыть пальцы ног. Мне будет не хватать этого места. Уже не хватает.

Технически это тот же океан – тот же Тихий, в котором я плавала на Гавайях. Но ощущается он совсем по-другому.

Разница неоспорима. И дело не только в температуре, но и в самой энергетике. Воды у Гавайев – особенно возле кампуса на южном побережье – более спокойные, защищенные коралловыми рифами и сформированные долгими пологими волнами. Здесь же течения меняются стремительно. Галапагосы находятся на перекрестке апвеллингов и сходящихся экваториальных потоков. Холодная вода поднимается с глубин, насыщенная планктоном и бьющая ключом жизни, и все вокруг кажется диким. Более древним. Первозданным.

Это не лучше и не хуже. Просто по-другому. Гавайи – это место, где я учусь. Но это... это была моя самая первая настоящая экспедиция. Никаких страховочных сеток вроде привычного лабораторного стола. Только ты, данные и напоминание о том, что природа существует не для твоего удобства.

Я медленно бреду вдоль берега, и этот контраст все так же поражает меня, даже после стольких дней – черный песок, зеленая листва, невозможная синева моря. Визуальный диссонанс, который в первый день заставил меня онеметь от восторга, никуда не делся, он до сих пор чувствуется кожей. И, возможно, именно это раз за разом тянет меня к Холдену.

Мы с ним такой же контраст – мягкое и острое, привычное и взрывоопасное. Мы не должны подходить друг другу, но иногда, вопреки всему, именно контраст делает что-то незабываемым.

Молния прорезает небо неровными фиолетово-синими росчерками, разрывая тучи, словно нечто древнее и яростное. Я вздрагиваю, вспышка отражается эхом в глазах. Срабатывает рефлекс, и я оглядываюсь на край пляжа, где оставила обувь.

И замираю.

Там, прямо у кромки кустов, стоит высокая фигура в темных джинсах и белой футболке – той самой белизне, что буквально светится под предгрозовым небом. Холден.

Он не двигается. Руки в карманах. Не идет мне навстречу, но ему это и не нужно. Даже через эту полосу черного песка и морской воды я чувствую его. Эту бдительную пристальность. Ощутимую тяжесть его взгляда, пробивающегося сквозь ветер и подступающий дождь.

Сердце пропускает удар. Возможно даже два.

Но первым делом – самосохранение. Мы ведь так договаривались, верно?

Поэтому я поворачиваюсь к нему спиной. Лицом к открытой воде. Позволяю течению ласкать щиколотки и притворяюсь, что между нами нет этих нескольких метров. Притворяюсь, будто он просто очередной призрак, сотворенный из соли и тоски моим предательским мозгом – который, разумеется, именно так его и нарисовал. Омытым штормовым светом. В джинсах, которые сидят слишком идеально, и в футболке, обтягивающей мускулистую грудь.

Очень тонко, подсознание. Очень тонко.

Я делаю еще несколько шагов по пляжу, впитывая знакомый запах надвигающейся бури. В дожде есть одна особенность – пахнет он везде одинаково. В каком бы уголке земли ты ни находился, петрикор – это всегда предупреждение. Обещание. Воспоминание, готовое вот-вот ожить.

Пальцы ног оставляют крошечные полумесяцы на мягком песке, а вода накатывает и целует мои лодыжки в тихом, размеренном ритме.

– Корали.

Его голос звучит близко. Так близко, что я бы не поверила, если бы не ощутимое тепло его тела у меня за спиной. Шаг или два, не больше. Его присутствие заполняет пространство между нами так, словно ему всегда там было самое место.

Я не оборачиваюсь. Не двигаюсь. Я продолжаю смотреть на горизонт, темнеющий от подступающего дождя. Но я чувствую его. С каждым вдохом он становится как будто ближе, его грудь вздымается, едва не касаясь моего затылка, и воздух между нами нагревается так, что меня бросает в жар.

– Можно мне прикоснуться к тебе?

Боже.

Мне хочется закричать «да». Конечно, можно. Глупый, невыносимый человек. Это единственное, чего я хочу, – твоих рук, твоего тепла, твоей утраченной выдержки. Но я лишь киваю, едва заметно и осторожно, боясь, что если сделаю неверный вдох, то этот момент просто растает.

Он шагает ближе. Еще ближе. И вот уже его грудь прижимается к моей спине – надежная и несправедливо горячая. Его руки медленно обнимают меня, одна за другой, смыкаясь на талии, словно сама сила тяжести влечет их сюда. У него крупные ладони, напряженные предплечья – под кожей чувствуются тугие мышцы и сдерживаемое усилие. Он утыкается подбородком в макушку, устраиваясь там с пугающей нежностью.

– Прости меня.

Мне надо бы ответить. Надо бы спросить, за что именно – за какую часть, за какую из версий той дистанции, которую он держал все последнее время.

Потому что, сколько бы Холден Уилкс ни отстранялся, сколько бы ни выжидал и ни просчитывал каждый свой шаг с клинической точностью, он всегда давал мне ответы. Пусть даже не сразу. Пусть даже вот так – облекая их в извинения и загадки.

Он вздыхает, а что еще остается делать девушке, когда мужчина, из-за которого все остальные мужчины мира перестали для нее существовать, стоит так близко, обнимает ее, словно дает обещание, а его низкий голос хрипит от сожаления?

И я поворачиваюсь к нему лицом.

Он не выпускает меня. Лишь слегка ослабляет хватку, позволяя повернуться, а затем снова притягивает к себе, будто просто не в силах сдержаться. Его ладони ложатся мне на поясницу, горячие и дарующие опору. Какое-то время я смотрю ему в грудь, просто... впитывая это ощущение. Его широкие плечи. Это тепло. То, как вздрагивают его пальцы, словно он пытается не прижимать меня еще ближе, словно борется с чем-то – и проигрывает.

Он обнимал меня так только тогда, когда я чуть не утонула. Но сейчас спасать меня не нужно. И оправданий нет. Только то, как его тело прижимается к моему, потому что он сам этого хочет. Хочет меня.

Капля дождя падает мне на лоб. Затем еще одна. Медленно, но верно песок под ногами темнеет. Наша одежда понемногу порывается влажными пятнами.

– Чего ты хочешь, Холден? – мой голос не звучит жалко, вопреки моим опасениям.

Он отвечает не сразу. Просто дышит. Вдох. Выдох. Словно собирается с духом, чтобы вывернуть все наизнанку.

– Неважно, чего я хочу.

Я все еще не смотрю на него. Мой взгляд прикован к его груди, а пальцы выводят медленные, рассеянные круги по влажному хлопку футболки, облепившей его ребра, – хотя бы ради того, чтобы не потерять связь с реальностью.

– Важно. И ты это знаешь. Иначе тебя бы здесь не было.

– Посмотри на меня.

– Зачем? – спрашиваю я, и в голосе проскальзывает упрямство. Я напоминаю себе, что я взрослая, разумная женщина. А еще напоминаю, что разумность в данный момент с треском проигрывает затяжную войну с желанием.

– Потому что я устал смотреть на эту бирюзовую воду, – говорит он тихо, надломленно. – У нее нет ни единого чертового шанса против твоих глаз.

Я резко вскидываю голову.

У него есть редкий жестокий и удивительный дар заставлять меня сомневаться в собственном рассудке.

Я всматриваюсь в его глаза, переводя взгляд из одного в другой, в поисках подвоха. Никакой насмешки, никаких колебаний. Только тихая, твердая правда. При этих словах мои губы слегка приоткрываются, и в ту же секунду, как его взгляд опускается к ним, я резко отворачиваюсь. Он меня не удерживает. Я делаю шаг к одному из темных валунов, разбросанных по берегу и уже блестящих от дождя. Но я чувствую, что он идет за мной.

– Ты не должен говорить мне такие вещи, – бросаю я, резко разворачиваясь к нему. Смесь злости, грусти и невыносимой тоски накатывает на меня, как прилив.

– Я знаю.

– И тебе нужно наконец определиться, – говорю я, и мой голос натягивается, срываясь на повышенный тон.

– Знаю.

– Да ничего ты не знаешь, Холден!

Он издает короткий, пустой смешок.

– Да. Это я тоже знаю.

Вся злость из меня испаряется. Есть разница между тем, когда человек чего-то не знает, и тем, когда он отказывается знать. С Холденом я вечно живу где-то в этой серой зоне между тем и другим.

– Пожалуйста, – шепчу я. – Хоть один-единственный раз... скажи, что у тебя в голове. Без загадок. Без фраз с двойным смыслом. Просто ты.

Он подходит ближе. Дождь расходится, капли текут по его лицу, делая глаза цвета глубокой, темной земли. И все же он не моргает.

– Я не знал, что у меня есть слабость, – тихо произносит он, – пока ты не пришла на мое занятие и не перевернула мой мир вверх дном. – У меня перехватывает дыхание. – Но это неправильно, Корали.

Я уже готова возразить – «это неправильно только потому, что ты сам так решил», но он видит это по моему лицу и качает головой прежде, чем я успеваю вставить слово. Я замолкаю.

– Я все жду, когда ты уйдешь, – говорит он. – Когда тебе надоедят эти качели. Когда ты поймешь, что я тяжелый человек. Сложный. И что я того не стою. Но ты не уходишь. Никогда. И это пугает меня до чертиков.

– Зачем тебе хотеть, чтобы я ушла?

– Потому что мы не можем быть вместе. Не по-настоящему, – он снова подходит ближе, убирая мокрые пряди волос с моего лица, его пальцы невесомо касаются виска. – Боже, ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Как тяжело находиться рядом и не прикасаться к тебе. Не обладать тобой.

– Думаю, я представляю.

Его челюсть сжимается. Кулаки по бокам сжаты так, что побелели костяшки. Его футболка – белая, промокшая насквозь – облегает каждую литую мышцу торса, а мокрые от дождя кудри, спадающие на лоб, делают его убийственно красивым. Это просто противозаконно, такое зрелище способно лишить рассудка кого угодно.

– Что тогда? – спрашиваю я, и дыхание перехватывает. – Будут проблемы из-за того, что ты мой куратор? Или... дело в моей дружбе с Тео?

При упоминании его лучшего друга лицо Холдена каменеет. Он наклоняется еще ближе.

– А Тео-то здесь при чем?

Я беспомощно жму плечами.

– Я пытаюсь понять, что тебя останавливает, Холден. Потому что дело точно не во мне. Я ведь говорила тебе. Еще несколько месяцев назад сказала, что у меня к тебе чувства. И именно ты велел мне выбросить это из головы.

– Да, велел, – признает он. – И я до сих пор так считаю, – он выдыхает это так, словно ему физически больно. – Было бы проще, если бы ты забыла. И если бы я забыл.

– Мы можем хотя бы раз... просто не думать об этом?

– Корали...

– Пожалуйста, – перебиваю я. Наконец я снова встречаю его взгляд, и вот оно – сдерживаемое чувство, натянутое и дрожащее под самой поверхностью. Его глаза скользят по моему лицу, отслеживая каждую каплю воды, стекающую с ресниц к губам и дальше к шее.

– Посмотри вокруг, – шепчу я.

Он не смотрит. Его глаза намертво прикованы к моим.

– Здесь никого нет. Если только тебя не смущают морские львы, зрителей у нас нет. Никаких последствий. Никаких правил, кроме наших собственных, – теперь дождь льет стеной, заглушая мой голос, так что мне приходится говорить громче. – Ты нужен мне, Холден. И если это не какая-то жестокая игра с твоей стороны, я знаю, что я тоже тебе нужна. Так давай, пожалуйста, хотя бы сейчас, перестанем притворяться.

Это безрассудно. Это неправильно. Это все, чего я хочу. И да, возможно, я лгу – потому что мне нужно не только «сейчас». Мне нужно «всегда». Но если «сейчас» – это все, на что у него хватает смелости, я согласна.

На этот раз он не останавливается на расстоянии вытянутой руки. Он делает шаг, пока носки его кроссовок не прижимаются к моим голым пальцам, пока моя вздымающаяся грудь не сталкивается с его – так, что невозможно сделать вдох, не вдыхая его самого.

Большим и указательным пальцами он медленно, намеренно приподнимает мой подбородок, словно давая себе время остановиться, но решая идти до конца.

– Я не стану портить тебе будущее, Корали, – говорит он тихо, непреклонно. – Я не буду причиной, по которой перед твоим носом закроются двери.

Я не отвечаю. Я даже не до конца понимаю, что он имеет в виду, – только не сейчас, когда вокруг бушует шторм, а запах дождя, соли и его самого смешался в какой-то дурманящий коктейль. Исходящий от его тела жар неумолим, он выкачивает воздух из моих легких, притягивая меня ближе, хотя сам Холден не двигается ни на миллиметр.

– Ты понимаешь? – настаивает он. – Я не могу позволить себе так поступить с тобой. Не могу...

– Только сегодня, – шепчу я, понимая, что если скажу хоть каплю громче, то просто сломаюсь. – Просто... сегодня.

Это слово повисает между нами, хрупкое и опасное.

Он кивает один раз. Всего один.

Ладонь у подбородка смещается, костяшки пальцев очерчивают мою щеку и перемещаются на затылок, пальцы ложатся крепко, по-хозяйски. Другая рука находит мое бедро и притягивает меня к себе, пока мы не оказываемся прижаты друг к другу всем телом, пока я не чувствую его жесткую линию сквозь промокшую ткань. Навзрыд вырывается вздох, который я не успеваю сдержать.

Его пальцы вплетаются в мои мокрые волосы и тянут – не больно, но достаточно, чтобы запрокинуть мою голову, этого хватает, чтобы пульс взлетел до предела. Он наклоняется и замирает так близко, что наши губы почти соприкасаются, достаточно близко, чтобы тепло его слов овевало мой рот.

– Сплошные неприятности от тебя, – бормочет он. – Сама ведь знаешь?

Я улыбаюсь, едва заметно, и киваю.

Этого хватает.

Его губы обрушиваются на мои, горячие и уверенные, словно он сдерживался месяцами и наконец проиграл эту войну. Поцелуй начинается контролируемо, размеренно, но звук, который я издаю, лишает его остатков выдержки. Он хрипло, низко стонет, и его язык настойчиво раздвигает мои губы.

Я открываюсь ему.

Он целует меня так, словно изголодался. Словно вся его сдержанность разлетелась в щепки. Его язык проникает внутрь, уверенно, сокрушительно, и я отвечаю ему с такой же яростью, чувствуя вкус мяты, дождя и чего-то, что принадлежит только Холдену. Каждое резкое слово, которое он когда-либо мне бросал, каждое выверенное предложение, каждый взгляд, который он сдерживал, – все это сейчас здесь.

Его хватка становится крепче. Мои ладони скользят под его футболку, ощущая тепло, мускулы и бешеное биение его сердца. Он прерывает поцелуй ровно на столько, чтобы выругаться, его дыхание сбито.

– Черт, Корали.

И в следующую секунду я уже лечу вверх.

Он поднимает меня на скользкий валун, словно я ничего не вешу, шагает вплотную и разводит мои колени своим бедром, устраиваясь между ними. Его ладони впиваются в мои бедра, фиксируя на месте, а я обвиваю руками его шею, впиваясь пальцами в мокрую ткань и кожу.

Он снова глубже, сильнее целует меня, пока над головой гремит гром, а молнии раскалывают небо, и шторм ревет, словно подгоняя нас.

Каждая пролетающая секунда освобождает что-то в нас обоих – нить за нитью, вдох за вдохом. Его руки блуждают по моим бокам, то медленно, то лихорадочно, сжимая бедра так, будто он едва справляется с собой, притягивая меня еще ближе, хотя между нами и так не осталось ни единого миллиметра.

Его поцелуи разрушительны. Точные, опытные и в то же время совершенно безумные, словно какая-то глубоко запрятанная часть его вырвалась наружу.

И я ничуть не лучше. Мои руки в его волосах, я тяну их, обнимаю его лицо, веду пальцами по линиям его шеи, спины, груди. Он сказал, что я его слабость, но мне начинает казаться, что это взаимно. Потому что прямо сейчас, когда его вкус все еще на моих губах, а его тело полностью прижато к моему, больше ничего не существует. Ничто и никогда не сравнится с этим электрическим током, прошивающим мою кожу под руками Холдена.