Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"

Автор книги: Мэдиссон Дэвид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 15

Путешествия не просто расширяют кругозор – они буквально взрывают мозг. Пока от тебя не останется одно лишь чистое, ошарашенное любопытство. Потому что вот вам правда: невозможно не измениться, когда видишь место, которое прекрасно обходится без тебя. Прилив, который приходит и уходит, не замечая твоего присутствия. Берег, которому наплевать, приехал ты или уехал. Начинаешь понимать, что мир тебе не принадлежит – ты здесь только свидетель.

Именно это я и чувствую, когда схожу с катера после почти двух суток перелетов и паромов, которые понадобились нашей группе, чтобы добраться до Галапагосских островов. И поверьте, я сейчас на самом пике этого чистого, ошарашенного любопытства.

Сначала мы высадились на Сан-Кристобале, где быстро стало ясно, что настоящие хозяева тут – морские львы. Они оккупировали пляжи, пирсы, пустые автобусные остановки и даже ступеньки прибрежных кафе. Мы смотрели, как они плавают рядом с нашей лодкой, ловкие и совершенно беззаботные. Они проносились в воде, словно литые мускулы, гонялись за рыбой или играли друг с другом. Я уже успела немного влюбиться – сначала в этих животных, потом в прозрачность воды, а затем и в неожиданное осознание: я оказалась там, где у экологического баланса есть реальный шанс на победу.

Но это место – остров, который станет нашей базой на неделю, – вообще один из самых невероятных уголков планеты, где мне доводилось бывать. На Флореане живут меньше 150 человек, все остальное отдано дикой природе, и это заметно. Остров буквально кишит жизнью: от густой местной зелени, отвоевывающей каждый клочок земли, до молниеносных вспышек движения в глубине приливных островков. Вода здесь кажется почти нереальной – она глубже и ярче всего, что я видела на Гавайях, и меняет цвет от густого кобальтового до прозрачно-бирюзового в зависимости от солнца. Вдоль побережья тянутся зазубренные полосы базальтовой лавы – следы вулканического прошлого острова. Они создают резкий контраст между темными скалами, сверкающей водой, сочной зеленью деревьев и богатой железом красноватой землей под ногами.

Тема нашего исследования на этой неделе обманчиво проста: оценить восстановление и адаптацию кораллов на Галапагосах. После катастрофического Эль-Ниньо в девяностых годах, когда температура воды поднялась настолько, что обесцветила и уничтожила больше 95% местных кораллов, здешняя экосистема оказалась подорвана. Некоторые рифы восстанавливаются медленно и лишь островками. Другие так и остались мертвыми скелетами. И вопрос не только в том, что именно выжило, но и как, а главное – ради чего.

Наша задача – зафиксировать эти изменения. Какие виды кораллов держатся, на каких участках они успешно приживаются заново и, что еще важнее, какие физиологические или экологические механизмы адаптации появились там, где структура рифа была разрушена. В перспективе это поможет понять, пригодятся ли такие адаптивные черты для спасения рифов в других разрушенных экосистемах по всему миру.

Признаю, это не бог весть какое революционное исследование. Я почти уверена, что доктор Кимберт уже публиковала работы на эту тему, как и добрый десяток других ученых. Но мне кажется, суть вообще в другом. Эта поездка нужна не ради великих открытий, а ради погружения, полевой практики и бесценного опыта наблюдения за хрупкой, меняющейся системой.

Взять хотя бы Матео. Я разговаривала с ним от силы раза два, но знаю, что его диссертация посвящена кожной фотопротекции у акул – веществам, которые они вырабатывают для защиты от ультрафиолета. Воды вокруг Флореаны буквально кишат акулами. Могу представить, что для него эта поездка – как Диснейленд. Другой студент, чье имя я пока не запомнила, но честно постараюсь выучить за неделю, изучает состав морского дна, особенно процессы кальцификации в рифах после обесцвечивания. Донные участки вокруг Флореаны, полные окаменелых кораллов и обломков рифов, идеально подходят для его работы.

Так что, возможно, никто из нас не собирается совершать переворот в морской биологии. Скорее, наше путешествие похоже на научное паломничество: мы приехали туда, где жизнь балансирует между выживанием и гибелью, просто чтобы научиться видеть ее по-настоящему.

Минут за пятнадцать мы доходим от пристани до небольшого полевого лагеря, который на ближайшую неделю станет нашим домом. Здесь мило, правда – все такое простое и выгоревшее на солнце, что невольно напоминает мне о родине. Пять скромных деревянных домиков выстроились в ряд, рядом стоит большая открытая палатка с вывеской «Espacio Común», а чуть поодаль – два навеса поменьше с надписями «Enfermería» и «Equipo». Душевые и туалеты обустроены в шестом домике, в стороне от остальных. Никакой роскоши, но мы и не за гостиничным сервисом летели на Галапагосы.

Женщина, которая встречала нас еще на Сан-Кристобале, выходит перед группой. У нее яркая улыбка и певучий акцент, из-за которого язык кажется музыкой.

– Так, народ, – начинает она. – Мы с коллегой сейчас распределим вас по домикам. У вас будет время обустроиться до ужина.

Она опускает взгляд на планшет в руках и слегка хмурится.

– Но сначала… Тейлор здесь? Корали Тейлор?

Я поднимаю руку, и она жестом просит меня подойти, пока ее коллега начинает называть пары. Мы отходим на несколько шагов, и она виновато улыбается.

– Изначально мы планировали поселить вас одну, – говорит она. – В группе всего три девушки, и мы не хотели селить вас с мужчиной без вашего согласия. Но… в пятом домике на прошлой неделе прорвало водопровод. Там сейчас небезопасно, пока мы все не починим, а на это уйдет пара дней.

Я киваю. Ничего страшного. Но она продолжает.

– Так что у нас два варианта. Мы можем попросить вашего преподавателя поменяться местами с кем-то из парней, и тогда вы заселитесь к другому парню. Или… – она колеблется. – Вы могли бы пожить с мистером Уилксом. Его здесь все знают и очень уважают, конечно. Но только если вам будет абсолютно комфортно.

Она смотрит на меня тем самым особенным взглядом, каким женщины смотрят друг на друга, когда понимают, какую двусмысленную ситуацию приходится терпеть. Я знаю, что она пытается дать мне выбор. Но при любом раскладе кому-то придется потесниться.

Я кошусь на остальные домики. Эмма и Хлоя уже затаскивают внутрь свои сумки, их лица раскраснелись от солнца и азарта. Я не стану просить их разделиться, чтобы втиснуться третьей. Да и честно говоря, я не против парней из нашей группы. С большинством из них я общалась в лаборатории или в кампусе, к тому же внутри мы будем только ночевать.

Я уже собираюсь сказать, что мне без разницы – пусть все решит случай, – как вдруг рядом вырастает Холден.

– Все в порядке? – спрашивает он, переводя взгляд с меня на гида.

Женщина вводит его в курс дела. Слушая ее, он слегка сдвигает брови, затем коротко кивает и поворачивается к ней.

– Она может жить со мной, – говорит он. Без малейшего колебания. Фирменная лаконичная и спокойная уверенность Холдена.

Я хлопаю глазами. Мне хочется возразить. Правда хочется. Потому что если находиться рядом с Холденом целую неделю – это уже испытание на прочность, то делить с ним одну комнату? Это как записаться на продвинутый курс эмоционального мазохизма.

Но в то же время… он здесь, рядом. Надежный. Уважительный. Единственный человек, чье поведение я могу просчитать, по крайней мере в этих обстоятельствах. Он ни разу не переступил черту и, более того, предельно ясно дал понять, где проходят его собственные границы. Наука. Платоника. Профессионализм.

Логически рассуждая, это делает его самым безопасным вариантом.

Я не успеваю толком все обдумать, как гид расплывается в улыбке и выжидающе смотрит на меня. Я киваю, один раз, и мы вдвоем идем к первому домику.

Внутри комната размером примерно с нашу общую с Майей общаговскую конуру. В одном углу узкая двухъярусная кровать, в другом – маленький деревянный столик и общий комод, который, судя по виду, повидал и соль, и солнце, и не одно поколение студентов-полевиков. Единственное окно с решетчатыми ставнями выходит прямо на берег. Даже здесь воздух пахнет водорослями, дикой природой и вулканическим камнем.

Я тихонько усмехаюсь про себя. Был бы у меня вай-фай или хоть какая-то связь, я бы написала Каю, что, вопреки всему, в этой глуши кровать оказалась не одна, и будь это любовный роман, читатели бы сейчас рвали и метали.

Но я не злюсь. Все нормально. Я даже благодарна за то, что нам не пришлось разыгрывать лишнюю драму.

К тому же Холден не из тех, кто станет предлагать подобное, если бы ситуация не была кристально чистой и однозначной. Он какой угодно – гениальный, нечитаемый, невыносимый, но только не безрассудный. Никогда.

Женщина напоминает, что ужин будет в общей палатке через полчаса, и закрывает за собой дверь.

Холден вздыхает, садится на нижнюю полку, зарывается пятерней в волосы и только потом поднимает на меня глаза.

– Подойди-ка, – говорит он, маня меня двумя пальцами.

Я моргаю.

– Зачем?

Он слегка приподнимает бровь.

– Затем, что я хочу поговорить с тобой серьезно. А ты сейчас пытаешься слиться со стеной.

Я медленно делаю шаг вперед и останавливаюсь прямо перед ним. Меня до сих пор немного выбивает из колеи то, что, когда он сидит, наши глаза оказываются почти на одном уровне. И то, насколько это кажется близко, пусть даже между нами добрых тридцать сантиметров.

– Тебя устраивает этот расклад? – спрашивает он.

– А тебя? – бросаю я в ответ, потому что так безопаснее, чем отвечать первой.

Он внимательно изучает меня, лицо ничего не выражает, но глаза сканируют каждый сантиметр моего лица. Будто пытается нащупать то, о чем я молчу. Он не отвечает напрямую. Вместо этого коротко кивает в сторону двери.

– Я вмешался, потому что знаю себя. Себе рядом с тобой я доверяю. Чего я не знаю, так это как относиться к тому, что ты будешь жить с кем-то из других парней. Я слишком плохо их знаю, чтобы судить об их порядочности.

Слова простые. Сказаны почти вскользь. Но в его голосе, в том, как натянулись желваки на челюсти, проскальзывает что-то такое, от чего у меня по коже разливается тепло.

– Если тебе некомфортно, – добавляет он, – я что-нибудь придумаю. Уйду в тот полуразрушенный домик. Сделаю как скажешь.

– Она же сказала, что это небезопасно.

– Я рискну.

Он встает, и мне приходится закинуть голову, чтобы продолжать смотреть на него. Он близко, высокий, широкоплечий, и от этого крошечная комната кажется еще меньше. Но повисшее в воздухе напряжение – это не страх. И не неловкость. Это тяжелое осознание того, насколько сильно я ему доверяю.

– Корали, – тихо говорит он, – просто скажи, ты согласна или нет. Мне не нужны догадки. Только правда. Воспользуйся всем своим богатым словарным запасом, который, я знаю, у тебя есть.

Я сглатываю. Не потому, что сомневаюсь, а потому, что его голос звучит так мягко. Потому что он так бережно ко мне относится.

– Я согласна, Холден.

Он коротко кивает. Его правая рука дергается, словно он хочет сделать какое-то движение, может, потянуться ко мне, но сдерживается.

– Верхняя или нижняя полка? – спрашивает он.

Я перевожу взгляд на хлипкий деревянный каркас.

– У меня такое ощущение, что если ты ляжешь наверх, то ночью вся эта конструкция рухнет прямо на меня. А это… не самый лучший финал.

Это вызывает у него короткий, тихий, но совершенно искренний смешок.

– Справедливо.

Он бросает свой рюкзак на нижнюю полку, а затем легко закидывает мой наверх. В том, как он это делает, есть что-то почти домашнее – буднично, плавно, будто для него это самое естественное дело.

Следующие двадцать минут проходят в тишине: мы разбираем вещи. Я то и дело ловлю себя на том, что кошусь в его сторону, подсознательно ожидая, что это странное затишье между нами вот-завтра прервется.

Но этого не происходит. Пока не происходит.

Ужин проходит как в тумане.

Когда мы с Холденом присоединились к остальным в палатке, солнце как раз садилось за горизонт. Оно заливало воду расплавленным оранжевым и нежно-розовым светом, который тут же поглощали черные зазубренные лавовые скалы у берега. Даже обидно, до чего это было красиво. Будто обман зрения, слишком идеальный, чтобы оказаться правдой. Кажется, я всерьез рискую остаться здесь навсегда.

Еда была просто невероятной. Наваристое рагу из морепродуктов с кокосовым молоком – местное традиционное блюдо из свежего улова, – которое подали с жареными платанами и настолько спелыми фруктами, словно их вырастили специально для нас. Просто и свежо. Из тех блюд, которые сытно наполняют желудок, а потом еще долго оставляют приятное послевкусие. Понятно, что я приехала сюда не ради еды, но буду последней сукой, если скажу, что не испытала чистого кайфа, пробуя что-то совершенно новое.

Нас здесь немного: всего семь студентов, Холден, два местных гида и пара ассистентов, которые всю неделю будут отвечать за кухню и снаряжение. А это значит, что сейчас, когда с ужином покончено и все либо тихо болтают, либо, как в случае с Эммой, ведут ожесточенную партию в «Уно», появилось время просто… побыть наедине с собой.

Холден стоит на другом конце палатки и разговаривает с одним из гидов – скорее всего, обсуждает расписание на завтра. Он слегка сдвинул брови, сосредоточен, но в его плечах чувствуется расслабленность, которую мне нечасто удается заметить. Я разглядываю его на секунду дольше, чем следовало бы, а затем молча выскальзываю из палатки.

Я знаю, что завтра мы проведем кучу времени у океана – или в самом океане. Знаю, что надо подождать. Потерпеть. Сберечь силы, которые понадобятся для долгих погружений, разметки участков и сбора данных. Но вода ведь буквально в двух шагах, и, если честно, ждать до завтра просто невыносимо.

Еще днем с катера я заметила темные силуэты, скользившие прямо под поверхностью – какие-то мелкие, какие-то длинные, а некоторые вообще казались слишком огромными, чтобы быть настоящими. Готова поклясться, что один или два раза из воды выпрыгивал пятнистый орляк, хотя из-за брызг от носа лодки трудно было разглядеть наверняка. А сейчас? Сейчас отлив, воздух теплый, и все побережье словно гудит обещанием чего-то живого и древнего, скрытого в глубине.

Я не могу сидеть под лампами шатра и притворяться, будто не слышу зов океана. Только не сегодня.

Я иду к лавовым скалам по неровной, явно не человеком протоптанной тропинке, пока не натыкаюсь на настоящий клад – идеальный природный рельеф, высеченный в береговой линии, весь в мелких заводях и мерцающих лужицах. Приливные островки.

От домиков сюда идти всего пару минут, но этого расстояния достаточно, чтобы почувствовать себя хозяйкой этого уединенного клочка суши. Свет от фонаря в лагере едва добивает до этого места, но мне хватает. К тому же луна сегодня почти полная, она заливает воду серебром, будто всю эту сцену нарисовали специально для этого момента.

Боже, я когда-нибудь говорила, как обожаю приливные лужи?

Они как природные барокамеры – крошечные экстремальные экосистемы, где выживают только самые хитрые, сильные и бесконечно адаптивные. Штормовые волны, палящее солнце, холодные ночи, хищники, а они все равно держатся. Они не просто выживают на грани, они там процветают.

Если честно, именно это меня и утешает. Даже когда океан отступает, эти лужицы цепляются за то, что осталось. Даже когда они беззащитны, выжжены солнцем или иссушены соленым ветром, они подстраиваются. Справляются. Мне кажется, в этом есть свой тихий урок.

Урок, который я сама еще не вполне усвоила. Но, может, получится. Может, это место – как раз то, с чего стоит начать.

Я сажусь на корточки у одной из самых больших луж, всматриваясь в застывшую воду и ожидая, пока она оживет. Ждать приходится недолго. Глаз цепляет едва заметные движения: брюхоногие моллюски медленно и упорно ползут по дуге, соскабливая водоросли, их тела скользят по камню, словно мягкие знаки препинания. В расщелинах затаились колючие морские ежи – неподвижные, но бдительные, а хитоны облепили базальтовые края, как древняя броня.

У самого мелкого края лужи что-то мелькает, и я наклоняюсь ближе, уперевшись руками в колени. Маленькие юркие рыбешки шныряют из тени в тень – четырехглазые собачки. У меня перехватывает дыхание.

Они редкие даже среди редкостей – рыбы, которые дышат воздухом и «ходят» по суше с помощью видоизмененных грудных плавников. Настоящие существа пограничья, приспособившиеся жить между двумя мирами. Кажется странной поэзией встретить их именно здесь, в месте, которое вдохновило Дарвина на теорию естественного отбора.

Я с тихим восторгом перехожу от одной лужи к другой, пока меня не останавливает яркая вспышка цвета: целая заводь кишит крабами Салли Лайтфут. Их панцири светятся в лунном свете ярко-алым, словно расплавленное стекло на обсидиане. Они перебирают лапками, будто танцуют – быстро, четко, неуловимо. Пальцы так и чешутся потрогать одного, ощутить под рукой сегментированный панцирь.

Но я, конечно, сдерживаюсь.

Когда один из них подбирается слишком близко к моему кроссовку, я отстраняюсь на камнях в сторону.

– Ну уж нет. Раз мне нельзя тебя трогать, то и ты меня не трогай.

– И с кем это ты разговариваешь?

Я вздрагиваю так сильно, что едва не теряю равновесие. Качаюсь вперед, потом назад и с глухим «ой» приземляюсь прямо на задницу. Первым делом я проверяю, не раздавила ли кого-нибудь, испуганно оглядываясь по сторонам, точь-в-точь как паникующий краб.

В нескольких шагах стоит Холден, засунув руки в карманы, половина его лица скрыта в тени.

– С крабами, – выпаливаю я, будто это хоть что-то объясняет.

Он тихонько усмехается.

– Значит, твои таланты заклинательницы животных не ограничиваются лабораторией.

Я прищуриваюсь, не понимая, чего в его тоне больше – веселья или осуждения. Лицо его, как обычно, ничего не выражает.

Но тут он едва заметно хмурится – движение настолько мимолетное, что я почти его упускаю.

– Ты далековато ушла от лагеря.

Я оглядываюсь. Он прав. Я и не заметила, как забрела в такую глушь.

– Извини. Тебе не обязательно было идти за мной, я и сама собиралась скоро возвращаться.

– Я не могу просто так позволить студентам бродить тут в одиночестве по ночам, – его голос звучит тише. – Да и днем, вообще-то, тоже.

– Ну да, – бормочу я и снова опускаю взгляд на приливную лужу.

Я собираюсь подняться, чтобы пойти за ним. Но вместо этого он садится на корточки рядом, легко удерживая равновесие. Он опускает кончик пальца в воду у самого края заводи, пуская круги по ее зеркальной поверхности.

– Мы можем еще немного побыть здесь.

Холден встречается со мной взглядом – темным и нечитаемым в слабом полумраке. Я удивленно моргаю, а затем искренне, едва заметно улыбаюсь. Он садится рядом со мной, вытянув длинные ноги над краем каменного выступа. Прилив еще не начался, и волны тихо шепчутся где-то далеко внизу.

Какое-то время мы оба молчим. Мир вокруг нас затих, растворившись в запахе соли, дикого камня и безмолвии. А в мелкой воде крабы продолжают свой танец.

Впрочем, тишина длится недолго: в расщелине у самого края что-то шевелится. Я инстинктивно подаюсь вперед, и слышу, как за моей спиной Холден тихо ругается сквозь зубы.

– Корали, ради всего святого… Ты можешь быть хоть немного аккуратнее?

Его ладонь мягко, но крепко ложится на мой локоть. Но это не мешает мне наклониться еще ниже.

– О господи, – шепчу я.

Убедившись, что я не собираюсь лететь кубарем в Тихий океан, он отпускает мою руку и присаживается рядом, чтобы посмотреть, что именно привлекло мое внимание.

– Ого, – произносит он. – Что это за вид?

Я во все глаза смотрю на осьминога, едва заметного в тени. Его тело переливается буровато-пурпурным оттенком. Сразу за мантией – вот они, отчетливые ложные глазчатые пятна.

– Это галапагосский рифовый осьминог, – выдыхаю я. – Они эндемики. Водятся только здесь.

Он меньше Деймона, но от него просто дух захватывает. Тонкие щупальца плотно прижаты к телу, и он разглядывает нас так же внимательно, как и мы его. На меня внезапно накатывает мощная волна эмоций – острая, щемящая тоска по моему собственному маленькому моллюску. Господи, хоть бы с ним все было в порядке.

Холден переводит взгляд на меня – как он всегда делает, стоит ему уловить то, о чем я умалчиваю. И, верный своей привычке, он не спрашивает напрямую. Просто начинает осторожно прощупывать почву, словно так безопаснее.

– И что в нем особенного?

Я отвечаю, хотя подозреваю, что он и сам все знает.

– Он использует оцелли – ложные глаза, чтобы путать хищников. Чтобы те думали, будто имеют дело с кем-то покрупнее.

«Прямо как ты», – думаю я. Большой, внушительный, нечитаемый. Сила, с которой никто не рискнет спорить. Но тут он снова открывает рот, и моя теория начинает трещать по швам.

– Про Деймона были новости?

– Нет. С тех пор как его забрали – ничего.

Он понимающе кивает, не сводя с меня глаз. Я упорно смотрю на приливную лужу, потому что боюсь разреветься из-за головоногого моллюска прямо у него на глазах.

– Это тяжело, – признаюсь я. – Не иметь возможности узнать, как он там.

Я вожу пальцем по воде у самого края, стараясь не тревожить осьминога.

– Я поняла, что мне важно все знать. Точнее… мне это просто необходимо. Я только-только учусь мириться с неизвестностью. Наверное, это касается и Деймона. И того, чем все закончится. И… много чего еще.

«Например, того, что ты ко мне чувствуешь». Но эта мысль так и остается невысказанной.

Холден молчит, и на секунду мне кажется, что он снова ушел в себя – спрятался за своим вечным безмолвием, предоставив мне в одиночку нарезать круги. И я продолжаю говорить, потому что рядом с ним тишина почему-то делает меня еще более безрассудной.

– Ты, наверное, сейчас скажешь мне заткнуться, – начинаю я, и он удивленно приподнимает брови. – Но… ты классный куратор. Ты всегда горой за студентов, даже когда… – я колеблюсь. – Даже когда у тебя самого в жизни дерьмо происходит.

Он слегка выпрямляется, хмурясь.

– Во-первых, – медленно произносит он, – никто и никогда не должен говорить тебе заткнуться. Даже я. И мне жаль, если я хоть раз дал тебе повод подумать, будто хочу этого.

Я моргаю, пораженная его памятью – и еще больше тем, как искренне звучит его голос.

– Во-вторых… что ты имеешь в виду под тем, что происходит у меня в жизни?

К горлу подступает жар. Ну вот и все. Ловушка захлопнулась, я заговорилась.

– Э-э. Ну, я тут как-то раз… случайно увидела сообщение на телефоне Тео. Всего один раз. Там было написано, что ты не можешь перестать думать о ком-то.

Он замирает. Лицо по-прежнему ничего не выражает, но я все равно спешу все исправить:

– Я не хотела подглядывать! Честное слово. Я сразу же отвернулась, и вообще это не мое дело. Просто… когда Саммер вот так заявилась к тебе в кабинет, у меня в голове все… пазл сложился, в общем. И я просто хотела сказать, что даже когда у тебя свои проблемы, ты все равно остаешься надежным. Для всех нас.

Слова вылетают быстро, путано, на одном дыхании – словно я споткнулась и вывалила все разом. Я сверлю взглядом воду, мысленно умоляя какого-нибудь краба Салли Лайтфут прыгнуть мне прямо в лицо и спасти меня от этого позора.

Холден снова затихает. На этот раз слишком надолго.

Но мне кажется, это не та тишина, которой отгораживаются. Скорее та, в которую он погружается, когда слишком напряженно думает. Та самая, которая обычно предшествует словам, к которым я совершенно не готова.

– На ошибках учатся гораздо лучше, чем на успехах. И история с Саммер, судя по всему, не исключение.

Слова звучат тихо, но ложатся тяжелым грузом – чувствуется, что он носит это в себе уже давно. Я инстинктивно поворачиваюсь к нему, разглядывая в слабом лунном свете профиль его лица и напряженную линию челюсти, будто он сдерживает что-то еще.

– Я не особо умею ладить с людьми, – добавляет он еще тише. – Мне кажется… когда-то умел. Но я встретил Саммер уже после того, как эта часть меня затихла. И с тех пор я пытаюсь найти дорогу обратно к самому себе.

Он говорит это, не глядя на меня, будто изливать душу океану проще, чем живому человеку. Я сижу не шевелясь, переваривая услышанное. И дело даже не в самих словах, о подобном я и сама догадывалась, а в его честности и в том, каких усилий ему стоило открыться мне.

– Мне не кажется, что у тебя все так уж плохо, – шепчу я. Но на самом деле я хотела сказать: «Ты уже справился, ты гораздо ближе к себе, чем думаешь».

Он издает сухой смешок.

– Спасибо.

Он на мгновение косится в мою сторону, словно собирается добавить что-то еще, но передумывает и снова переводит взгляд на приливную лужу. Вода между нами слабо мерцает. Я вожу по ней пальцами, наблюдая, как крошечные собачки бросаются в рассыпную, совершенно не боясь меня на своей территории. Он следит за моими движениями.

– Это, конечно, не Макапуу, – произносит он наконец, – но здесь тоже чертовски круто.

В груди сладко щемит.

– Это уж точно.

Приливные лужи Макапуу. Те самые, куда он обещал меня отвезти. И о которых позже говорил, что зря вообще их упомянул. Я смотрю на воду, а не на него, пытаясь заглушить эту ноющую память.

– Тебе удалось рассмотреть их, когда ты был здесь в прошлый раз? – спрашиваю я, просто чтобы разрядить обстановку.

Он качает головой.

– Нет. Как-то не до того было.

Он оставляет фразу незавершенной.

– Тогда я еще занимался морской биологией. В основном специализировался на стрекающих.

Это застает меня врасплох. Я знала, что он перешел из морской биологии в океанографию, но стрекающие? Медузы и кораллы? Я удивленно хлопаю глазами, словно внезапно увидела его в совершенно новом свете.

– А почему ты сменил направление?

– Ты уже спрашивала.

– Но ты так и не ответил.

Он выдыхает. Его пальцы лениво перебирают обломок базальта, шершавый и крошащийся под большим пальцем. Он поднимает глаза, но смотрит не на меня, а снова куда-то в открытое море.

– В самом начале магистратуры я потерял брата.

Воздух резко выходит из моих легких. Я часто-часто моргаю. Из груди едва не вырывается судорожный вздох, но я плотно сжимаю губы, боясь, что если прерву этот момент, он просто исчезнет.

– Он был на пять лет старше меня. Ходил под парусом по всему миру. В свои двадцать с небольшим практически жил на лодке. – Его голос звучит ровно, но эта устойчивость дается ему с трудом. – Та маленькая девочка, Пенни, которую ты видела на дне открытых дверей? Это его дочка.

В груди медленно разливается горячая, тягучая боль. Я вспоминаю, как ее крошечные пальчики сжимали мою ладонь у открытых аквариумов, вспоминаю ее милую улыбку, когда Холден подхватил ее и посадил к себе на плечи посреди толпы.

– Он стал отцом рано. И когда она родилась, перестал ходить в море. Но… несколько лет назад ему снова приспичило выйти в открытую воду. Говорил, что это ненадолго, легкий маршрут. Я сказал ему, что прогноз погоды так себе.

Холден умолкает, его челюсть заметно сжимается.

– Он ответил, что бывал и в худших переделках. А я не стал настаивать. Это была не моя специальность. Я и подумать не мог… – Он обрывает фразу и издает короткий безрадостный смешок. – Шторм налетел быстрее, чем все ожидали. На Мауи и Оаху тогда дома сносило. Он так и не вернулся.

Холден замирает. В наступившей тишине слышно только, как вода бьется о скалы, и как внутри меня вдребезги раскалывается сердце.

– Обломки его лодки нашли только через несколько недель, – произносит он наконец. – Их выбросило на берег, как обычные коряги.

Камешек, который он крутил в руках, с треском ломается, и Холден швыряет один из осколков в темноту.

– Головой-то я понимаю, что ничего не мог сделать. Он бы все равно меня не послушал. Был еще упрямее, чем я, – добавляет он, и на его губах на мгновение появляется намек на слабую улыбку. – Но после этого… как бы сильно я ни любил биологию, мне нужно было уйти во что-то другое. Туда, где я мог бы приносить реальную пользу. Просчитывать системы. Предотвращать катастрофы. Может, помочь кому-то еще сохранить брата.

Наконец он поворачивается ко мне, словно оценивая, насколько сильно он сейчас открылся предо мной.

А я… господи, у меня в голове ни одной красивой фразы. Только это горячее, щемящее чувство в груди, которое отчаянно рвется наружу, крича: «Ты уже приносишь пользу. Ты уже помогаешь».

Он поворачивается ко мне уже полностью. На его лбу залегла складка, а взгляд мечется по моему лицу, словно он проверяет, цела ли я. И тут – мягко, без предупреждения – он поднимает руку и проводит большим пальцем по моей скуле.

Я замираю.

Его палец шершавый, покрытый мозолями от долгих часов полевой работы, и это тепло никак не вяжется с тем, как бережно он меня касается. Он стирает слезу, о которой я даже не подозревала, и от этого другие катятся еще быстрее. Терпеть это не могу. Бесит, что плачу именно я, хотя это он потерял близкого человека. Мне бы самой его утешать, а я вместо этого расклеиваюсь рядом с ним, как источенная приливом ракушка.

У меня нет нужных инструментов, чтобы починить то, чем он сейчас со мной поделился, и не хватит знаний, чтобы препарировать психологию такого мужчины, как Холден Уилкс, чьи мозги вообще-то когда-нибудь стоит сдать в музей. Но это… это объясняет так много. Почему он говорит так, будто каждое его утверждение – это гипотеза, которую нужно проверить дважды. Почему он не сделает и шага, пока все переменные не будут под контролем. Почему он, в конце концов, куратор именно на «Полевых задачах».

Он носит в своем прошлом шторма, словно сухие данные – незаметные и разрушительные. И внезапно я понимаю, почему определенность для него так важна. Почему он не подпускает к себе людей, пока не убедится в их надежности.

– Холден… – шепчу я, но продолжения не следует.

Горло перехватывает от слов, которые хочется сказать: «Мне так жаль», «Ты этого не заслужил», «Ты не один», – но все они кажутся какими-то блеклыми и ничтожными.

Он переводит взгляд на горизонт и шумно выдыхает.

– Уже поздно, – говорит он, поднимаясь. А затем без колебаний протягивает мне руку.

Я принимаю ее.

Его пальцы смыкаются вокруг моих, сильные и теплые, и он рывком ставит меня на ноги, будто я ничего не вешу. Я уже собираюсь разжать ладонь, но он слегка тянет меня на себя – совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы я оказалась ближе.

– Ты никогда не искала обо мне информацию в сети, – произносит он.

Я удивленно моргаю, глядя на него снизу вверх.

– Что?

Он внимательно наблюдает за мной.

– Несчастный случай с Джейкобом есть в интернете. Новости. Темы на Реддите. Все это в открытом доступе.

У меня перехватывает дыхание.

Он не злится, нет. Скорее… ему любопытно. Словно он пытается разгадать головоломку, детали которой не сходятся.