Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)
Глава 4
Моим первым питомцем в детстве был крошечный упрямый краб по имени Балянус. Он сбежал в тот же день, когда я его нашла, на прощание цапнул меня за большой палец и уковылял обратно в отливную лужу. Мне нравится думать, что у него все сложилось хорошо.
Оглядываясь назад, я понимаю, что Балянус преподал мне урок, который я усвоила гораздо позже: нельзя удержать то, что тебе никогда не принадлежало, а любовь может ранить, даже если она лишь слегка задела ноготь.
Беда в том, что мудрость приходит не спеша, а чувства несутся во весь опор. Мой мозг соображал с задержкой в несколько лет, и смысл послания дошел до меня только после первого официального расставания. Нейробиологи со мной согласятся – сильные эмоции имеют дурную привычку выбрасывать исполнительные функции из окна с самого высокого этажа, а потом на всякий случай запирать его снаружи.
Это самое первое расставание случилось через пару лет, во время учебы в университете. Малкольм Харрингтон был, согласно любому словарю или тезаурусу, настоящим золотым мальчиком. С оценками у него все было в порядке, он отлично управлялся и с хоккейной клюшкой, и с бейсбольной битой – что некоторые могли бы включить в десятку самых привлекательных навыков, – и щелкал как орешки точные науки. Именно этим он и покорил мое сердце, хотя его яркая, фотогеничная улыбка и безразмерные худи тоже сыграли важную роль.
По какому-то, чистой воды, чуду Малкольм пригласил меня на свидание на первом курсе Далхаузи. Я сделала обязательный поворот на триста шестдесят градусов, чтобы убедиться, что это не та дурацкая ситуация, когда кто-то машет, ты машешь в ответ, а потом оказывается, что сзади стояли его друзья. Но нет, Малкольм говорил именно со мной.
Поначалу все было прекрасно. Наши семьи находились в совершенно разных налоговых категориях, но он никогда не отказывался бродить со мной по пляжу в поисках морского стекла, а поскольку он тоже был первокурсником, мы объединялись для совместных проектов чаще, чем это было полезно для моего кровяного давления. Одно это говорит о том, как сильно я влипла. Возможно, где-то в параллельной вселенной я и принадлежу к тому типу людей, которые расцветают при командной работе. Но на этой планете я из тех, кто стискивает зубы каждый раз, когда кто-то предлагает «разделить обязанности и завоевать мир».
Прошло пару месяцев, и я уже начала думать, что прилично разбираюсь в отношениях, но я ведь не просто так встретила когда-то Балянуса, и его предупреждение вернулось ко мне, попав точно в цель.
Для нашего первого симпозиума мы с Малкольмом объединились, чтобы представить исследование Восточного побережья о том, как заросли фукуса смягчают температуру в отливных лужах после штормов и влияют на поведение беспозвоночных. Отличные идеи редко остаются незамеченными, но вот об одной вещи часто забывают – о женщине-соавторе. К середине выходных его осторожное «мы» плавно превратилось в непринужденное «я», а «мисс Тейлор» стала просто «этой девчонкой». Хотелось бы мне, чтобы это было шуткой, но, к сожалению, это не так.
Он собирал похлопывания по плечу и аккуратную стопку писем от потенциальных наставников, в то время как я довольствовалась вежливыми одобрениями и академическим аналогом блестящей золотой звездочки за выполненное домашнее задание. Именно тогда я поняла, что женщине в науке нужно быть вдвое более подготовленной, ждать в три раза терпеливее и в пять раз сильнее подавлять желание ударить человека по шее, когда он выдает твою работу за свою.
Еще я поняла, что Малкольм ничем не лучше Балянуса – даже хуже, если учесть, что у него не было хотя бы классного экзоскелета.
С тех пор моя лобная доля наконец-то заработала, и я установила для себя несколько внутренних правил, чтобы пережить эту карьеру без очередных недель валяния на диване с соленым карамельным попкорном и слез, от которых опухает лицо из-за парня, который меня не стоил.
Правила просты. Если кто-то начинает перетягивать на себя внимание, предназначенное для моей работы, он отправляется на задний план – тихо и решительно, – чтобы я могла пройти весь путь, на который способна. И я поддерживаю женщин в точных науках на каждом шагу. Раньше я принимала недооцененность за оскорбление, теперь же считаю ее прикрытием – тактическим преимуществом, которое дает время создать нечто неоспоримое. Есть свой маленький бунт в том, чтобы занимать место в аудиториях, которые никогда не проектировались для тебя, и я намерена продолжать.
Именно поэтому я здесь, великолепно свободная от Малкольма, занимаю положенный мне прямоугольник лабораторного стола и разбираю записи, прежде чем подойти к синекольчатому осьминогу. Технически он не мой, но у нас есть взаимопонимание. Мы все еще на стадии знакомства, но стоит мне приблизиться с контейнером лего, как его зрачки сужаются, кожа покрывается любопытными пятнами, а одно щупальце вытягивается к поверхности – весьма узнаваемая поза ученого в ожидании интеллектуальной нагрузки. Могла ли я когда-нибудь представить, что буду устраивать игры с осьминогом? Зря вы так, я именно это себе и представляла.
Осьминоги способны узнавать людей зрением, по осязанию и химическому следу, который мы за собой оставляем. Я не утверждаю, что он знает меня после четырех визитов, но он совершенно точно узнает коробку с головоломками и игрушки. Словно в подтверждение, он вытягивает еще два щупальца и начинает складывать детальки с сосредоточенностью крошечного инженера.
– Надо же, как у тебя получается. На следующей неделе принесу набор с Бэтменом, – говорю я, бросая в аквариум еще несколько блоков.
– Надо придумать тебе имя. Может, Деймон? Синекольчатый осьминог – Деймон. Нет? Ладно. Я ухожу.
Дверь лаборатории распахивается, и комнату прорезает четкое «привет?».
Входит женщина, которая вполне могла бы пройти кастинг на роль Меган Фокс образца две тысячи седьмого года: длинные ноги, черный топ-труба, темные волосы, прямые как линейка и такие глянцевые, что в них отражаются люминесцентные лампы, на запястьях и в ушах поблескивают серебряные украшения. Ее лицо – произведение искусства, которое хочется изучать. Она потрясающе красива той самой женственной, пугающей красотой, которая только существует. Она осматривает комнату, на что уходит всего секунда, – здесь только я, осьминог и гудящий в углу аквариум с моллюсками.
– Привет. Ты не видела Х? Холдена? Холдена Уилкса?
Мой пульс делает предательский толчок. Мне не хочется разбираться в причинах.
– Не видела со вчерашнего дня, извини.
– А с кем ты разговаривала? Мне показалось, я слышала голоса.
Я потираю шею сзади и киваю на аквариум. Деймон замирает на полуслове своего лего-строительства, его хроматофоры успокаиваются.
– Только с ним.
– С осьминогом?
– С осьминогом.
Она обдумывает это, затем отступает на шаг, окидывая меня тем же холодным и оценивающим взглядом, каким только что осмотрела комнату.
– Понятно, – говорит она и присаживается на табурет. Набирает номер и кладет телефон на лабораторный стол.
– Да? – раздается голос, который я теперь узнала бы даже сквозь ураган, хотя сейчас его глушит ветер и посторонний шум в динамике.
– Холден, – произносит она с легким раздражением, – я ищу тебя повсюду. Даже пришла в твою дурацкую лабораторию.
– Саммер? Что? – недоумевает он. Я отворачиваюсь обратно к Деймону, потому что моя работа – развивать его интеллект, а не подслушивать чужие разговоры. К тому же он сейчас явно строит нечто такое, что затмит лучшие шедевры из моего личного опыта с лего.
– Да, это Саммер, глупый. Я подумала, мы могли бы где-нибудь посидеть. Я соскучилась.
Укол, который я чувствую в груди, – это абсолютно точно не ревность. Наверняка просто безобидный сбой в работе сердца из-за влажности и нехватки калия, которую я позже восполню бананом. У меня нет никаких причин ревновать. Разве что мне хотелось бы иметь лишних пять сантиметров роста, хоть каплю ее непринужденного изящества и возможность «посидеть где-нибудь» по первому желанию. Не с Холденом, разумеется. Уж точно не с ним.
– Ну, вообще-то я немного занят. И я уехал из кампуса.
– И что? Просто скажи, где ты, и я приеду. Мне неохота оставаться здесь ни минуты, тут какая-то девица разговаривает с рыбами.
Я прикусываю язык. Не с рыбой, а с головоногим моллюском – три сердца, медная кровь, распределенная нервная система. Я проглатываю это замечание, потому что, судя по всему, мне еще хочется пожить.
– С тобой Корали?
Я вскидываю голову так резко, что хвост бьет по плечу. На этом острове ведь может быть и другая Корали? Или в кампусе, или вообще на нашем потоке? Не мог же он сразу догадаться, что речь обо мне. Взгляд Саммер перемещается на меня и сужается, будто она только что решила сложное уравнение.
– Ты Корали?
– Ну... да.
Она поднимается одним плавным движением, подхватывает сумочку с очень уверенной серебряной буквой «G» на застежке и направляется к выходу. Каблуки – на серебряных ремешках, тонкие как бритва – щелкают раз, другой, резко выделяясь на фоне гудения кондиционера.
– Какого черта, Холден, я думала, ты собирался... – Ее голос затихает, поглощенный коридором.
Позади меня журчат водяные фильтры. Щупальца Деймона замерли, одна деталька лего повисла между присосками, словно он ждет моей команды. К шее подступает жар. Значит, он запомнил мое имя. Она теперь знает меня в лицо. А я только что превратилась в блестящую новую переменную в системе, которая и без того работает на пределе.
Если Холден и раньше меня недолюбливал, то раздражение его девушки из-за самого моего существования поблизости точно довершит дело.
– Ты ведь подмигнул бы мне, если бы здесь были ядовитые испарения и вся эта сцена мне просто померещилась? – спрашиваю я.
Деймон никак не реагирует. Он возвращается к сборке с тем же невозмутимым изяществом, с каким относится ко всему, что не касается моей личной жизни. Пожалуй, это самая здравая реакция в этой комнате. Воображение у меня неплохое, но его мощности явно не хватило бы, чтобы выдумать такую женщину, как Саммер, с нуля, а уж тем более – весь этот диалог.
После ее ухода воцаряется огромная, оглушительная тишина. Я позволяю ей окутать меня, наблюдая за тем, что у осьминога получается лучше всего. Он справляется с головоломкой, в которой спрятано лакомство, меньше чем за две минуты. Сначала осторожно пробует каждый шов присосками, а затем откручивает крышку так уверенно, будто делал это уже тысячу раз. Он изучает новый камень, который я подкинула в его укрытие, пока он не видел, проверяет его краем клюва и решает, что тот может остаться. Когда он меняет тактику, по его телу пробегает рябь хроматофоров – от темного к бледному и обратно, а щелочки зрачков сужаются, стоит ему сосредоточить внимание. Данные говорят сами за себя: он следит за окружающей средой гораздо внимательнее, чем большинство людей следят за собственными словами.
Я устанавливаю трубу от одного конца аквариума до другого и заношу время в журнал. Он трогает отверстие одним щупальцем, отступает, возвращается и наконец плавно исчезает внутри, проскальзывая насквозь. Я обещаю себе проверить его через несколько дней, чтобы узнать, закрепился ли этот маршрут на его ментальной карте.
Когда я тянусь за лего, он сжимает хватку, и присоски отрываются с решительным хлопком. Мы ведем короткое, вполне цивилизованное перетягивание каната, в котором я побеждаю по чистой случайности, пообещав принести в следующий раз новый набор. Он отпускает игрушку так, словно мы подписали контракт. Я оставляю в покое трубу, записи и эхо телефонного звонка, который я вовсе не стремилась подслушивать, и напоминаю себе: по крайней мере, один из нас двоих точно умеет быстро приспосабливаться к новым обстоятельствам.
Два часа спустя теплое послеполуденное солнце выживает из лаборатории люминесцентный свет, и у моей кожи наконец-то появляется не нулевой шанс вспомнить, что такое меланин. Сорен считает, что, если я подзагорю, то вполне сойду за человека, который провел здесь больше месяца.
– Светлые, запутанные кудряшки у тебя уже есть, – говорит она.
– И веснушки – не забывай про веснушки, – добавляет Алана, прихлебывая смузи из маракуйи.
Майя фыркает в свой стакан.
– Ага, сойдет за местную – если будет молчать, не сунется одна в общественный транспорт и ее не выпустят без присмотра в какой-нибудь магазинчик на углу.
Сорен и Алана замирают. Последняя поворачивается к ней с блеском в глазах.
– А что будет, если выпустить ее в магазинчик на углу?
Майя стонет.
– Ой, только не начинайте...
– Да у вас в обычных ABC прямо на углу продается настоящее поке из тунца! – возмущаюсь я, указывая на магазин в половине квартала от нас, который уже сияет как маяк. – И свежие фрукты. И полотенца. И, блин, двенадцать видов молока!
Они смотрят на меня секунду, а потом покатываются со смеху.
Сорен вытирает слезы, ее плечи трясутся.
– Ну да, и что?
– Вы хоть знаете, сколько разных мест мне пришлось бы обойти дома, чтобы купить все это? И те магазины закрываются в пять вечера. А здесь можно купить макадамию в шоколаде в два часа ночи, как будто это продукт первой необходимости!
Алана закидывает руку мне на плечи.
– Майя, где ты откопала эту чудачку? Я обожаю ее. Можно мы оставим ее себе?
Майя снова фыркает.
– Это она меня откопала. Чудаки всегда меня находят. Вы только посмотрите на нашу компанию.
Мы и правда выглядим так, будто нас собирала специальная комиссия. Алана и Майя высокие, статные, с рельефными мышцами. На фоне роскошной темной кожи Аланы и ее копны кудрей вся моя бледность кажется каким-то недоразумением. И хотя у нас с Сорен светлые глаза, ее бордовые волосы и татуировки, обвивающие руки, создают вокруг нее совсем другую фланговую волну.
Другую, да – но за те несколько недель, что я здесь провела, они стали для меня родными в самом лучшем, сумасшедшем смысле. Сорен и Алана вместе снимают маленькую квартирку недалеко от Вайкики. Они не перегружают себя учебой, подрабатывают рядом с туристической зоной, а аренду оплачивают родители Аланы – с условием, что продукты и все остальное девчонки покупают сами. И все же в нашем общежитии они торчат чаще, чем у себя: то пытаются вытащить Майю на вечеринку, то пытаются, и безуспешно, вытащить туда же меня. Мы постоянно бегаем за кофе, и рано утром, и поздно ночью. Когда я сталкиваюсь с кем-то из них без остальных, они никогда не делают вид, будто не замечают меня: сразу вовлекают в разговор или провожают, пока наши дороги не разойдутся.
Благодаря этой троице, а еще Каю и редким появлениям Тео, у меня наконец-то появляется маленький круг общения, с которым жизнь так далеко от дома уже не кажется экспериментом по выживанию в изоляции. Честно говоря, мне кажется, у меня дома-то не было столько искренне добрых друзей.
Мы сворачиваем на пару кварталов вглубь острова, к фудтракам, которые Майя нахваливала всю неделю. Когда Майя чего-то хочет, остальные просто соглашаются, чтобы сэкономить время, да и я, откровенно говоря, тоже не застрахована от кулинарных капризов.
Заказы разлетаются один за другим. Майя берет тако со свининой. Алана выбирает вегетарианский рис, который умопомрачительно пахнет перцем и лаймом. Сорен тычет пальцем в чесночные креветки, даже не читая вывеску. Я беру лумпию в филиппинском фудтраке и обжигаю пальцы о самый первый блинчик, потому что терпение – это навык, который я практикую, но которым пока не владею. Мы занимаем щербатый деревянный стол. Майя бросает телефон в центр и включает плейлист под названием «Парк фудтраков».
– У тебя есть плейлист даже для фудтраков? – спрашиваю я.
– Корали, дорогая, тебе пора бы уже знать, что у меня есть плейлист для всего на свете, – отвечает она, уже по локоть погрузившись в первое тако.
Я как раз макаю лумпию в сладкий чили, когда Сорен переводит на меня взгляд.
– Ну, рассказывай, как там дела с Уилксом?
Я кашляю от смеха, с трудом сглатываю и бросаю на Майю взгляд, говорящий: «Я знаю, где ты спишь».
Она ухмыляется, ничуть не раскаиваясь в том, что выдала мой секрет.
– Они спросили. Я ответила.
– Да нечего рассказывать, – говорю я, но в моем исполнении это звучит неубедительно даже для меня самой.
Алана приподнимает бровь.
– Подруга, мы все его видели так или иначе. Он неприлично хорош собой. Вообще не мой типаж, но это даже раздражает.
Сорен кивает.
– Тоже не в моем вкусе. И все же глаза у меня есть.
И это правда. У Холдена такое лицо, которое мешает нормально формулировать мысли, и такая спокойная уверенность, будто он всегда точно знает, что делает. Кажется почти неприличным, что все это сочетается с умом, способным препарировать любой график и заметить скрытую переменную еще до того, как я успею открыть чистую страницу в блокноте.
– И, – добавляет Сорен, возвращаясь к своим креветкам, – Майя говорит, что он тебя на дух не переносит.
– Майя, – произношу я ее имя со всей укоризной, на которую только способна средь бела дня.
Она похлопывает меня по руке.
– Я люблю тебя, но у него на тебя будто аллергия.
– Ладно, – признаю я. – Да. И мне кажется, сегодня я сделала только хуже.
Три головы тут же вскидываются.
Я рассказываю им про лабораторию. Про эту девушку – Саммер. Повторяю ту часть, где она искала Холдена, назвала его Х, опустила моего осьминога до уровня рыбы, а потом ушла с таким видом, будто у нее есть дела поважнее, а я просто путаюсь под ногами.
Алана свистит.
– Ничего себе, ты встретила Саммер Брукс.
– Я помню ее по прошлому году, – говорит Майя. – По-моему, она уже выпустилась. Она редко здесь появляется, но когда приходит, ее невозможно не заметить. Она в этом плане похожа на Холдена.
Сорен кивает.
– Я видела ее с ним. Она красотка, но бывает очень резкой, если ее кто-то задерживает. Я однажды видела, как она наорала на бариста. Не поймите меня неправильно, я обожаю сильных девчонок. Но она... не из мягких.
Мы сидим, переваривая это, пока играет музыка и на заднем плане шкворчит фритюрница. Я вытираю сладкий чили с пальцев и разглядываю влажный след от стакана на столе.
– Если все это правда, – говорю я, – то они подходят друг другу. Красивые лица, минимум пустой болтовни, не особо утруждают себя словами «пожалуйста» и «спасибо».
Следующие полчаса мы пытаемся разобраться, почему Холден меня так не переносит. Мы перебираем всех ассистентов и профессоров, с которыми я общалась, большинство из них дружелюбны, остальные блаженно не подозревают о моем существовании, а затем заново прокручиваем каждый неловкий момент с ним: лекции, на которых мои вопросы испарялись в воздухе, или тот случай, когда я спросила про один фрагмент текста, а он объяснил его так, будто в рубашку засунули ChatGPT – коротко, сухо, без единого взгляда в глаза.
И да, я слышу, как шуршит своим панцирем Правило Балянуса: не позволяй никому, кто тебя отвлекает, мешать твоей работе. Я все понимаю. Но как действовать, если этот отвлекающий фактор официально приставлен помогать мне в работе, и мы постоянно пересекаемся, как неудачно совпавшие приливы? Балянус очень четко дал понять, что надо цапнуть и сбежать, но он ничего не говорил о конфликте интересов.
Мы ни к чему не приходим. После двадцати минут выдвижения теорий и полного непонимания ситуации Сорен выдает единственное объяснение, которое хоть как-то оправдывает этот хаос: в детстве Холдена заперли в иглу, теперь он ненавидит холод и поклялся вечно мстить всем, кто приехал с северо-востока. А я – просто случайная жертва. Честно говоря, для рабочей гипотезы бывало и хуже.
Мы убираем со стола, сортируем мусор, как приличные люди, и бредем к машине Аланы, припаркованной неподалеку от Вайкики. В воздухе пахнет фритюром и кремом от загара, в сандалии забивается песок.
– Тебе надо поехать с нами на Норт-Шор, посерфить, – говорит Майя, толкая меня бедром.
– Ну конечно. Я прямо мечтаю, чтобы Тихий океан раз за разом бил меня по лицу. Звучит потрясающе.
Она фыркает.
– Не будет он тебя бить. Начнем на лонгборде из пеноматериала в Пуаэне. Там детские волны. Они для малышей.
– Малыши бывают жестокими, – замечаю я, за что удостаиваюсь закатывания глаз.
Она агитирует меня весь месяц. «Корали, ты не станешь по-настоящему местной, пока не загребешь на волну». Возможно, она права. Картинка вырисовывается заманчивая: доска под мышкой, солнце на плечах, друзья кричат от восторга, когда я умудряюсь подняться и продержаться целых полсекунды. Проблема в том, что я еще даже пальцем ноги не трогала эту сторону океана. Я знаю отливные лужи и поперечные профили, а не брейки и сет-волны. Мой взгляд устроен так, что я подмечаю детали лучше многих, но я совершенно не представляю, как мое тело сможет довериться движущейся стене воды.
– Просто поезжай посмотреть, – говорит Алана, звеня ключами. – Никакого давления. А после мы подкупим тебя маласадас.
Сорен ухмыляется, не выпуская изо рта шпажку от креветки, которую прихватила с собой.
– Будешь нашей береговой командой. Снимешь на видео, как мы падаем. Наложим драматическую музыку.
Я смотрю на полосу пальм, на синеву за ними, на то, как свет продолжает бросать солнечные зайчики по водной глади. Могу. Может, не сегодня, но, в принципе, могу.
Вместо этого я решаю остаться в Вайкики, главным образом потому, что уже мысленно проложила автобусный маршрут обратно до кампуса, и это кажется мне личным достижением. Девчонки машут мне из открытых окон и укатывают на белом «Фольксвагене» Аланы.
Во время своего одиночного путешествия я прохожу мимо очередного магазинчика и заставляю себя идти дальше. Майя не ошиблась насчет меня и АВС – это крошечные люминесцентные вселенные, где можно купить практически все, даже не переходя в другой проход. Если цивилизация рухнет, я забаррикадируюсь в одном из них и обеспечу себе на удивление комфортную жизнь.
На туристической улице людно так, как никогда не бывает в кампусе. Здесь туристы и местные переплелись в одну сплошную ленту: люди стоят в очередях в брендовые бутики, босые ноги припорошены песком, икры покрыты загаром за весь день, а дети покачиваются на ходу в надувных кругах с пальмовым принтом. Вся улица живет в этом странном островном темпе, который одновременно и расслабленный, и суматошный.
Я невольно продолжаю сравнивать это место с домом. Бетонные тротуары вместо выцветших деревянных настилов. Пальмы, дающие тень вместо качающихся сосен. Небо, которое безоговорочно заявляет о своей синеве, тогда как наше обычно ведет переговоры в серых тонах. Не лучше и не хуже, просто по-другому, и именно так теперь выглядит мое настоящее.
Поддавшись порыву, я сворачиваю к более спокойному участку пляжа. Дайамонд-Хед, который девчонки называют Леахи, возвышается слева от меня, напоминая, что все это – базальт и история, а стеклянные высотки Вайкики выстроились справа, словно вторая береговая линия. Я сажусь на песок и снимаю футболку, потому что – да, мне хватило ума надеть купальник под одежду. Верх от бикини изумрудного цвета, пожалуй, слишком смелый по меркам Новой Шотландии, но здесь он теряется в толпе и дает моей мертвенно-бледной коже шанс вспомнить, что такое солнечный свет.
Я достаю из сумки книгу – из тех, над которыми любит подшучивать Кай, когда я прихожу за кофе в его смену. Он вечно говорит, что они нереалистичные и полны морально серых персонажей, которые слишком быстро влюбляются. Некоторые находят романтику в фильмах с бальными залами и корсетами, я же предпочитаю троп «угрюмый и жизнерадостная» с острыми диалогами и статистически значимым количеством сцен с тайными вздохами. Позвольте мне иметь свой личный источник серотонина, ладно?
Солнце продолжает свой путь по небу, и в книге начинается неизбежное расставание в третьем акте, которое я терпеть не могу. Именно в этот момент я замечаю стойку с маленькими досками для серфинга и подростка, который охраняет их с покорным видом человека, у которого идет третий час скучной смены. Вопреки всякой логике, я встаю и подхожу к нему.
– Привет. Можно взять одну напрокат?
Он окидывает меня взглядом, прикидывая, хочет ли он брать на душу чужие глупые решения, а затем качает головой.
– Они бесплатные. Запиши имя. Верни через час.
И я записываю. Я не могу найти этому разумное объяснение. Может, мне хочется попробовать разок без присмотра моих очень умелых подруг. Может, дело в редком ощущении, что я одета специально для этого климата. А может, я просто нахожусь в месте, о котором грезила годами, и мое тело наконец решило стать его частью.
Вернувшись к полотенцу, я прячу телефон в книгу, задвигаю их под сумку и стягиваю юбку. Доска комично мала – короче меня, явно сделана для детей и их гибких хрящей, так что я снижаю планку для успеха. Если смогу усидеть на ней и не перевернуться, это уже будет победа. Сегодняшние критерии оценки у меня намеренно щедрые.
Я стою там, где волны ласкают мои ступни, прохладные и манящие. Океан дома всегда серый и немного злой, он держится на расстоянии и дает понять, кто здесь главный. Этот же красуется: небольшие волны от пассатов переплетаются и обрушиваются на песок с большим энтузиазмом, чем того требует физика, а синева переходит в бирюзу так, что мой мозг просто отказывается в это верить. Я прекрасно понимаю, что творится в трех метрах от берега – щекотание за лодыжки превращается в реальную силу за линией прибоя, и рельеф дна плевать хотел на оптимизм. И все же это притяжение кажется скорее надежным, чем враждебным, и на этот раз та моя часть, которая профессионально оценивает риски, решает, что я смогу справиться с этим без лишнего позора.
Я захожу в воду и позволяю прохладе подняться сначала к голеням, потом к коленям, а затем и к моим натянутым нервам – блаженное спасение от жары. К тому времени, как вода доходит до пояса, мимо меня плотным строем проносится стайка крошечных серебряных рыбок, похожих на сотню маленьких зеркал. Атеринки? Серебрянки? Я мысленно извиняюсь перед своим профессором по ихтиологии за то, что не могу дать им более точного определения, чем «блестящие и быстрые».
Когда мое дыхание подстраивается под набегающие мелкие волны, я упираюсь ладонями в доску и пытаюсь сесть. Она переворачивается, и я вместе с ней. Быстрый осмотр по сторонам – свидетелей нет, слава богу. Вторая попытка: локти зафиксированы, центр тяжести внизу, одну ногу перекидываю, затем другую. В итоге я усаживаюсь на детскую доску, как очень целеустремленный фламинго, и это срабатывает. Вода держит. На мгновение остаются только зеленое бикини, соль на языке, солнце на плечах и ленивое покачивание Тихого океана, словно ладонь под моим позвоночником.
Мне хочется, чтобы родители увидели меня сейчас – тот момент, когда узел тоски по дому ослабевает. Я твердила им, что со мной все в порядке, что переезд сюда был правильным шагом; в теории я в это верила. Но покачиваясь здесь, на воде, я чувствую это по-настоящему.
Я начинаю грести, понемногу отдаляясь от берега – не для того, чтобы поймать волну, вовсе нет, – просто чтобы доска отработала свое. Это даже приятно, пока короткий резкий толчок не задирает нос доски выше, чем нужно. Я подаюсь вперед, хватаюсь за края, умудряюсь удержаться достаточно долго, чтобы почувствовать гордость, и в этот самый миг вторая волна из сета незаметно подбирается за первой и сбрасывает меня прямо назад.
Дна под ногами больше нет. Вода становится бело-зеленой и шумной, доска выскальзывает и уплывает из пределов досягаемости – поводка, конечно же, нет, – а вспененная вода превращает мои гребки в ничто. Я вытираю соль с глаз и на секунду теряю ориентацию, где верх, а где низ. Главное – выдохнуть и плыть за пузырьками, что я и делаю: маленькие серебряные ниточки поднимаются там, где мой мозг дал осечку. Мимо с безупречной четкостью проносятся рыбы, косясь на меня своими осуждающими круглыми глазами, пока я барахтаюсь в их коридоре, как затерявшийся документ.
Это не паника. Еще нет. Я умею плавать, умею задерживать дыхание, я знаю, что волны идут сетами по три. Я прижимаю подбородок, направляюсь к самому яркому пятну наверху и жду, когда вода ослабит хватку и позволит мне вынырнуть.
Как раз в тот момент, когда мне начинает казаться, что я наконец поняла, где верх, а где низ, следует новый удар. Только на этот раз это не волна: что-то теплое и надежное обхватывает мою талию и выдергивает из этой бесконечной круговерти. Моя голова прорезает поверхность, и воздух с силой врывается в горло. Все это продолжалось от силы минуту, но мои легкие все равно подают жалобу.
Хватка перемещается с талии на спину, твердая ладонь подпирает меня под ребра, и меня прижимают к чужому телу. Мы движемся медленно и уверенно, пока мои пальцы ног не нащупывают самый край песчаного дна.
– Воу, полегче, – раздается голос, который вот уже месяц является одновременно и моим сном, и моим кошмаром. – На секунду я подумал, что тебе конец.
На этот раз он звучит весело, и тихий смешок отдается вибрацией в моем позвоночнике. Я смотрю вниз, на предплечье, обнимающее меня поперек живота – скользкое от соли, железно-надежное, – пока пытаюсь поймать равновесие и набраться смелости, чтобы повернуться.
Когда я поворачиваюсь, то утыкаюсь лицом в неприличное количество его обнаженного тела. Пресс, о наличии которого под рубашками можно было только догадываться, теперь представляет собой неопровержимое доказательство. Капли воды стекают по груди, которая уже несколько недель подряд угрожающе натягивала хлопок его одежды. Оглядываясь назад, понимаешь, что утонуть было бы куда менее запутанным выходом из ситуации.
Мой взгляд ползет выше – широкие плечи, жилистая шея – и наконец останавливается на лице. Холден Уилкс улыбается. Самой настоящей улыбкой: открытый рот, ровные зубы, мелкие морщинки в уголках глаз, темные мокрые волосы зачесаны со лба. На секунду я искренне задаюсь вопросом, не утонула ли я все-таки там.
Реальность возвращается с щелчком, когда его взгляд проходится по моему лицу и в глазах вспыхивает узнавание. Улыбка слетает быстрее, чем перевернувшая меня волна, оставляя после себя замешательство и удивление. Его губы опускаются, выражая явное недовольство.
– Корали?
– Привет. – Чудесно. Мой словарный запас всегда капитулирует, когда дело касается этого человека.
– Что ты там делала?
Я перевожу взгляд на волны, затем на свою доску, предательски покачивающуюся в воде по щиколотку.
– Серфила?
Он усмехается.
– Не стоит лезть в воду в одиночку. Особенно если понятия не имеешь, что делаешь.
К моим щекам подступает жар, борясь с прохладой воды у плеч, и только в этот момент я осознаю, что его рука все еще крепко держит меня за талию. Разумеется, меня должен был спасти единственный придурок на всем Оаху, который, вероятно, предпочел бы вообще не дышать со мной одним воздухом. Какая же у меня потрясающая удачливость.
