Текст книги "Теория неопределенных вещей (ЛП)"
Автор книги: Мэдиссон Дэвид
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)
Он слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы вздохнуть, и я неосознанно тянусь за его губами – тело протестует даже против самой крошечной дистанции. Он тихо, хрипло смеется и касается своими губами моих, а затем слегка прикусывает мою нижнюю губу, припухшую и ноющую.
– Катастрофа ходячая, – бормочет он, его дыхание горячее и пронизано чем-то опасным, – ты меня в гроб загонишь.
– Я слишком молода, чтобы садиться в тюрьму, – шепчу я, у меня все еще кружится голова от происходящего.
Он качает головой, но на его губах появляется настоящая улыбка. А затем он снова целует меня. На этот раз медленнее, словно просто не может остановиться. Его губы скользят по моей щеке, по челюсти, к мягкой ложбинке на шее, и звук, который вырывается у меня, можно назвать просто постыдным.
Но мне плевать.
Я впиваюсь пальцами в его плечи, притягивая его ближе, крепче. Словно если я буду держать его изо всех сил, он больше никогда не сможет отпустить меня.
Проходят долгие минуты, пока наше дыхание не сменяется прерывистым, неровным хрипом, а раскаты грома не начинают затихать – каждый новый удар звучит все дальше и дальше.
Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу давать ему время снова возвести те стены, которые я неделями крушила по кирпичику. Но сейчас я уже дрожу – и от холода, и от отголосков адреналина, все еще бушующего под кожей. Его тоже потряхивает – не от сырости, а от того же нерастраченного напряжения, что течет и во мне.
– Холден?
– М-м? – он снова целует меня, и я позволяю ему это. Каждый раз – как в последний.
– Я знаю, что говорила «только сегодня», но...
– Нет, Корали...
– Просто послушай. Хотя бы раз, – я отстраняюсь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. Взгляд у него затуманенный, расфокусированный, слегка дикий от всего того, что мы только что выпустили на волю. – Если по возвращении ты не захочешь быть со мной, я приму это. Я... перейду к другому куратору или найду способ держать дистанцию.
Слова отдаются в горле болью, словно я глотаю битое стекло, но я заставляю себя договорить:
– Я этого не хочу. Боже, как не хочу. Но если такова твоя воля, я ее уважу. Только... пожалуйста, прежде чем я отступлю, я заслуживаю знать, почему именно ты сдерживаешься. Потому что все это не имеет никакого смысла, а неизвестность хуже всего на свете.
Он отвечает не сразу. Просто смотрит на меня, сжав челюсти, его плечи все еще тяжело вздымаются от дыхания. И тут я вижу момент, когда он сдается. Когда он сбрасывает всю свою броню.
Его ладони ложатся мне на лицо с обеих сторон, большие пальцы нежно проводят по мокрым щекам. Он наклоняется и целует меня еще раз – мягче, чем прежде, медленно и уверенно. Словно запоминает меня на всю жизнь.
– Ты действительно это заслуживаешь, – шепчет он. – Все сложно, Неприятность моя. Я до сих пор не уверен, что это хорошая идея. Но мы можем по крайней мере поговорить о причинах.
Я киваю и с трудом сглатываю подступивший к горлу комок, мысленно благодаря дождь, который скрывает слезы, покатившиеся по моему лицу.
Потому что сегодня мы стерли эту границу.
Смыли ее без остатка, будто потоки штормовой воды, хлынувшие на песок. И теперь я точно знаю, чего хочу. Мне нужно нечто большее, чем украденное время и смягченные чувством вины поцелуи. Мне нужен он – не спрятанный за правилами и ролями, а настоящий и мой.
Все то, что мне удавалось удерживать в безопасных рамках теории, окончательно перестало быть теорией.
И я больше не позволю этому случиться.
Глава 19
– Ты же понимаешь, что ни капли не пугаешь?
Холден даже не смотрит на меня, завязывая шнурки на ботинках. Он устроился на нижней койке.
– Вот и отлично. Я не пытаюсь казаться пугающим. Я пытаюсь казаться неприступным.
– Это у тебя тоже хреново получается, – говорю я, поправляя лямку спортивной сумки. Я уже оделась в леггинсы и светло-голубую майку. – Точнее, с треском проваливается.
Он тихо смеется – непринужденно, низко, и этот звук словно отдается где-то у меня под кожей. Сколько бы раз я его ни слышала, он каждый раз творит что-то немыслимое с моей нервной системой. А его улыбка? С ней еще хуже. Она меняет его лицо самым непозволительным образом: лишает черты резкости, делая их теплыми и лукавыми. Из-за этого я буквально забываю, как дышать.
Он поднимает на меня взгляд, темный и пристальный.
– Подойди.
Я делаю шаг еще до того, как он договаривает. Я всегда сокращаю расстояние между нами, будто мое тело натренировано на это. Когда я подхожу ближе, он слегка разводит колени и поднимает руки, но замирает в паре сантиметров от моей талии.
– Можно мне тебя обнять?
– Тебе не обязательно спрашивать каждый раз, – шепчу я, хотя внутри все сжимается от того, насколько серьезно он к этому относится. Как бережно он касается каждого сантиметра моего тела.
– Обязательно, – отвечает он. – И я буду спрашивать.
В ответ я лишь слегка улыбаюсь.
– Да, Холден. Можно.
Он тихо выдыхает, и его ладони ложатся мне на бедра – теплые, надежные, благоговейные, – а затем притягивают меня вплотную к его груди. Чтобы удержать равновесие, я упираюсь руками ему в плечи. Его тепло проникает сквозь тонкую ткань майки, его дыхание щекочет ключицы, и каждая моя клеточка инстинктивно настраивается на него. В том, как он меня держит, нет ничего случайного. Это не невинно. И не осторожно. Это просто он: ему нужно, чтобы я была рядом, и он забирает свое.
Этого, чего бы то ни было между нами, слишком легко захотеть. Чувствовать его так близко, ощущать его руки на себе, словно они лежали здесь уже сотни раз. Было бы так просто поверить, что все уладилось. Что самое трудное позади. Что мы перешагнули черту и теперь можем жить по ту сторону.
Но я слишком хорошо все понимаю.
Я знаю, как тишина может притворяться уютом, когда ты чего-то отчаянно хочешь. Знаю, как быстро близость превращается в отчуждение, если невысказанное так и остается внутри. Пока мы не поговорим – по-настоящему не поговорим – о том, что сдерживало его все это время, о той дистанции, которую он выстраивал между нами, словно стену, на которую мне запрещено взбираться, я не позволю себе надеяться.
Хотеть его легко. Но чтобы поверить во все это, одного желания мало.
Он прижимает меня еще крепче, будто пытается запомнить каждую линию моего тела, и вся та сдержанность, за которую он цеплялся, трещит по швам. Медленно. Точно. Будто он рушит ее намеренно, хотя и делает вид, что все еще контролирует ситуацию.
Я чувствую это в нем – глухое напряжение под самой кожей, в его руках, в линии челюсти, в том, как его большой палец слишком сильно вдавливается в мое бедро. Он борется с собой, но уже проиграл.
Мы оба проиграли.
– Корали, – произносит он, и мое имя звучит в его устах как чарующее ругательство. – Когда мы выйдем из этой хижины, я больше не смогу так к тебе прикасаться.
Я киваю, но это ложь. Жалкая ложь.
– Я знаю.
Он слегка щурится, потому что видит меня насквозь.
– Нет, не знаешь.
– Знаю, – говорю я, но все равно подаюсь вперед, будто у меня аллергия на саму мысль о расстоянии. – Просто мне плевать.
Это заставляет его улыбнуться – той самой потрясающей улыбкой, которая появляется прежде, чем он успевает ее сдержать. Он сокращает последние миллиметры между нами, его губы касаются моих раз, другой, словно он проверяет глубину обрыва перед прыжком.
И тогда я прыгаю вместо него.
Я подаюсь навстречу, приоткрывая рот, чтобы впустить его полностью. Он глухо и хрипло стонет, словно умирал от голода, а я – единственное, что способно его утолить. Его руки сильнее сжимаются на моей талии, теперь уже жадно, будто он наверстывает каждую секунду, которую мы потратили, ходя вокруг да около.
– Ты невыносима, – бормочет он между поцелуями, прикусывая мою нижнюю губу. – Ты сводишь меня с ума.
– Отлично, – выдыхаю я, сжимая в кулаках ткань его рубашки на груди. – А то я уже начала думать, что ты никогда не сорвешься.
Он коротко, тихо смеется и от этого целует еще крепче – уже не так осторожно, скорее отчаянно, будто наконец позволяет себе почувствовать все то, что пытался похоронить под профессионализмом и уставом. Я отвечаю на поцелуй, вкладывая в него все, что сдерживала: каждое прикосновение, которое не могла себе позволить, каждый взгляд, на котором не смела задерживаться.
И в эту секунду, в эту безумную, нарушающую все правила секунду, мне плевать на все остальное.
На правила.
На время.
И даже на то, что будет завтра.
Только его губы на моих, его тело, прижатое к моему, и острая, упоительная опасность получить все, чего я так желаю.
Полчаса спустя его ладони гладят меня по голове, пытаясь укротить дикий хаос кудрей, которые он раз за разом бесшабашно и отчаянно взъерошивал пальцами. Где-то между седьмым поцелуем и тем, со счета которого я сбилась, мы оба согласились, что пора бы остановиться, если мы хотим выйти отсюда похожими на людей.
– Повернись, – тихо говорит он.
Я поворачиваюсь.
Конечно, поворачиваюсь.
Потому что я обожаю эту его сторону – собранную, требовательную, безмолвно властвующую над любым миром, который перед ним открывается. Самоконтроль всегда был для него вторым позвоночником. Это видно по тому, как он проверяет наши работы красной ручкой – небрежно, но с хирургической точностью, по тому, как едва заметно взлетает его бровь, когда кто-то на семинаре путает громкость голоса с умом, по тому, как беспорядок оскорбляет его на каком-то клеточном уровне.
Он ненавидит неряшливость.
Но не хаос. И в этом его главное противоречие. Неряшливость его раздражает. Хаос – завораживает.
Неверно маркированный массив данных может испортить ему весь день, но дай ему циклон – покажи, как области давления с грохотом рушатся, превращаясь в буйство стихии, дай ему ветер без малейших приличий и зубастый ливень, – и он подастся вперед. Он хочет понять его форму. Его голод. Ту самую точку, где система превращается в разрушение.
А потом, просто потому что он – это он, он пытается заставить даже это подчиняться электронной таблице.
Я чувствую движение за спиной – его пальцы разделяют мои волосы на три ровные пряди.
– Ты что… плетешь мне косу? – спрашиваю я.
– Угу.
– Да где ты вообще этому научился? – я оглядываюсь на него через плечо, искренне изумленная.
– Пенни требовала косички с четырех лет. В конце концов я сдался.
Он буднично закрепляет косу резинкой, снятой с моего запястья. Как будто только что не заставил мое сердце сжаться от чего-то невыносимо простого. Затем он мягко перетягивает меня к себе на колени, легко, словно на одном дыхании, подхватив рукой под ноги.
– Ты часто с ней видишься?
Его костяшки пальцев рассеянно скользят по моим голеням, и мое дыхание сбивается.
– Раз в неделю, – отвечает он. – Мы со Стейси – моей невесткой – всегда были близки. Когда Джейкоб умер, я стал помогать больше. Теперь Пенни вьет из меня веревки. Жутко злилась, что я уехал в эту поездку.
Я улыбаюсь, представляя себе эту картину: маленькую копию его самого, с косичкой и готовой нотацией на губах.
– Ей повезло, – тихо говорю я. – С тобой.
Он качает головой.
– Нет. Это мне повезло. Она так сильно напоминает мне Джейкоба, что порой становится тяжело. Но это к лучшему. Ему не довелось остаться, но он оставил ее.
Он осторожно спускает меня со своих колен, ставит на пол так, словно я сделана из чего-то хрупкого, и протягивает мне сумку. Один поцелуй в макушку.
– Ты будешь в порядке, пока мы не поговорим? – спрашивает он. – Ты должна знать: эта дистанция, эти недомолвки – дело не в тебе, Корали. Просто я пытаюсь поступить правильно.
Я сглатываю подступивший к горлу комок – тот самый, что появляется каждый раз, когда я слишком много думаю о том, насколько временным все это может оказаться.
– Все будет хорошо, – вру я с улыбкой. – Зайду к тебе в кабинет через день после прилета?
Он кивает. Прижимает большой палец к моей шее сбоку, словно помечает это место на будущее. А затем уходит.
Остаток утра мы проводим на туристических тропах, которые вьются среди лавовых полей и зарослей местных эндемиков. Мы во все глаза высматриваем гигантских черепах, вьюрков и морских игуан, которые изредка забредают в глубь острова и греются на солнце, словно маленькие доисторические короли.
Каждое встреченное существо кажется мифическим – будто оно сошло со страниц сказки, а не вышло из научных трудов. Я дважды перечитывала «Путешествие на корабле „Бигль“» Дарвина и так густо исчеркала маркером «Происхождение видов», что страницы так и светятся неоном, но когда Холден и доктор Кимберт делятся своими наблюдениями, все это обретает новую жизнь.
– Вот та, – доктор Кимберт указывает на куполообразную черепаху, которая неспешно жует нижний побег кактуса, – скорее всего, из популяции Санта-Круза. Короткая шея, округлый панцирь. Они эволюционировали так, чтобы кормиться растительностью ближе к земле.
– В отличие от тех, что живут на Эспаньоле, – добавляет Холден, шагая рядом с Тристаном. – У них развились седловидные панцири и более длинные шеи, чтобы дотягиваться до высоких кустарников. Предки одни и те же, а формы кардинально разные – все зависит от среды обитания.
Я приподнимаю бровь.
– Дифференциация ниш. Главные хиты естественного отбора, том первый.
Холден мимолетно мне улыбается.
– На самом деле, когда Дарвин только прибыл сюда, он понятия не имел, к какому виду относятся черепахи. Он больше сосредоточился на вьюрках, но именно пересмешники натолкнули его на верную мысль.
– О чем говорят незаслуженно редко, – подхватываю я. – Вся слава вечно достается вьюркам.
– У них пиар лучше, – ухмыляется он и указывает на птицу, сидящую на искривленной ветке неподалеку. – А эта, вероятно, кактусовый земляной вьюрок. Видишь, какой длинный клюв?
– Поразительно, как сильно они отличаются от острова к острову, – удивляется Эмма. – Будто природа играла в замедленную игру «что, если».
Доктор Кимберт отрывается от блокнота, где зарисовывала черепаший панцирь.
– И до сих пор играет. Эволюция не останавливается – она просто затихает, когда мы перестаем обращать на нее внимание.
В конце концов мы прощаемся с Флореаной, садимся на скоростной катер до Сан-Кристобаля, неоспоримого королевства морских львов, и заваливаемся в крошечный аэропорт острова. Это то самое место, где одна-единственная взлетно-посадочная полоса решает все, и ее видно целиком прямо от входа. Несколько шагов и ты уже прошел таможню.
Наши вещи отправляются в сканер для проверки на органику – точно так же, как и по прибытии. С островов нельзя увозить ничего – ни кораллы, ни вулканическую породу, ни даже песчинку. Только представьте: экосистема выверена настолько тонко, что одно инвазивное семечко, один случайно занесенный микроб могут разрушить вековое равновесие. Да уж, доктор Кимберт прекрасно знала, что делает, когда везла нас сюда.
В ожидании рейса я сижу по-турецки у выхода на посадку вместе с Эммой и Хлоей, бурно обсуждая в последний раз знаменитых гавайских кур. Девчонки подтверждают: да, они настоящие, и да, они там повсюду. На тротуарах, на пляжах, посреди дороги – ходят так, будто это их личная собственность. Значит, те несколько раз, что я их видела, мне все-таки не привиделись.
– Это потомки диких банкивских кур, которых завезли еще древние полинезийцы, – рассказывает Эмма.
– А позже они скрестились с домашними курами колонистов, – добавляет Хлоя.
Словно призванная академическими богами, в этот момент к нам подходит доктор Кимберт, слегка расплескивая кофе из многоразового стакана:
– А еще в восьмидесятых и девяностых годах по птичникам знатно прошлись ураганы. Они разрушили курятники и выпустили на волю тысячи домашних птиц, вот почему теперь они на каждом шагу.
Она замирает над нами, приподняв бровь и выдерживая паузу, чтобы факты уложились у нас в головах.
Мы все дружно хлопаем ресницами, глядя на нее снизу вверх.
– Это… многое объясняет, – выдавливаю я.
Эмма прищуривается.
– То есть эти куры – вроде как пернатый памятник колонизации и климатической катастрофе в одном флаконе?
– В общем-то, да, – улыбается доктор Кимберт. – А еще отличный пример эволюционного хаоса. Галапагосы такие хрупкие, потому что их оберегали. А вот на Гавайях экосистему нарушали раз за разом. Это заметно по растениям, птицам и даже насекомым.
Она присаживается на скамейку рядом с нами.
– Вы знали, – добавляет она, – что Гавайи потеряли больше видов коренных птиц, чем любое другое место на планете?
Мы все замолкаем.
– Вот именно поэтому, – роняет она, – мы и занимаемся такой работой.
Я перевожу взгляд на взлетную полосу, за которой виднеются вулканические хребты острова. Это место меняет тебя – незаметно, медленно, а потом в один миг. Да и гавайские куры теперь обрели гораздо больше смысла.
Профессор поворачивается ко мне.
– Корали, можно тебя на пару слов?
Я киваю и иду за ней сквозь негромкий гул аэропорта, поглядывая на маленькие окна терминала, чтобы убедиться, что посадка на наш рейс еще не началась. Она останавливается на улице возле мозаичной скульптуры косатки, ее керамическая плитка тускло поблескивает под пасмурным небом, и поворачивается ко мне лицом.
– Как тебе поездка? – спрашивает она. Голос у нее спокойный, но я чувствую, что это лишь разминка перед главным разговором.
– Это было невероятно, – отвечаю я совершенно искренне. – Спасибо еще раз, что позволили мне поехать.
Она медленно кивает, а затем складывает руки на груди с тем изяществом, которое присуще только ей, – мягкая, элегантная, но источающая ту силу власти, с которой никто не посмеет спорить.
– Рада это слышать, – пауза. И следом: – Как ты отнесешься к еще одной возможности?
Уголки ее губ едва заметно приподнимаются, и мое сердце пропускает удар. Она продолжает прежде, чем я успеваю вымолвить хоть слово.
– На Оаху намечается один проект – слава богу, совсем рядом с кампусом, – посвященный экологическим последствиям исчезновения кораллов в зонах с высокой плотностью бентосных организмов. Я как раз собиралась привлечь к работе кого-то из студентов, и твое имя всплывало не раз. И по моим собственным наблюдениям, разумеется, и благодаря чужим восторженным отзывам.
У меня перехватывает дыхание.
– Я… да. Для меня это огромная честь. Просто огромная.
Голос звучит немного прерывисто, даже ошеломленно, но мою увлеченность она встречает лишь с легкой доброй усмешкой. Профессор понимающе кивает:
– Я так и думала, что ты обрадуешься. Как только вернемся в университет, я пришлю тебе подробное описание: задачи, результаты, сроки. Не торопись, обдумай все, прежде чем дать официальный ответ.
Она протягивает руку, и я отвечаю на рукопожатие. Его весомость одновременно заземляет и кружит голову. Мне хочется прямо здесь и сейчас пообещать ей, что я в деле, но не успеваю я открыть рот, как выражение ее лица меняется – становится более задумчивым, собранным, – и она задерживает мою ладонь в своей на долю секунды дольше, чем нужно.
А затем произносит:
– И еще кое-что…
Она сжимает мою руку чуть крепче – ровно настолько, чтобы я насторожилась, – и ее взгляд обостряется. Так всегда бывает перед тем, как она озвучивает горькую правду мягким тоном.
– Я хочу сказать это сейчас, пока мы не вернулись в кампус, где все имеет свойство… размываться, – говорит она. – Ты невероятно способная, Корали. Любознательная, методичная, с нестандартным мышлением. Твоя работа здесь – чутье в полевых условиях, умение адаптироваться – все это заслуживает похвалы.
К моим щекам приливает жар, и дело тут вовсе не во влажном воздухе.
– Но, – добавляет она, и вот оно – то самое неизбежное «но», которое всегда меняет расстановку сил. – В нашей сфере то, как тебя воспринимают, порой значит не меньше, чем твои результаты. А иногда и больше.
Я смотрю на нее, не совсем понимая, к чему она клонит, но по тому, как напряглась ее челюсть, становится ясно: сейчас мне все объяснят.
– Мы не можем позволить себе быть легкомысленными. Или импульсивными. Или даже просто слишком заметными, понимаешь? Существует определенный образ, в котором окружающим комфортно нас видеть, и мы обязаны ему соответствовать. Мы должны быть проницательными, но вежливыми, целеустремленными, но не агрессивными, блестящими, но ни в коем случае не самоуверенными.
Она смотрит мне прямо в глаза с пугающим спокойствием.
– Людям вроде меня… нам пришлось усвоить это очень рано. Если возникнет хотя бы тень сомнения – насчет наших решений, наших личных связей, наших мотивов, – этого будет достаточно, чтобы перед тобой закрылись двери, о существовании которых ты даже не подозревала.
В ее голосе нет злости. Нет осуждения. Напротив, она звучит почти… смиренно.
– Это престижная возможность, Корали. И ты ее заслужила. Но репутация решает все. И правда в том, что женщины в науке не могут быть просто учеными. Мы должны быть удобными. Безупречными. Вне подозрений. Всегда.
Мне хочется что-то возразить. Хочется спросить, почему мы до сих пор играем по этим правилам. Почему мы должны продолжать улыбаться, загоняя себя в рамки идеала, который изначально создавался не для нас. Но я просто киваю.
– Я понимаю, – говорю я.
Она одобряюще, едва заметно улыбается и поворачивается к терминалу. Я иду следом, хотя на сердце ложится тяжелый груз. Что-то тихое и надломленное.
Ведь она искренне давала совет. Пыталась защитить. И от этого только паршивее.
Старейшее уравнение: женщина + талант ≠ достаточно. Всегда найдется то, что нужно вычесть.
И где-то в глубине души я задаюсь вопросом: если я и дальше буду идти по той линии, которую она только что провела, сколько еще себя мне придется отсечь, чтобы удержать это равновесие?
