Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"

Автор книги: Мэдиссон Дэвид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава 2

Однажды моя наставница сказала, что суть науки в том, чтобы смириться с мыслью: ты всегда будешь самым недалеким человеком в аудитории. Тогда я решила, что она шутит. Ни хрена она не шутила.

Я усвоила этот урок на собственной шкуре еще во время бакалавриата, когда весь семинар по химической экологии моря пыталась под столом гуглить термины, делая вид, что все нормально. Спойлер: выглядело это максимально палевно. К тому же гугл понятия не имеет, что делать с аллелопатией у бентосных беспозвоночных.

С тех пор я смирилась, что полное замешательство – это часть должностной инструкции. Если тебя регулярно не выносит от масштаба происходящего, значит, ты скорее всего делаешь что-то не так.

Именно этот настрой – что наука вознаграждает любопытство, терпит неопределенность и временами требует жесткой эмоциональной встряски – помог мне пережить первую неделю лекций и вводных занятий. Это, ну и еще постоянное, наполненное любящим осуждениением пополнение плейлиста, который Майя назвала моим именем. Теперь там красуется по треку на каждый случай, когда я ляпнула какую-нибудь задротскую дичь или случайно надела футболку наизнанку. (Пока такое случилось дважды.)

Акклиматизировалась я примерно как пакет с золотыми рыбками во время ритуального покачивания на воде в новом аквариуме. То есть: не сдохла. Слегка дезориентирована. Но адаптируюсь.

И вот теперь наконец-то должна начаться та часть моего академического паломничества, которую я ждала сильнее всего.

Потому что да, я здесь ради себя. Чтобы учиться, расти и превратиться в одну из тех крутых, опасных женщин в науке, от которых у стартаперов-биотехнологов случается нервный тик. Но еще я здесь ради курса «БИОЛ 403». Практические проблемы полевых исследований. Этот предмет снился мне в кошмарах на бакалавриате и висел на моей доске визуализации с тех самых пор, как я вообще узнала о существовании таких досок.

Главным образом потому, что ведет его она.

Доктор Кимберт. Легенда. Женщина-институт. Она носит брючные костюмы, а ее исследования по манипуляциям с микробиомом кораллов – выведение симбиотических сообществ внутри коралловых полипов для повышения их устойчивости к стрессорам – это, по сути, морская магия.

Я прочитала все ее публикации. По два раза. Некоторые по три, но это лишь потому, что в первый раз слишком отвлекалась на сноски. Если мне когда-нибудь удастся излучать хотя бы двенадцать процентов ее интеллектуального авторитета, я сочту свою жизнь успешной. Если больше – выдвинусь в президенты.

И вот я занимаю место в небольшой лекционной аудитории: бежевые стены, шумоизоляционные панели разных оттенков бирюзы и стулья им в тон. Зал компактный, от силы мест сорок, что мне полностью на руку. Меньше дистанция между мной и женщиной, на которую я молилась со второго курса.

Студенты подтягиваются поодиночке. Одни прямо-таки светятся от предвкушения, от которого у меня самой сейчас сердце готово выпрыгнуть из груди, другие излучают энергию людей, глубоко презирающих концепт бодрствования в понедельник. Аудитория гудит от шороха рюкзаков, вялых разговоров и негромкого стука открывающихся ноутбуков.

Ожидание обрывается минут через пять, когда доктор Кимберт заходит через двойные двери в конце зала. Она спускается по ступеням с таким видом, будто гравитация слегка прогибается в ее пользу, держа в руках лишь маркер для доски.

Направляясь к кафедре, она окидывает комнату долгим взглядом, останавливается, смотрит на нас пару секунд и произносит:

– Обожаю смотреть, что за отребье в итоге записывается ко мне на курс.

Тишина затягивается. Несколько недоуменных переглядываний.

– Здесь мы изучаем все, что может пойти не так во время полевых работ. А пойти не так, к слову, может вообще все. И поскольку этот курс ни у кого из вас не идет как обязательный, я могу лишь предположить, что вы подписались на это добровольно. Так что да, вы психи. В лучшем смысле слова. Мой формат.

Кое-где раздаются смешки. Она поворачивается и пишет на доске свою фамилию – почерк полуразборчивый, но его не перепутаешь. Я слишком часто видела его в научных журналах, чтобы не узнать этот резкий наклон буквы «К».

– Я не работала ни над одним проектом, который прошел бы строго по плану. Хотелось бы мне сказать обратное. Но тогда я бы вам соврала, а лжецов вам, полагаю, и так за этими стенами хватает.

Она неопределенно машет рукой в сторону двери. На этот раз смех в аудитории уже искренний.

– На этом курсе вы научитесь соображать на ходу. Выжимать ценные данные из провальных ситуаций. Продолжать работу, когда ваш эксперимент летит к чертям, водолазное снаряжение отказывает, а pH-метр решает уйти в глухую несознанку.

Она выдерживает паузу, а затем улыбается и в этой улыбке чувствуется одновременно и приглашение, и вызов.

– Добро пожаловать в «Трудности проведения полевых исследований».

Дальше следует краткая, не заученная по бумажке версия ее резюме – выжимка главных достижений, поданная с блестящим научным изяществом. Обесцвечивание кораллов на Большом Барьерном рифе. Поломка опреснительного насоса на Мальдивах. Тепловой удар во время конференции в Марселе – после которого она все равно презентовала свою работу по симбиозу водорослей под бурные аплодисменты стоящего зала.

Аудитория реагирует как надо. Вздохи, перешептывания, несколько впечатленных возгласов.

Я же просто сижу – тихо, не шевелясь, с улыбкой, от которой уже начинают болеть щеки. Потому что она, черт возьми, оказалась еще круче, чем я себе представляла. Жесткая, гениальная и абсолютно верная себе.

Именно такие женщины переписывают историю науки. Именно они объясняют сложные системы, ни разу не скатываясь в примитивное упрощение. И именно они изначально считают, что мы способны за ними поспевать.

И я буду у нее учиться.

Студент на первом ряду поднимает руку. Доктор Кимберт едва заметно вскидывает подбородок – жест, означающий «надеюсь, это что-то дельное».

– И как мы должны учиться подобным вещам в лекционном зале? – спрашивает он. Звучит это куда более вызывающе, чем планировалось, хотя капля пота на его виске намекает, что стресс просто отключил у парня социальные фильтры.

Она не встает в позу. Вместо этого она усмехается, небрежно опирается на трибуну и принимается вертеть в руках маркер, то снимая, то надевая колпачок – раз, другой, третий.

– Отличный вопрос, – произносит она с таким упоением, что я сразу заподазриваю: она только и ждала, чтобы кто-нибудь его задал. – Вы все здесь ради магистратуры. Пишете диссертации. Ставите собственные эксперименты. Проводите в наших лабораториях или по колено в полевых работах больше часов, чем рекомендовано медициной. Статистически – и я говорю это с большой любовью – что-нибудь обязательно пойдет через жопу. Скорее всего, даже несколько вещей сразу.

Она выдерживает паузу ровно до тех пор, пока по аудитории не проносится волна неуютного ерзанья.

– И вот тут-то в дело вступаем мы.

Слово «мы» повисает в воздухе, как зона низкого давления. Я далеко не единственная, кто напрягается, – кажется, весь класс коллективно цепенеет от этого множественного числа.

Она смеется.

– Как вы, вероятно, догадались, мои собственные исследования отнимают у меня… много времени. И, честно говоря, я заслужила право не нянчиться лично с каждым из вас во время ваших неизбежных катастроф.

Пауза.

– Для этого и существуют аспиранты.

Ее улыбка становится шире, а взгляд перемещается куда-то за последний ряд, заставляя всю аудиторию в легком замешательстве обернуться. Я, неохотно, следую общему примеру, и вот тогда-то я вижу его.

Там, прислонившись к небольшому столику у самого входа, стоит то, что можно описать только как аномалию человеческого генома. И я говорю это в самом научно-восхищенном и абсолютно безумном смысле.

Он ведет себя тихо. Не двигается. Словно его туда поставили, а не он сам пришел, поза расслабленная, но игнорировать его присутствие невозможно. Одна лодыжка перекрещена поверх другой, руки скрещены на груди, для описания которой у меня просто нет цензурных слов. Его темный облегающий свитер слишком плотно обтягивает плечи, явно делая это против своей воли, а рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья, которым, честно говоря, самое место в учебнике по анатомии.

Он сканирует комнату – медленно, бесстрастно, с нечитаемым выражением лица. Не то чтобы холодным, скорее… точным. Рациональным. Оценил всю аудиторию одним-единственным взглядом. А затем, совершенно не торопясь, отталкивается от стола и спускается по ступеням к трибуне – той же дорогой, что и доктор Кимберт минуту назад, но с абсолютно другим эффектом.

Когда он останавливается рядом с ней, она на его фоне кажется меньше. А я точно знаю, что в ней метр семьдесят восемь росту.

Он не заговаривает. Не улыбается. Не переминается с ноги на ногу, не кивает и не выказывает нам ни тени приветствия хотя бы малейшим движением губ.

Я замечаю, что на его лице ни разу не промелькнуло ни единой эмоции. Ни раздражения, ни интереса, ни любопытства. Ничего. Словно программисты забыли прописать ему эту часть кода.

– Это мистер Уилкс, – говорит доктор Кимберт, и ее глаза поблескивают, будто она прекрасно видит, какой эффект он произвел на аудиторию. – И без всякого добровольного согласия со своей стороны, в этом году он будет моим ассистентом. – Она бросает на него выразительный, ироничный взгляд. – К радостям аспирантуры относится и необходимость терпеть меня… и вас. – По залу прокатывается легкий смешок, когда она небрежно машет рукой в нашу сторону.

Очевидно, что не я одна судорожно перестраиваю настройки в своей голове. На аспиранта он не похож ни разу. Мистер Уилкс вообще не имеет ничего общего с теми бесчисленными студентами, которых я встречала за свою академическую карьеру. Или с профессорами. Да и вообще с любым человеком, чьи гены не были специально отредактированы так, чтобы обычный зрительный контакт превращался в испытание с высокими ставками.

Откровенно говоря, если бы для рекламы морской биологии использовали его лицо, приток студентов вырос бы процентов на триста.

Он делает шаг вперед, кивая доктору Кимберт с почтением, которое, впрочем, все равно выглядит слегка раздраженным.

– Можно просто Холден, – произносит он. – Привет.

И все. Просто «привет».

Ладно, может, он и не блещет теплом, но и холодом от него не веет – скорее, он… температурно-нейтрален. Сплошная загадка. И тем не менее, каждая клеточка моей нервной системы считывает его без каких-либо проблем.

Единственный звук, который следует за этим, – тихий смешок доктора Кимберт у него за спиной.

Он выдыхает, словно выступление перед кучкой амбициозных магистрантов – это своего рода обуза, о которой его никто не предупреждал.

– Мои исследования сосредоточены на взаимодействии океана, атмосферы и прибрежных штормовых системах. Скорее всего, это пересекается с интересами большинства из вас. У меня в экспедициях тоже взрывалось приличное количество оборудования, так что я вполне квалифицирован для того, чтобы помочь вам избежать того же.

При этих словах один уголок его рта ползет вверх – едва заметно, но этого хватает, чтобы у пары человек на первом ряду закоротило мозг.

– Я буду подменять на лекциях, когда Маргарет занята…

Я давлюсь.

Не так, знаете, вежливо покашлять в кулак. А по-настоящему, с хрипом, чем тут же привлекаю его внимание. Его бровь медленно и с хирургической точностью взлетает вверх в мою сторону.

Он ничего не говорит. Просто смотрит. Вся аудитория затаила дыхание.

– Извините, – удается мне выдавить сквозь кашель, сгорая от стыда. – Вода. Не в то горло пошла.

Технически – правда. Но технически и ложь. Я просто была не готова к тому, что кто-то назовет доктора Кимберт по имени, словно это не привилегия, заработанная годами и годами совместной работы.

Холден один раз кивает и продолжает:

– А также я каждую неделю веду приемные часы в кабинете и лаборатории. Если что-то идет не так – ваши данные, оборудование, дизайн эксперимента – вы идете ко мне.

Он снова приподнимает бровь, так слабо, что это можно принять за мимолетный тик безразличия, и ждет. Словно он и не удивлен, что никто не бросился задавать вопросы, но слегка разочарован тем, что мы даже не попытались.

– Как я уже сказал, – продолжает он низким, четким голосом, – мои исследования сосредоточены на циклогенезе. Атмосферных условиях, которые позволяют прибрежным штормам формироваться, нарастать и, при неверной оценке, ровнять с землей целые города.

Он пишет на доске слово ШТОРМ аккуратными, четкими буквами, которые самим своим видом умудряются излучать знания. Есть что-то пугающее в мужчине, который так уверенно орудует маркером.

– Эти системы работают на грани фола, – продолжает он, рисуя стрелку к надписям УРОВЕНЬ РИСКА и ПОГРЕШНОСТЬ. – Разница в один градус, задержка в моделировании данных – и ваш прогноз превращается в сказку. А сказки, – добавляет он, закрывая маркер колпачком, откладывая его в сторону и снова поворачиваясь к нам лицом, – жизней не спасают. И да, – добавляет он, глядя прямо перед собой, – этот курс изменит ваш подход к работе. По крайней мере, должен.

В том, как он это говорит, есть что-то до бешенства самоуверенное. Не высокомерное, нет. Просто непоколебимое. Словно вся математика у него в голове всегда сходится идеальным образом, и он снисходительно позволяет остальным попытаться его догнать.

– И не думайте, будто я ничего не смыслю в биологии. Вашу диссертацию я пойму, это я вам гарантирую.

Я хмурюсь, потому что ну вот, началось. Иногда мне кажется, что мужчинам-ассистентам при вступлении в должность выдают стартовый набор: две рубашки на пуговицах, комплекс превосходства и коронную фразу «вообще-то, вы имели в виду…».

Его взгляд останавливается на мне, и он тоже хмурится.

– Давайте пройдемся по кругу: расскажите, над чем вы работаете и почему выбрали именно эту тему.

Опрос аудитории проходит быстрее, чем я думала, что в целом логично – не так уж много нашлось желающих добровольно записаться на курс, созданный для препарирования неудач.

И мне это нравится. Каждая секунда.

Одна девчонка на первом ряду, с лимонно-желтой резинкой в волосах и потрясающе уверенным голосом, изучает показатели рождаемости шелковых акул в зонах интенсивного рыболовства. Она говорит об этом как о чем-то само собой разумеющемся – словно просто проснулась в один прекрасный день и поняла, что обязана выяснить, почему не бьются цифры.

А через пару кресел от нее сидит парень, которого, судя по всему, заживо сжирают собственные нервы. Он спотыкается на словах, слишком сильно размахивает руками и в какой-то момент случайно называет гавайских тюленей-монахов «тюленями-монашками». Но его страсть к делу пробивает любой сумбур. Она настолько мощная, искренняя, что не восхищаться ей невозможно.

Больше всего мне нравится, что никто не скромничает. Каждый цепляется за свою глубоко нишевую тему с преданностью, которую обычно берегут для тоталитарных сект или чемпионатов по кондитерскому искусству. И вопреки мандражу и неловким заминкам, во всем этом есть что-то магнетическое. Словно сама аудитория тихонько раздвигает границы, чтобы вместить этот коллективный хаотичный разум.

Но потом, естественно, очередь доходит до меня.

Взгляд Холдена перемещается на меня – едва заметный кивок подбородка, призывающий говорить.

– Э-э, привет. – Отличное начало. Максимально убедительно. – Мое исследование сосредоточено на том, как осьминоги когнитивно адаптируются к изменениям окружающей среды. Ну, если вкратце, я изучаю их нейронную пластичность в ответ на смену среды обитания – то, как их навыки решения задач, память и маскировка меняются под воздействием стресса. Они невероятно умны, высокоадаптивны… и, пожалуй, справляются со стрессом куда лучше большинства знакомых мне магистрантов.

Это вызывает пару негромких смешков. Обнадеживает. И я, потеряв всякую бдительность, пру дальше:

– Я в курсе, что говорю о головоногих так, будто это мои личные терапевтические криптиды. Все нормально. Я над этим работаю.

На этот раз смеются уже громче. Доктор Кимберт точно улыбается. Если только у меня не перегорел зрительный нерв, что, учитывая мой нынешний уровень кортизола, вполне реальный расклад.

И все же хочется официально извиниться перед предками за то, что только что вылетело из моего рта во время этого приветствия.

– В общем, я считаю, что главная цель этого исследования…

– Ладно, думаю, мы услышали достаточно, – перебивает Холден, уже выводя учебный план на проектор. Он бросает на меня один последний взгляд и отворачивается к доске.

Существует весьма специфический вид унижения – когда мужчина обрывает тебя на полуслове. В свое оправдание скажу: если бы я знала, что он так на меня посмотрит, я бы вообще рот не открывала. Никогда.

Я перехватываю несколько сочувственных взглядов, которые так и говорят: «На твоем месте я бы инсценировала собственную смерть и перевелась на другой факультет». И, честно говоря? Справедливо.

Остаток занятия проходит… нормально, если оценивать по шкале, где «полный игнор со стороны ассистента» и «жалость от двух рядов студентов» считаются успехом. Примерно в тот момент, когда Холден произносит «многомерная климатическая модель» с той легкой непринужденностью, с какой обычные люди заказывают латте, я волевым решением заставляю себя перестать залипать на то, как его губы формулируют безупречные термины, и переключаю внимание на доктора Кимберт. Как и следовало сделать с самого начала.

Она не столько перебивает, сколько направляет. Две фразы, один точный вопрос – и весь гул в аудитории мгновенно выстраивается в четкую рабочую симфонию. Ручки оживают. Моя в том числе. Когда она спрашивает: «Какая именно неудача полностью опровергнет вашу гипотезу?», я подчеркиваю это три раза и мысленно обещаю себе ответить на этот вопрос позже.

Под конец они разбирают кейс – из их собственной практики. Совместная статья о воздействии разрушительных волн тропических циклонов на коралловые рифы. В разгар работы налетел шторм и стер половину эксперимента: датчики смыло, трансекты перекрутило, а часть самого рифа зачистило так, словно доску для рисования слишком сильно потрясли. Там, где большинство ученых сдали бы тему в архив под грифом «непубликуемая катастрофа», они перевернули концепт: потеря как измерение, отсутствие как данные. Он рассказывает о периодах штормового нагона и оборванных швартовах; она – о смене дизайна эксперимента и об ограничении как методе. На полях, словно это тянет на докторскую диссертацию, я записываю: «Полевая практика – это добровольное согласие на хаос».

Не то чтобы это успокаивало. Но именно за такой честностью я сюда и ехала.

Коридор снаружи сначала забивается людьми, а затем выдыхает их – последний прилив тел проносится мимо лабораторий, и наступает тишина. Стайка магистрантов неподалеку начинает разбор полетов, и голоса распределяются до смешного предсказуемо: девяносто процентов достается Холдену – цитаты, модели, бицепсы – и лишь десять процентов доктору Кимберт: «мощная», «чертовски хороша».

Мне знаком этот сценарий. Посади двух гениев в одну комнату, и вектор внимания всегда качнется в сторону того, у кого плечи шире. Он – вундеркинд, она – «пугающая». Его уверенность считывается как авторитет, ее – как стервозность. Разочаровывает, но не удивляет.

В этот момент меня накрывает ощущение, будто кто-то затащил горы внутрь здания. Тот же масштаб. Та же монументальная тишина. Только от этой горы едва уловимо пахнет сандалом и свежей хвоей, напоминая о доме, и движется она с ледяной уверенностью аспиранта, который всегда на три шага впереди. Проходя мимо, Холден даже не смотрит в мою сторону, что, в общем-то, ладно – права на его внимание я пока не заработала.

Но мой мозг, зафиксировав на сегодня одно унижение, решает собрать полный комплект.

– Значит, головоногих вы недолюбливаете?

Он останавливается в нескольких шагах от меня и оборачивается в поисках источника звука – смотрит вниз, а затем еще ниже – на меня. Одна бровь ползет вверх. На секунду мне кажется, что его губы трогает подобие улыбки, но это слишком уж смахивает на мою галлюцинацию с курами, и лицо парня мгновенно возвращается к заводским настройкам.

– Я не изучаю спрутов, так что нет.

– Вообще-то, говорить «осьминогов», – выдаю я.

Отлично. Катапультируйте меня прямо на солнце.

– Прошу прощения? – его бровь взлетает еще выше, а руки скрещиваются на груди, которую я из соображений собственного достоинства все еще предпочитаю не описывать. В этот момент моя тревожность с размаху бьет по большой красной кнопке с надписью «начинай тараторить».

– Люди говорят «спрутов», потому что это слово кажется латинским, хотя это не так, – слышу я собственный голос и уже проклинаю все на свете. – Если быть точными, то по-научному во множественном числе будет «осьминоги», но это никто не использует, кроме как на интеллектуальных викторинах.

Я тереблю лямку сумки и выдавливаю смешок.

– Впрочем, вы не виноваты. Множественное число от слова «осьминог» – это ловушка, созданная специально для того, чтобы показать, кто из нас не спал на парах по греческой этимологии.

В его позе появляется то специфическое напряжение, которое возникает у мужчины, осознавшего, что аварийного выхода из этого разговора не предусмотрено. Он косится на дверь лаборатории, затем снова на меня. Винить его, в общем-то, не в чем.

– Ты закончила? – его глаза встречаются с моими – карие, абсолютно нечитаемые, – а губы сжимаются в одну линию.

К горлу подкатывает позорный комок. Я киваю.

Он разворачивается к лаборатории и исчезает за три размашистых шага. Дверь за ним тихо закрывается, а я продолжаю пялиться на пустое место, где он только что стоял, затем на свои кроссовки, а после – на ближайший выход, словно на нем должна быть инструкция, как максимально быстро и незаметно перевестись на другой факультет.

Майя перестает печатать в тот момент, когда я распахиваю дверь. Я со стоном падаю лицом в кровать и бросаю сумку с видом человека, которому категорически нельзя общаться с коллегами, особенно если они красивые. Высокие. И совершенно не заинтересованы ни в чем, что я могу сказать.

– И что привело тебя к экзистенциальному кризису?

– То, что мой мозг работает всего в двух режимах и совершенно не понимает, когда какой включать.

– Прошу подробностей.

– Либо «я гениальный, неудержимый ученый», либо «я забыла все научные знания, которые когда-либо впитывала, включая собственное имя».

– И сегодня, я так понимаю, ты забыла, как произносится Корали? – спрашивает она с ухмылкой.

– Почти.

Я стону в подушку и пересказываю весь масштаб унижения, которым обернулось посещение курса «БИОЛ 403». Она кивает, листая что-то в телефоне, и через минуту я узнаю, что все это время она добавляла The Sporting Life группы The Decemberists в мой плейлист.

– Очень смешно, – сухо говорю я.

Она хихикает, плюхается рядом и поворачивается ко мне.

– Слушай, все не так ужасно. Я слышала про Холдена Уилкса, и этот парень вообще какой-то феномен природы. Готова поспорить, свою первую научную статью он опубликовал еще до того, как получил права.

Сомневаюсь… хотя кто его знает.

– Так что, если уж на то пошло, странный тут именно он, – продолжает она. – Наверняка у него ноль социальных навыков, и именно поэтому он заставил тебя почувствовать себя неловко. И вообще, он не знал про осьминогов, так что, может, ты еще и умнее него.

– Позволь мне в этом усомниться.

– Эй. Не позволяй какому-то заносчивому типу заставлять тебя сомневаться, зачем ты вообще сюда приехала. Тем более Уилксу.

В ответ я только глухо стону в подушку.

– И каков план?

– Избегать любых контактов с человечеством до дальнейших распоряжений.

– Отлично. То есть все как обычно.

Я все-таки смеюсь.

Она оставляет мой все более хаотичный плейлист играть дальше и улыбается своей слишком яркой улыбкой, и у меня в груди наконец что-то отпускает – как своевременное напоминание: мир не вращается вокруг одной аудитории.

И уж точно не вокруг одного аспиранта.

А еще есть своя магия в том, чтобы не знать, как справиться с чем-то, и все равно хотеть разобраться.

Именно ради этого я сюда и приехала.

Ну и еще из-за совершенно нездоровой одержимости моллюсками.