Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"

Автор книги: Мэдиссон Дэвид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Глава 21

Романтика вовсе не противоположность интеллекту. Скорее, это тоже гипотеза – бесконечный эксперимент с желаниями и уязвимостью, авторы которого осмеливаются спросить, почему стремление к большему всегда считалось слабостью. Проблема, по крайней мере для меня, не в том, что любовные романы далеки от реальности. Дело в том, что реальность требует от нас притворяться, будто мы ничего не чувствуем. В книгах любви позволено быть громкой, неукротимой, всепоглощающей. А здесь, в настоящем мире? Здесь от нас ждут осторожности в чувствах. Мы должны дозировать их, подавлять, прятать за профессионализмом.

Говорят, любовь лишает рассудка, но на женщину в науке и так всегда смотрят с подозрением. Так какая разница, одним риском больше или меньше? Какое значение имеет еще одна переменная в уравнении, если проверять ее предстоит мне самой?

Обо всем этом я думаю по пути в кабинет доктора Кимберт. Прошло два дня с тех пор, как я узнала о смерти Деймона и услышала тихое признание Холдена. Под мышкой у меня стопка книг, а в осанке появилась уверенность, которой раньше не было. Может, это скорбь. Может, смелость. А может, тихое, крепнущее знание того, что мне не нужно выбирать между умом и женственностью.

Я стучу в дверь и жду, когда затихнет стрекот клавиатуры и меня пригласят войти. Открываю дверь как раз в тот момент, когда она поднимает взгляд поверх очков. Доктор Кимберт оценивающе осматривает меня с той проницательностью, из-за которой легко забыть, что она тоже человек.

– Корали, – произносит она, снимая очки и откидываясь на спинку кресла. – Вы успели ознакомиться с документами по проекту изучения рифов, которые я вам отправила?

Я улыбаюсь и сажусь напротив нее.

– Да, успела. Спасибо.

Она тоже тепло, но сдержанно улыбается.

– Хотите что-то обсудить, прежде чем подписывать?

– Вообще-то да, – отвечаю я. – Но это касается не проекта, с ним-то я согласна без колебаний.

Ее брови слегка сдвигаются к переносице.

– Хорошо. Слушаю вас.

Я делаю медленный вдох. Я никогда не любила спорить, особенно с человеком, которым восхищаюсь так же сильно, как доктором Кимберт. Но несогласие не означает предательство, и я верю в споры, основанные на уважении.

– Кое-что из сказанного вами на Галапагосах не дает мне покоя, – начинаю я. – Вы упомянули, что женщины не могут позволить себе такую же роскошь в плане чужого восприятия, как мужчины.

Ее губы сжимаются в тонкую линию, но она не перебивает.

– И... я все понимаю, – продолжаю я. – Правда понимаю. Я уже прочувствовала это на себе. Слишком долгие взгляды. Стереотипы. То, что нам приходится бежать лишнюю милю просто ради того, чтобы нас заметили на финише.

Я замолкаю. Ее лицо ничего не выражает.

– И все же есть что-то неправильное в том, чтобы принимать это за непреложную истину. Наука должна поощрять любопытство. Но женщин в науке часто наказывают за одно лишь желание достичь большего. За излишнее рвение, амбиции, открытость. Словно из-за слишком больших запросов нас нельзя принимать всерьез.

Она подается вперед, опирается локтями о стол и трет переносицу, будто мои слова задели ее за живое.

– Я понимаю, – наконец произносит она осторожным тоном. – И это благородный порыв. Но, Корали, наши желания не всегда совпадают с возможностями.

Она пристально смотрит на меня, и в ее глазах читается что-то похожее на печаль.

– Я в этой сфере уже десятки лет, – говорит она. – И да, мы продвинулись вперед. Но этого мало. И уж точно мы движемся не так быстро, как требует максимализм вашего поколения. Система по-прежнему заставляет женщин доказывать свое право находиться здесь, прежде чем позволит им внести свой вклад. Каждому нашему успеху сопутствует едва слышный шепот сомнения. И боюсь, вы не станете исключением.

Ее слова окутывают меня, словно дым. Тяжелый. Знакомый.

Я колеблюсь. Всего секунду. А затем чувствую, как расправляются плечи, а пульс выравнивается. Появляется то едва уловимое, но непоколебимое ощущение, что я знаю, кто я и чего стою.

Она права, я знаю, что она права. Но амбиции – это умение отказываться от скромных ролей, даже если они подходят тебе как раз по размеру. В перчатках тепло, но в них не потрогаешь то, ради чего ты пришел.

Я легонько стучу пальцами по стопке книг на коленях.

– Несколько недель назад вы спрашивали меня о любовных романах про ученых.

Она кивает, но я вижу, что она не понимает, к чему я клоню.

– Я прочитала их больше, чем следовало бы признавать где-либо, кроме личного дневника, – продолжаю я с легким смешком. – Главную героиню там часто высмеивают за слишком большие запросы. Но искреннее, глубокое желание всегда оказывается самым первым проявлением смелости.

Ее лицо меняется – так едва заметно бывает, когда в голове у человека начинают крутиться шестеренки.

– Я так понимаю, речь идет о мистере Уилксе.

Мне хочется удивиться тому, как четко она видит ситуацию – а может, видела уже давно. Но как бы сильно я ни хотела быть с Холденом, сейчас я пришла ради себя.

– Речь идет обо мне, – с улыбкой поправляю я. – Понимаете, если я и вынесла какой-то урок из чтения всех этих книг, так это то, что без единой попытки ты никогда не получишь желаемого. Но у тебя никогда не закончатся вторые шансы, если ты не перестанешь пробовать снова.

Прежде чем она успевает возразить, я уверенно продолжаю.

– Вот эта – моя любимая, – говорю я и опускаю первую книгу из стопки на ее стол, словно эффектную точку в споре. – Главная героиня? Она аспирантка – блестящая, неловкая, упорная. Она заключает со своим профессором соглашение о фиктивных свиданиях – взаимовыгодное, чисто деловое, – вот только все идет не по плану. Потому что за всем этим скрывается история двух ученых, которые идут по канату в мире академической науки и влюбляются друг в друга самым безопасным, медленным и чутким образом.

– Корали, к чему все это...

Я перебиваю ее следующей книгой.

– А эта – про нейробиолога. Она лучшая в своей области, но мужчины-коллеги постоянно ее принижают. Пока один из них – тот, кто втайне годами восхищался ее работами, – не дает ей пространство, инструменты и поддержку, чтобы она могла оставаться собой и не пытаться казаться незаметнее.

Меня уже не остановить. Я опускаю третью книгу рядом с остальными.

– А эта? Она о женщине, которая занимается теоретической физикой, и о мужчине, который бросает ей вызов, но никогда не пытается затмить ее. О мужчине, в чьих руках сосредоточена реальная власть над ее будущим, но который раз за разом сознательно отказывается ей злоупотреблять.

Доктор Кимберт берет книги, переворачивает их, разглядывая яркие иллюстрированные обложки – сочные цвета, улыбающиеся персонажи в объятиях друг друга. Мило, да. Но за этим скрывается нечто гораздо более серьезное.

– Выглядят отлично, – говорит она с легким недоумением. – Но я не совсем улавливаю ход вашей мысли.

У меня вырывается тихий смешок, и я даже не пытаюсь его сдержать.

– Наверное, я хочу сказать, что... эти книги не просто бегство от реальности. Это видение. Их пишут женщины, которые прекрасно знают, каково нам в этой среде. Женщины, которых заставляли молчать, которых отвергали и недооценивали, но они все равно продолжали мечтать. Эти истории – своего рода гипотеза. Что, если научный гений и эмоциональная честность не исключают друг друга? Что, если женщинам в точных науках не нужно делить себя на части, чтобы их принимали всерьез? Что, если уважение, страсть и интеллектуальное восхищение могут существовать одновременно?

Я киваю на стопку книг.

– Это не фантазии. Это чертежи. То, как все могло бы выглядеть. То, как все должно выглядеть.

Она откидывается на спинку кресла, явно ошеломленная, и смотрит на меня. Затем на стопку книг, потом снова на меня. Выражение ее лица смягчается – теперь в нем меньше удивления и больше мимолетного веселья, – и она издает короткий, едва слышный смешок, который словно говорит: «Ну надо же, этого я не ожидала».

Я улыбаюсь, потому что сама от себя такого не ожидала.

Я подаюсь вперед, и мой голос звучит уверенно, несмотря на подступающие к горлу эмоции.

– Доктор Кимберт, – произнося это, я чувствую, как губы сами расплываются в улыбке. – Я больше всего на свете хочу стать частью вашей команды. Я так долго мечтала о подобном шансе.

Теперь ее взгляд теплеет. В нем появляется понимание. Так смотрят друг на друга женщины, одна из которых уже отвоевала свое место в науке, а вторая только пытается это сделать.

Но я еще не закончила. Еще нет.

– Но я не могу, и не стану, ломать себя, чтобы втиснуться в чьи-то чужие представления о солидности, – продолжаю я, и мой голос звучит тверже. – Я хочу быть всем сразу. Ученым. Мыслителем. Влюбленной женщиной, если сама того захочу. Я хочу быть полным уравнением, а не суммой одобряемых обществом слагаемых.

Она не перебивает. Просто проводит пальцами по корешкам книг, будто нащупывает там нечто гораздо более важное – возможно, надежду. Будущее, которое она сама никогда не позволяла себе даже вообразить.

– Знаете, Корали, – тихо говорит она. – У меня появилось предчувствие, что вы особенная, еще когда ваш куратор две недели подряд каждый день писал нам на почту, требуя, чтобы кто-нибудь взглянул на ваше независимое исследование.

Я удивленно моргаю. Я и понятия не имела, что она об этом знает.

– Нам постоянно приходят рекомендации, – добавляет она. – Большинство из них теряется в общей массе. Но ваш куратор... он был настойчив. И как оказалось, вы заслужили каждое его слово. До единого. И доказываете это каждый день.

Я открываю рот, чтобы ответить, но она поднимает руку, останавливая меня с тем самым мягким авторитетом, которым я всегда в ней восхищалась.

– Буду честна, – произносит она. – Мне тревожно. Не за ваш талант, а за то, какой груз может лечь на ваши плечи из-за этого выбора. Мне никогда не хватало смелости выйти за рамки, в которых меня учили выживать. Особенно когда личное начинало переплетаться с профессиональным. Но если кто и способен перекроить эту карту... – Она улыбается. – То это вы.

Слеза скатывается по щеке прежде, чем я успеваю ее остановить. Но я не вытираю ее. И не сжимаюсь.

Потому что, возможно, сила заключается не в отсутствии эмоций. Возможно, сила в том, чтобы позволить кому-то увидеть твои глубокие чувства и не извиняться за них.

И мне кажется, что сейчас она впервые видит это во мне.

Она принимает меня в проект с распростертыми объятиями, и я благодарю ее – за то, что выслушала, за то, что стала моим собеседником, или, по крайней мере, за то, что доверила мне самой справляться со штормами, которые могут встретиться на пути.

Затем я подписываю бумаги. Через четыре недели я официально присоединюсь к ее исследовательской группе. Вот так просто – ручка касается бумаги, давление превращается в потенциал.

Когда я щелкаю колпачком ручки и пододвигаю бланки обратно к ней, выражение ее лица меняется. На смену привычному академическому спокойствию приходит озорной блеск, и она откидывается на спинку кресла с улыбкой, которая делает ее моложе лет на десять.

– Мисс Тейлор, – произносит она с легкой, игривой интонацией. – Раз уж мы покончили с разговорами об исследованиях и научной серьезности... скажите мне, кто же тот мужчина, ради которого стоило устраивать весь этот переполох?

Я смеюсь, застигнутая врасплох такой прямотой.

– Мне к переполохам не привыкать, – отвечаю я.

Она приподнимает бровь, ничуть не поверив.

– В этом я не сомневаюсь. Но знаю, что вы не пришли бы сюда, вооружившись любовной трилогией, просто так. Так все-таки – чем же мистер Уилкс привлек внимание столь острого ума?

Я притворно ахаю, но это лишь игра. Больше нет нужды прятаться. Не в этом кабинете. Не после того, чем мы только что поделились. Не после того, как меня увидели настоящую и все равно выбрали.

– Он... – я запинаюсь, а затем улыбаюсь. – Ему никогда не нужно было, чтобы я была кем-то другим. Он принимал меня любой, на каждом этапе, когда я сама была к этому готова.

И это правда. Холден оставался рядом с каждой моей версией с самого моего приезда. С наивной девчонкой, которая все еще тосковала по Новой Шотландии, и со строптивой студенткой, оспаривавшей его критику. С вечно суетящейся, чересчур много думающей девушкой. С той, что без умолку болтала о головоногих и не могла смотреть в глаза собственному горю. С девчонкой, которая поцеловала его в пропитанном солью воздухе и пыталась не жалеть об этом. Он держался стойко, даже когда я сама не справлялась.

Возможно, я и была одним из тех штормов, которые он годами пытался изучить – изменчивым, сложным, не поддающимся точным измерениям.

Доктор Кимберт задумчиво кивает.

– Что ж, похоже, он достойный человек.

Я беру свою сумку-тоут, встаю с кресла и разглаживаю подол юбки. Обернувшись, я заговорщически подмигиваю ей.

– Вы выбрали отличного ассистента.

– Я догадалась об этом задолго до него самого, – отзывается она, и мы обе смеемся.

Я подхожу к двери, берусь за ручку, когда она снова окликает меня по имени и кивает на стопку из трех любовных романов на столе.

– Вы оставляете их здесь?

– Я доверяю их вам, – говорю я. – Они учебные.

Она брезгливо подцепляет один из них пальцами.

– И чему же они, интересно, учат?

Уже наполовину выйдя в коридор, я ухмыляюсь.

– Вы же сами заглядывались на полку с горячими романами об ученых, помните?

Она закатывает глаза, но уголки ее губ подергиваются.

– И какие же, гм, главы порекомендуете?

Я замираю в дверном проеме, расплываясь в широкой улыбке.

– Шестнадцатую. В первой книге. Считайте это... дополнительным материалом для чтения.

Она с тихим смехом качает головой, уже убирая первую книгу в верхний ящик стола.

Дверь за моей спиной с щелчком закрывается, и я ухожу, зная, что мне больше не нужно ни у кого просить разрешения.

Глава 22

Вселенная не всегда предупреждает заранее. Она не хлопает по плечу и не преподносит аккуратно сформулированную гипотезу. Иногда она просто подбрасывает тебе новую переменную – без предупреждения, нерешаемую – и говорит: «Удачи, ботанка».

К счастью, я на редкость хорошо научилась принимать новые переменные с распростертыми объятиями и вполне сносной улыбкой, словно мы с неопределенностью когда-то заключили мировое соглашение. Ведь, возможно, неопределенность – это не проблема, которую нужно решить. Может, это просто начало чего-то нового. Не отсутствие ответов, а шанс найти ответы получше. Совершенно новые.

И вообще, если гипотеза меняется в разгар исследования, это не провал. Это обычная наука.

Если она подтвердится – отлично. А если нет? Поздравляю, вы только что окунулись в упоительный хаос открытий. Какое совпадение, ведь именно так я бы описала и любовь, и работу в лаборатории: все запутанно, немного взрывоопасно, движимо любопытством и целиком зависит от веры в свой метод.

И там, и там ты постоянно проверяешь границы на прочность. Пересматриваешь выводы. Учишься понимать, когда стоит бросить вызов переменным, а когда – позволить им тебя удивить. Потому что в конечном счете сильнее всего тебя меняет не та работа, которая приносит чистые результаты. Иногда это то самое исследование, которое рушит твою первоначальную модель и заставляет построить что-то гораздо лучшее.

Я хожу взад и вперед по длинной сцене театра Кеннеди. Обычно здесь ставят пьесы и студенческие спектакли, но сегодня ее приспособили под научный доклад.

– Так что да, результаты указывают на то, что мы столкнулись с явлением, которое никогда прежде до конца не понимали, – говорю я и с усмешкой добавляю: – До сегодняшнего дня.

По залу прокатывается гул голосов – любопытствующих, скептических. Справедливо. Большинство головоногих в исследовании доктора Кимберт вели себя в строгом соответствии с ожиданиями. Но двое – всего двое – проявили нечто странное. Нечто такое, что я ласково окрестила «финт Деймона». И да, теперь вся команда зовет это только так.

Произошло вот что: у этих двух подопытных мы заметили внезапную, целенаправленную смену используемых щупалец. Щупальца, которые обычно служили для одной функции, ну, скажем, для передвижения, спонтанно брали на себя задачи мелкой моторики, для которых ранее тренировали совсем другие щупальца. И они не просто зеркально повторяли движения, а выполняли действие с ювелирной точностью. Как будто осьминог перенаправлял команду в режиме реального времени.

Оказалось, ротовые внутримышечные нервные стволы – ВНС – связывают не только соседние щупальца, но и те, что расположены через одно от них. Это значит, что конечности действуют не обособленно. Они встроены в более глубокую, быструю и адаптивную систему, чем мы представляли раньше. Деймон показал мне это еще несколько месяцев назад – он менял свои леговские руки на другие так легко, словно в этом не было ничего особенного. Он готовил меня, в своей хаотичной манере, к обнаружению сетевой нервной системы, которую я тогда даже не догадывалась искать.

Я заканчиваю доклад через полчаса, выставив все факты напоказ, чтобы каждый желающий мог в них поковыряться. В толпе мелькает немало понимающих улыбок – а мне самой срочно требуется новый дезодорант, если судить по взмокшим подмышкам. Мандраж перед первым профессиональным выступлением. Вполне простительно, я считаю.

Когда я спускаюсь по небольшой лестнице в левой части сцены, оставляя яркий свет прожекторов за спиной, меня встречает доктор Кимберт и незнакомая женщина – высокая, с короткими серебристыми кудрями и осанкой, которая прямо-таки заявляет: «Я точно знаю, кто я такая, и ты сейчас тоже это поймешь».

– Мисс Тейлор, познакомьтесь, это доктор Амандо, – говорит мой профессор теплым, горделивым тоном. – Она блестящий ученый-исследователь и, возможно, присоединится к нашей работе на объекте в ближайшие несколько недель, учитывая наши последние открытия. Жизель, это Корали – она пришла в мою команду пять недель назад.

Я протягиваю руку, и доктор Амандо берет ее обеими своими. Хватка у нее мягкая, но уверенная – ее личный вариант объятий.

– Очень приятно с вами познакомиться, – говорю я.

– Взаимно, – отвечает она. Ее взгляд перемещается на сцену. – Вы держались просто чудесно.

Я краснею. Потому что да, ладно, выступила я уверенно – если не считать пары мелких заминок и того факта, что при кураже я размахиваю руками как стюардесса при инструктаже. Но слышать такое от человека ее уровня – это просто... невероятно.

– Готова поспорить, натерпелись вы бед, работая под ее началом, – поддразнивает доктор Амандо, толкая доктора Кимберт локтем в бок.

– О, это уж точно, – со смехом отзываюсь я. – Ничто так быстро не сбивает спесь, как попытка произвести впечатление на полный зал морских биологов, в процессе которой ты путаешь виды морских звезд.

Это правда случилось. На второй неделе. И до сих пор приходит ко мне в кошмарах.

Они обе смеются – тем легким, непринужденным смехом, который бывает только между женщинами, достаточно долго пробывшими в окопах академической науки, чтобы знать: умение признавать свои ошибки – часть профессии. Мы болтаем еще пару минут, прежде чем их утягивает обратно в водоворот последокладного общения.

Я пользуюсь моментом, чтобы ускользнуть незамеченной.

Ну, или настолько незамеченной, насколько это вообще возможно, когда к тебе приковано все внимание человека по фамилии Уилкс.

Холден подпирает стену в глубине аудитории, его темная одежда и резкие черты лица позволяют ему буквально сливаться с тенями. Руки скрещены на груди, ноги скрещены в лодыжках – любому другому он показался бы неприступным. Но не мне. Больше не мне.

Серьезное выражение его лица сменяется лукавой улыбкой, едва я подхожу ближе. Он опускает руки и скользит ладонью мне на талию, согревая своим теплом, а затем целует в макушку.

– Сколько раз? – спрашиваю я, тая от его запаха – хвоя и дождь, тот самый упрямый аромат, происхождение которого он до сих пор отказывается объяснять. Когда на прошлой неделе я спросила, не разливает ли он его по флаконам с этикеткой «Одеколон Загадочного Мужчины», он лишь тихо хмыкнул и перевел тему.

– Три, – говорит он, подстраиваясь под мой шаг. Мы толкаем двойные двери и выходим наружу, где университетский городок залит ярким солнечным светом.

– Всего? – я расплываюсь в улыбке, разок подпрыгнув на месте. Я репетировала эту речь днями напролет, и все мы знаем, особенно Майя, которая со всей серьезностью отнеслась к роли официального критика, что у меня есть дурная привычка нервно смеяться на каждом латинском термине или сложном обороте. Видимо, отголоски старой травмы, когда меня дразнили за канадский акцент. Но три раза? По сравнению с семью на прошлой неделе это серьезный прогресс.

Тогда он улыбается мне – той самой улыбкой, от которой внизу живота разливается жар, а шаг едва заметно сбивается. Последние пять недель меня разрывало во все стороны: конец семестра, диплом, ставшие теперь обязательными уроки серфинга с Тео и девчонками, исследовательский проект доктора Кимберт. Но что оставалось неизменным? Холден. Он сделал именно то, что обещал – был рядом в каждый взлет и падение, стойко перенося все колкие замечания, которых было предостаточно. Он ждет меня после погружений. Пишет между парами. Появляется именно тогда, когда он мне нужен.

– Моя девочка чертовски умная, – говорит он, притягивая меня к себе за бедра и наклоняясь, пока мы не соприкасаемся носами. – Но над заключительной частью мы еще поработаем.

Я хихикаю, положив руки ему на грудь для равновесия – хотя в этом нет нужды. Я знаю, что он меня держит.

– У тебя настоящий талант превращать любое высказывание в экспертную оценку, – бормочу я, едва касаясь губами его губ.

Он ухмыляется.

– Это комплимент?

Я медленно качаю головой, задевая кудрями его челюсть.

– Ни капельки.

Его улыбка становится шире за мгновение до того, как он сокращает расстояние между нами и нежно целует меня – тем самым поцелуем, который, как я теперь знаю, означает гордость. Потому что да, за последние несколько недель мы тоже вдоволь намиловались, и я, как серьезный, собранный ученый, коим я безусловно всегда являюсь, вывела рабочую гипотезу: Холден целует так, как чувствует.

Иногда это происходит порывисто. Отчаянно. Так, что подкашиваются колени, а позвоночник забывает о своем предназначении. В других случаях, как сейчас, это мягко. Трепетно. Наполнено всем тем, для чего он еще не нашел слов – но что я все равно учусь читать.

Я ни разу не пожалела, что дала нашим отношениям шанс, ни на единую секунду. Может, потому, что эмоциональный лабиринт последних нескольких месяцев наконец-то рухнул, оставив после себя нечто простое и честное. Или же, ладно, определенно, потому, что меня дико заводит, когда он нас защищает. Ну что тут скажешь? Я просто девчонка.

Яркий пример: две недели назад я шла к нему в кабинет и услышала, как по коридору разносится ни с чем не сравнимый гнусавый голос Брэда. Он болтал с каким-то парнем и жаловался, что я, «похоже, насосала на поездку на Галапагосы». Во-первых, вообще-то, это место я заслужила, а во-вторых, Брэд слово «утконос» без ошибок не напишет. Так что вот.

Я уже собиралась выйти и уделать его по фактам, как вдруг из своего кабинета перешагнул Холден – само воплощение спокойного превосходства.

– О'Хара, – произнес он, даже не моргнув. – Все еще винишь в собственной бездарности окружающих, как я вижу?

А затем добавил, повернувшись к его приятелю.

– Если у вас возникнет соблазн поверить в этот бред, советую почитать один из его лабораторных отчетов. Если найдете там хотя бы один абзац без синтаксических ошибок или полностью выдуманных фактов, я лично куплю вам учебники на следующий семестр.

Брэд так и посерел. А его приятель по виду готов был провалиться сквозь землю. Дело закрыто.

Меня цепляет не просто то, что Холден пресекает всякое дерьмо, а то, что он ни разу в жизни не преуменьшал мои заслуги и ни разу их не приукрашивал. С того самого момента, как наши чувства перестали быть тайной, он оставался непоколебим. Никакого особого отношения, никаких размытых границ. На лекциях я по-прежнему ловлю на себе те же безучастные, хмурые взгляды, какими он награждает всех остальных. Мне все так же возвращают работы, испещренные красной ручкой. Мне все так же прилетает, если я путаю подписи на схемах или забываю прибрать свое рабочее место.

В часы приема он держит руки при себе, хотя я знаю, что ему очень хочется пустить их в ход.

И слава богу, после этого семестра... я больше не буду его студенткой.

Я нехотя отстраняюсь от него – отчасти потому, что сам Холден при дневном свете кажется чем-то глубоко неприличным со всеми своими рельефными предплечьями, нагретой солнцем кожей и зацелованными, припухшими губами, а отчасти потому, что нам пора ехать.

Он едва заметно хмурится, но отпускает меня, переплетая наши пальцы, пока мы идем к его пикапу. Я забираюсь внутрь и сразу замечаю привычную картину: его смотанный зарядный кабель, черную бутылку для воды, а теперь еще и мою – синюю – во втором подстаканнике.

Я делаю глоток, пока он сдает назад, закинув одну руку за мое сиденье, а другой уверенно удерживая руль и глядя через плечо.

– Ты же знаешь, что у тебя есть камера заднего вида? – спрашиваю я, указывая бутылкой на экран.

Он бросает на меня недоверчивый взгляд. Брови приподняты – чистокровный Холден.

– Знаю. Но я учился водить без нее.

– Старикан.

Он качает головой, но на губах проскальзывает тень улыбки.

– От девушки, которая паркуется, наполовину заезжая на бордюр, приму за комплимент.

Я ахаю, притворно обижаясь.

– В Канаде все так делают!

Он фыркает, а от него такого добиться – редкость, так что я не удерживаюсь от смеха.

– Да ничего подобного.

– Ладно, не делают, – соглашаюсь я, откидываясь на спинку сиденья. – Просто мне не нравится водить твой монстр-трак. Машина Аланы мне ближе.

Он тихо смеется, не отрывая глаз от дороги.

– Сколько раз тебе повторять, это гибрид, а не прожорливое чудовище, каким ты его считаешь?

Я жму плечами и снова отпиваю воду. Мы переключаемся на легкую беседу о презентации – о моих ответах во время дискуссии, о том единственном вопросе, на который я не знала как ответить, и о моменте, когда кто-то на заднем ряду зевнул так громко, что половина первого ряда обернулась. Он выдает мне идеальную смесь похвалы и четких замечаний, одновременно мягких и честных, и я впитываю каждое слово, чувствуя благодарность и легкую одержимость.

Это даже несправедливо – то, как он заставляет мое сердце биться чаще обычной будничной ремаркой о темпе речи.

Мы петляем по прибрежной дороге мимо мыса Дайамонд-Хед, справа искрится океан, пока мы наконец не добираемся до Гавайи-Кай – туда, где живут они с Тео.

Я впервые увижу его жилье, ведь до этого мы всегда встречались либо у меня в общежитии, либо у него в кабинете, благо они в паре минут ходьбы друг от друга.

Он притормаживает перед небольшим, красивым домом с оранжевой черепичной крышей и белыми кирпичными стенами. Парковаться приходится на улице, так как въезд на две машины уже занят. Я замечаю белый «Фольксваген» Аланы и приткнувшуюся вплотную к нему пыльную голубую «Короллу» Кая.

Мы выходим из машины, и я замираю, оглядываясь по сторонам. Дом не то чтобы большой, совсем нет, но в нем чувствуется какая-то обжитость. Все обустроено. По-взрослому. Ничего общего с тесным хаосом в нашем с Майей общежитии или даже в съемной квартире Аланы и Сорен.

Заметив мой взгляд, Холден потирает шею сзади, словно не зная, как я отреагирую.

– Стейси работает риелтором, – говорит он. – Помогла нам найти его пару лет назад.

Я киваю, в душе оставшись под приятным впечатлением, и мы направляемся к входной двери. Я ведь представляла себе, как выглядит жилье Холдена – и, если честно, слишком часто.

Сначала мне виделись черные стены, стальная мебель и свирепый, пускающий слюни пес, который рычит на незнакомцев. Потом я скорректировала эту картинку во что-то более... минималистичное и стерильное. Эмоционально голое, каким он сам иногда кажется.

Но ни один из вариантов не попал в цель.

Потому что, когда я переступаю порог, дом вовсе не кажется темным или пустым. Он теплый. Живой. Наполненный.

Стены выкрашены в мягкий, чистый белый цвет, но на них буквально нет свободного места. Прямо у двери горизонтально висит длинная, изрядно потрепанная синяя доска для серфинга, сплошь покрытая автографами. Кто-то просверлил хвост и плавник, чтобы приделать деревянные крючки для курток и ключей. Такие вещи обретают смысл, только когда видишь их вживую прямо перед собой.

Длинный коридор увешан разномастными воспоминаниями. Фотографии Холдена и Тео – без футболок на пляже, в выпускных мантиях, ухмыляющиеся и обгоревшие на солнце. На одной запечатлена Пенни, свернувшаяся калачиком на пледе. На другой – Тео в прыжке во время соревнований по серфингу. На третьей – побережье в час заката, когда солнце едва касается воды.

Весь дом похож на непрекращающийся диалог – между старыми друзьями, между братьями, между прежними версиями их самих, которые жили здесь в разное время.

Даже мебель рассказывает свою историю. Диван промялся посередине, обещая абсолютный уют и комфорт, а низкий журнальный столик завален книгами – морская биология, физика и одна с надорванным корешком и стикером «вернуть Нейту».

Все здесь кажется уместным без лишних усилий. Так выглядит дом, который обустраиваешь постепенно, сам того не замечая, пока в один прекрасный день не оглядишься вокруг и не поймешь: у тебя есть жизнь.

Мы проходим через весь дом и оказываемся в открытой кухне в глубине – ее окна залиты светом и пропитаны соленым воздухом, а из окна открывается вид одновременно на искрящийся океан и на кое-что получше: на всех моих друзей.

Алана устроилась на кухонном острове, макая морковку во что-то похожее на соус ранч, и увлеченно рассказывает какую-то безумную историю Тео. Тот подпирает стену рядом с ней с тем самым мягким, завороженным видом, который способна вызвать у него только она. Сорен стоит у раздвижных дверей, в пух и прах споря с Каем о том, уместно ли добавлять M&Ms в попкорн. Майя возится у беспроводной колонки, целеустремленно листая что-то в телефоне.

Стоит нам войти, как все они поднимают глаза – словно какая-то деталь в комнате наконец встала на свое место. Хаос затихает ровно на мгновение, а затем на меня обрушивается хор поздравлений.

– Слышал, ты всех порвала, – с улыбкой говорит Тео, подхватывая меня и коротко кружа в воздухе.

Я взвизгиваю, запыхавшись от неожиданности.

– И как ты мог об этом услышать, если все закончилось минут тридцать назад?

Он тыкает в свой телефон и поворачивает экран ко мне. На снимке я стою на сцене в разгар доклада: в одной руке микрофон, другая уверенно указывает на графики за спиной, а улыбаюсь я так, словно точно знаю, что делаю. Снято с задних рядов.