Текст книги "Птицы, ангелы и другие крылатые (СИ)"
Автор книги: Марьяна Морская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
Глава 37 Становится трудно дышать
Глава 37 Становится трудно дышать
Но Ванька совершенно не собирался сдаваться. Хоть в этой новой жизни, хоть в какой-либо еще.
Он приехал к «Незабудке» самым ранним утром, когда город только-только лениво просыпался в лучах летнего солнца. Катин желтый «жук» уже преданно стоял на своем привычном месте у тротуара. Сердце Ивана радостно ухнуло. Значит, она точно здесь. Внутри лавки.
Он решительно толкнул дверь, и колокольчик над головой звякнул знакомо, тонко. Катя неподвижно стояла за прилавком, увлеченно собирая большой букет: нежные розы, белые лилии и какие-то диковинные синие цветы, точного названия которых Ванька никогда не знал. Ее тонкие пальцы двигались быстро, уверенно, но само лицо оставалось пугающе напряженным, словно она прямо сейчас вела ожесточенный, тяжелый спор с кем-то невидимым внутри самой себя.
– Привет, Кать, – негромко сказал Иван, делая шаг.
– Опять ты пришел, Орлов? – Катя даже не соизволила поднять на него головы. Ее голос сейчас звучал очень устало, без вчерашней слепой ненависти или привычной колючести. Просто смертельная, выматывающая усталость. Она бережно взяла со стола охапку свежих незабудок и принялась аккуратно заворачивать их в плотную крафтовую бумагу. – Тебе действительно лучше прямо сейчас уйти. Я сегодня… особенно невыносимая. Поверь на слово.
– Почему? – осторожно, едва дыша, спросил Ванька, останавливаясь у прилавка.
– Просто… в этот самый день, – коротко, как отрезала, бросила она, бережно завязывая бечевку на букете.
Иван невольно огляделся по сторонам, будто вокруг на стенах можно было наглядно увидеть, какой именно сегодня день. Обычный, теплый летний день. Яркое солнце щедро светило сквозь витрину, шустрые воробьи шумно купались в дождевой луже у самого входа, а где-то вдалеке из открытого окна легкой звуковой дымкой играла попсовая музыка. Совершенно обычный, ничем не примечательный день.
– Катя… – тихо позвал он, протягивая к ней руку.
– Я же русским языком сказала тебе – уйди, Иван, – она наконец-то подняла голову, и он с содроганием увидел в ее глазах то, чего никогда не замечал раньше. Там не было
вчерашней злости. Не было презрения. Там правила бал глубокая, безмолвная, застарелая боль. – Пожалуйста. Не тревожь сегодня людям душу. Ей и так тяжело.
– Каким еще людям, Кать? О чем ты?
Она не успела ему ответить. Над дверью лавки снова настойчиво зазвенел серебряный колокольчик, створка порывисто распахнулась и в прохладное помещение цветочного магазина быстрым шагом вошла Анна Леонидовна. Его настоящая родная мама.
Ванька в ту же секунду забыл, как дышать, чувствуя, как легкие сковывает ледяной панцирь.
Мама выглядела пугающе осунувшейся, бледной и сильно постаревшей. В ее темных волосах теперь отчетливо белела густая проседь, которой в прошлой жизни не было и в помине, под глазами залегли глубокие тени, а хрупкие плечи были бессильно опущены. На Анне Леонидовне было надето строгое черное платье – простое, скромное. В руках она бережно сжимала маленькую плетеную корзинку.
– Здравствуй, Катенька, – тихо, надломленным голосом произнесла она, обращаясь исключительно к Кате и вообще не замечая стоявшего рядом Ваньку. Совсем. Она прошла в сантиметре от него, даже мимолетным взглядом не задев его лица.
– Тетя Аня! – Катя тут же бережно отставила букет в сторону, торопливо вышла из-за прилавка и крепко обняла ее. По-родному, тепло, со слезами на глазах как будто они делали это уже добрую сотню раз.
Ванька оцепенело смотрел на них обеих и абсолютно не соображал, что происходит. Откуда? Откуда они так близко знают друг друга⁈ Ведь он в своей настоящей жизни так и не успел их познакомить.
– Ну что, Катюш, пойдем? – Анна Леонидовна мельком, равнодушно глянула на застывшего в ступоре Ваньку и тут же отвела глаза, как от пустого места. Он был для нее абсолютно чужим, посторонним парнем. Она его не узнавала. – Или у тебя здесь важный клиент?
– Нет, все в порядке, держите цветы, – Катя нежно протянула ей тот самый большой букет, который собирала с утра, а сама поспешно подхватила со стола охапку голубых незабудок в крафте. – Вы идите потихоньку к машине, тетя Аня. Я Вас буквально через минуту догоню.
Мама послушно кивнула и тихими шагами вышла под серебристый звон колокольчика наружу.
В цветочном магазине повисла звенящая тишина.
– Выходи, – ледяным тоном бросила Катя. Ее манера общения изменилась в одну секунду. Голос стал резким и колючим.
Они молча вышли за дверь. Яркое летнее солнце нещадно слепило глаза, раскаленный воздух дрожал от жары, но Ваньке в его рубашке было физически, смертельно холодно.
– Что здесь вообще происходит, Кать⁈ – он в отчаянии перехватил ее за локоть, но она тут же с омерзением вырвалась из его хватки. – Откуда ты так близко знаешь мою маму⁈ Куда вы вдвоем едете⁈
Катя резко остановилась прямо у дверцы своего «жука» и круто повернулась к нему. Она смотрела на него бесконечно долго. Прямо в глаза, в лицо, будто пыталась отыскать на его физиономии хотя бы каплю совести.
– «Твою маму»? – она безумно усмехнулась, качая головой. – Орлов, у тебя что, совсем на почве безнаказанности крыша поехала? Или ты со своей амнезией реально не помнишь, что случилось ровно год назад?
– Год назад?.. – Ванька мучительно задумался, силясь хоть что-то сообразить, понять. Год назад в своей настоящей памяти он спокойно работал механиком в автосервисе на Вишневой, думал о Летном и еще знать не знал никакую Катю Ларину. Они не были знакомы.
– Год назад, – Катя заговорила тихо, но каждое ее слово сейчас безжалостно словно резало его, – по твоей вине, мерзкое ты существо, трагически погиб Стас Воробьев. Ровно в этот самый день. Насмерть разбился в той твоей уродской ночной автогонке, которую ты устроил ради забавы. Мне тебе еще что-то в деталях напомнить, чудовище⁈ Или сам догадаешься, куда мы с его матерью сейчас едем⁈
Она не стала дожидаться его ответа. Порывисто села в салон «жука», со всей силы хлопнула дверью, и маленькая желтая машина с визгом покрышек сорвалась со стоянки.
Ванька бессильно привалился спиной к кирпичной стене магазина. Ноги окончательно подкосились, и он медленно сполз на корточки, низко уткнувшись лицом в колени.
– Они поехали на городское кладбище, – тихо пояснила старушка, бесшумно появляясь рядом с ним. – Ты ведь видел, какой букет Катя своими руками собрала для твоей мамы? Она ведь не просто цветы со стола брала. Она зашифровала в них свое особое послание. Помнишь, когда-то Катя рассказывала про тайный язык цветов? Так вот, в этом букете каждая веточка кричит о боли. Белые лилии – это символ вечного покоя, чистоты ушедшей души и светлой памяти, которую никто не посмеет очернить. К ним она добавила темно-бордовые розы, на языке флористов они означают вовсе не страсть. Они говорят о глубокой, невыразимой скорби. О любви, которая оказалась сильнее смерти и теперь навечно заперта внутри ее израненного сердца. И, конечно, незабудки. Ее букетик. Самое простое и горькое признание, Вань.«Не забывай меня. Я буду помнить тебя всегда» . Вечная верность, которую не сотрут годы. Она собирала эти цветы не для продажи. Она вплела в них свою разорванную душу. Ровно год прошел, Вань. Годовщина.
– Что⁈ Как год⁈ Годовщина…чего⁈ – он поднял на нее мутные, полные дикого ужаса глаза. – Да это же было буквально несколько дней назад! Драка, та лесная гонка, разбитая машина, ты на дороге… Все это происходило пару дней назад!
– Это в твоей прошлой памяти было пару дней назад, – ангел послушно села рядом с ним прямо на корточки и положила сухую ладонь ему на вздрогнувшее плечо. – А в этой реальности было лето, ровно год назад. Стас Орлов – то есть вроде как нынешний ты – уговорил Ваньку Воробьева поехать в ту гонку на выживание, помнишь? Воробьев согласился ради денег для Полинки. Тот Ваня на полной скорости въехал в дерево и мгновенно умер на трассе.
– Но я ведь здесь! – он схватил ее за руку, умоляюще заглядывая в лицо. – Посмотри на меня, я живой! Я дышу!
– Не забывай, в этой жизни ты – Стас Орлов. Ты – да, живой, – она даже не подумала отнять руку. – А тот несчастный Ваня, что изначально рос в этой жизни – нет. Следователи потом шептались, что Стас намеренно посадил парня в неисправную машину. Он прекрасно знал, что соперник разобьется на первом же крутом повороте. А у самого Орлова при этом ручки остались абсолютно чистыми. Это же Воробьев участвовал в нелегальном заезде, сам, абсолютно по своей воле. Из-за бедности.
– А старуха на шоссе⁈ – Ванька уже почти не слушал ее юридические выкладки, задыхаясь от боли. – Ты ведь сама стояла посреди дороги! Ты меня остановила! Я же со всей силы ударил по тормозам, я свернул в кусты, я не врезался ни в какое дерево!
– Ты опять забываешься. Ты свернул. В той жизни, – грустно кивнула ангел. – Ты в той реальности выбрал человека. А тот, другой Ваня из этой жизни… он не свернул. Он вслепую промчался на запредельной скорости мимо. Он просто не заметил меня в темноте.
– И…
– И разбился насмерть, – она тяжело вздохнула. – Впрочем, полиция так и не смогла доказать прямую причастность Стаса к той аварии. Огромные отцовские связи, огромные деньги. Помнишь ту рыжую Мальвину на ядовито-розовом джипе? Это ведь именно она в ту ночь тайно позвонила Гарику и закричала, что Воробьев ввязался в смертельную авантюру Орлова. Только Гарик все равно примчался слишком поздно. Было уже кончено.
Ванька бессильно сполз по стене еще ниже, окончательно сев на грязный асфальт и крепко обхватив колени руками.
– Катя всем сердцем любила того бедного Ваньку, – продолжала ангел тихо, и ее слова безжалостно добивали его. – Ведь тот парень был истинным тобой. Его характер, его добрые слова, его отчаянные мужские поступки – все это было твое, Вань. А тебя… тебя нынешнего она люто ненавидит. Потому что для нее ты – Стас Орлов из той жизни. Его грязное имя и его ублюдочная репутация. Та самая заносчивая сволочь, которая своими миллионами цинично убила того единственного, кого она любила больше жизни.
– Да я сам… я сам себя сейчас ненавижу! – в полнейшем безумии взвыл Ванька, и этот его страшный, надломленный крик эхом разнесся по пустой, залитой солнцем улице.
Ангел просто сидела рядом и не пыталась его утешить.
– Верни все назад, – прошептал он в ладони. – Пожалуйста. Я не хочу эту жизнь. Я хочу свою. С Катей, Полинкой, мамой, друзьями.
– Не могу, – тихо и ласково ответила старушка. – Еще не время.
– А когда… когда наконец будет это время⁈ – он поднял голову.
– Скоро.
Глава 38 Становится все ясно… или нет?
Глава 38 Становится все ясно… или нет?
Дорогие читатели!Сегодня читаем сразу две главы, так как они получились маленькими! Пожалуйста, если вам понравились главы, не забывайте ставить звездочки. Приятного чтения!
Иван снова оказался в особняке Орловых в Родниках.
Он в полном отчаянии ходил из угла в угол в гостиной. Плотные мягкие ковры намертво заглушали любые шаги, а безумно дорогие картины на стенах смотрели на него с полнейшим, сытым безразличием. Буквально все здесь было чужим – запахи, звуки, даже сам наэлектризованный воздух.
Как все изменить? Как вернуть назад свою настоящую жизнь?
Тяжелая дверь бесшумно приоткрылась, и тихо вошла горничная – совершенно незнакомая женщина в строгой серой униформе, державшая в руках серебряный поднос. Она аккуратно поставила на лакированный стол глубокую тарелку горячего супа, свежий хлеб и стакан прохладной воды.
– Вы ведь совсем ничего не ели с самого утра, Иван Максимович, – тихо сказала она и так же бесшумно удалилась.
Ванька хотел было раздраженно отмахнуться от еды, но его блуждающий взгляд случайно упал на тарелку. В прозрачном бульоне плавала вареная морковка. Крупные оранжевые кругляши, которые он люто ненавидел с самого раннего детства и которые всегда бережно вылавливал ложкой из супа, чтобы отдать их Полинке.
Он вдруг, словно подкошенный, опустился на стул, деревянными пальцами взял тяжелую ложку, зачерпнул бульон и через силу съел эту ужасную, ненавистную морковку.
И в ту же секунду слезы потекли сами собой – неудержимо, горячо, обжигая лицо. Они падали с подбородка прямо в тарелку, с тихим всплеском смешиваясь с бульоном.
– Ты чего это, Вань? – участливо спросила старушка, уютно устроившись напротив него на соседнем стуле. Она появилась из воздуха совершенно бесшумно, как и всегда. – Неужели ты настолько сильно не любишь вареную морковку, что прямо плачешь над ней?
Он не ответил. Парень продолжал давиться оранжевыми кругляшами. Это было что-то родное из его настоящей, безвозвратно потерянной жизни – маленький, теплый кусочек воспоминания, который вдруг мощным потоком прорвал ледяную плотину отчаяния.
Ангел вдруг ловко вооружилась откуда-то взявшейся маленькой серебряной ложкой, покрытой старинными узорами. Она аккуратно выловила у Ваньки из тарелки очередную морковку, шустро отправила ее себе в рот и блаженно, по-детски зажмурилась от удовольствия.
– Я тебя спасла, Вань! – лучезарно улыбнулась она и тут же съела еще одну.
Ванька замер и перестал есть. Рука с ложкой задрожала.
– Что… что ты сейчас сказала?
– Сказала, что я тебя спасла.
– А я тебя, получается, нет? – хрипло спросил он, с трудом глотая соленые слезы. – Не спас от этой злой питерской тетки Оли, от смертельной болезни сердца…
– А тетьку Олю пускай вообще съест дракон! – безапелляционно заявила ангел, весело рассмеявшись.
И вдруг прямо на глазах Ивана ее старческое лицо начало стремительно расправляться. Густая сетка морщин мгновенно разгладилась, потемневшие седые кудряшки в одну секунду потемнели, став мягкими и пушистыми. Это больше не была Любовь Серафимовна. Перед ним за столом сидела его маленькая, родная сестренка.
Полинка.
Она сидела за столом, беззаботно болтая ногами точно так же, как они тысячу раз сидели на старой кухне в Сосновке и разговаривали обо всем на свете. Только теперь за спиной у Полинки плавно шевелились большие белоснежные крылья с мягкими, пушистыми перьями. Они уже не были прозрачными.
Ванька оцепенело смотрел на нее, не веря собственным глазам.
– Ты… почему ты в старушку-то превратилась, Полин? – хрипло, со слезами спросил он.
– Потому что мне очень нравилась твоя сказка, – она слегка наклонила голову набок, лукаво и тепло улыбаясь. – Ну, помнишь? Где злая колдунья заколдовывает маленькую девочку и превращает ее в дряхлую старушку. И ты сам меня в шутку всегда называл «старушкой».
Она забавно показала ему кончик языка и тут же насупилась:
– А еще ты честно-пречестно обещал отметить со мной мой день рождения… и не пришел. Оставил меня одну. Вредина ты, Вань!
– Полинка, маленькая моя, прости меня! – он в отчаянии порывисто протянул к ней руки через стол, но сестренка почему-то оставалась недосягаемо далеко, словно на другом конце Вселенной.
– А еще ты зачем-то забрал наш ключ… – Полинка обиженно поджала губы, и в ее огромных карих глазах-вишнях вдруг отразилась такая взрослая, глубокая, совсем не детская боль. – А без него… без него доктор там, в больнице, никак не смог завести мое сердечко…
Ванька не выдержал. Он просто зарыдал в голос – громко, навзрыд, совершенно не стыдясь своих слез и беспомощно закрыв лицо ладонями.
– Я хочу все исправить! Слышишь, Поля⁈ – отчаянно закричал он сквозь душащие слезы. – Пожалуйста, скажи мне, как⁈ Я все отдам!
Но Полинку вдруг плавно и мягко подняли вверх ее белоснежные крылья. Легко, невесомо, словно осенний ветер подхватил сорванный лист. Она медленно оторвалась от стула и стала подниматься к высокому потолку особняка, с каждой секундой становясь все более прозрачной, невесомой и призрачной.
– Полинка, нет! Не уходи! – Ванька вскочил с места, рванулся вверх и отчаянно перехватил ее за руку. Но ее ладошка уже ускользала, таяла, просачиваясь сквозь его пальцы, словно холодная вода.
– Как мне все изменить⁈ – из последних сил, срывая голосовые связки, закричал он в оглушительную, заполняющуюся белым светом пустоту.
Ответа не было.
Только тарелка с супом на столе, в котором больше не плавала морковка.
Глава 39 Любовь побеждает
Глава 39 Любовь побеждает
– Ваня! – полетел ему в спину ее полный отчаянной боли крик. – Стой, подожди! Пожалуйста!
Ванька замер как вкопанный посреди дорожки. Он не обернулся, упрямо сжав кулаки, но ноги словно налились свинцом и отказались делать следующий шаг к воротам.
– Мне Гарик час назад звонил… – голос Кати сильно дрожал, срывался на глухой хрип, но она упрямо продолжала кричать, будто интуитивно боялась, что если замолчит хоть на секунду, он уйдет и исчезнет из ее жизни навсегда. – Сказал, что Полинку на скорой увезли в больницу, что вашей семье срочно нужны огромные, сумасшедшие деньги на экстренную операцию! Я дам эти деньги!
Иван неподвижно стоял у калитки. Внутри него в это мгновение все с грохотом оборвалось. Гарик… трепло гаражное, все-таки наплевал на пацанский уговор и набрал ей, ища спасения для мелкой.
Ванька хотел было по инерции шагнуть дальше. Туда, за калитку особняка, за которой его в темноте уже поджидала жестокая засада Стаса с Гошаном, к той самой проклятой дороге на трассе, что неизбежно вела его в пропасть.
Но он остался стоять на месте.
А затем медленно, тяжело повернулся к ней всем корпусом.
Катя стояла на дорожке сада под прожекторами бледная как полотно, с опухшими от слез глазами. Ночной ветер нещадно трепал ее светлые волосы, и в этом
безумном неоновом свете, в этой своей искренней, разделенной с ним боли она была прекраснее и роднее, чем когда-либо в жизни.
Иван стремительно преодолел разделявшие их несколько шагов назад. Он порывисто сгреб ее в свои широкие объятия и до хруста в костях прижал к груди. Спрятал лицо в ее волосах, дыша запахом цветов и ванили, и крепко держал – так, будто панически боялся, что она прямо сейчас тоже растает и исчезнет в этой ночи.
– Прости меня! – глухо зашептал, уткнувшись носом в ее шею. – За все прости, Ириска… За мое дурацкое вранье, за гордость эту проклятую… Прости! Прости!
Она обняла его в ответ. Сначала робко, неуверенно, а затем крепко, отчаянно, до побелевших костяшек вцепляясь пальцами в его футболку. Словно Иван прямо сейчас был единственным прочным якорем, который вообще удерживал ее на этой земле.
Ванька отчаянно хотел сказать Кате что-то еще, миллион раз повторить «спасибо», пообещать, что кровь из носу вернет все до последней копейки, или просто признаться, что она – единственная, ради кого у него вообще бьется сердце. Но все нужные слова окончательно застряли в пересохшем горле.
– Здесь… здесь есть какой-нибудь другой выход со двора? – вместо этого быстро спросил Иван. Он прекрасно понимал, что у парадной кованой калитки его в темноте уже наверняка караулит взбешенный Стас со своими бритоголовыми дружками и Гошаном.
Катя понимающе кивнула.
Она крепко, уверенно взяла его за руку и порывисто повела за собой вглубь территории. Не к главному выезду, а в самую глушь ночного сада мимо пышных клумб с георгинами прямиком к неприметной маленькой деревянной калитке в глухой задней стене забора.
Они быстро шли по ночной дороге в сторону автобусной остановки, крепко держась за руки. Иван физически чувствовал живое тепло Катиной ладони – такое бесконечно родное, спасительное и такое нужное ему прямо сейчас.
А еще он думал, что за эти безумные дни карточный домик его жизни не рухнул. Что, может быть, вопреки всему, еще далеко не все потеряно.
Может быть, у них с Катей еще действительно есть самый главный, честный и чистый шанс.
Эпилог В котором жили долго и счастливо
Эпилог В котором жили долго и счастливо
Лепесток четвертый – Любовь
– А этого злого, страшного Орла пускай вообще съест дракон! – авторитетно заявила маленькая Василиса, смешно округлив большие голубые глаза.
– Ну конечно, пусть обязательно съест, – со звонким смехом ответила девушка, ласково дотронувшись кончиком пальца до курносого носика своей крошки-племянницы. – А Воробьишко и Цветочная Фея будут жить долго и счастливо.
– А расскажи еще одну сказку? Пожалуйста! – умоляюще попросила малышка, поудобнее устраиваясь на подушках.
– Хватит на сегодня, Василис. Время уже позднее, спать пора. А то завтра в детский сад проспишь.
Девочка послушно улеглась, но синие глазки закрывать и не думала. Она завороженно смотрела на свою взрослую, восемнадцатилетнюю тетю, на мягкий свет ночника и на причудливые, танцующие на потолке тени. А Полина сидела на краю ее кровати – совсем взрослая, красивая, с длинными темными волосами и сияющим взглядом. Ее сердце работало как часы, и от былых больничных кошмаров не осталось и следа.
В следующую секунду в комнату вихрем ворвалась пара неугомонных сыновей Ваньки и Кати. Оба темноволосые, но один бойко зыркал карими отцовскими глазами, а другой – мамиными, синими.
– Полинка! Там мама с папой наконец-то приехали! – громким шепотом объявил кареглазый сорванец – Лешка.
– И они точно что-то безумно вкусненькое в пакетах принесли! – поддакнул второй брат – Сашка, и мальчишки с веселым топотом умчались обратно.
– Полинка я им, слышала? Никакого уважения! – девушка в шутку нахмурилась.
Темноволосая Василиса задорно хихикнула.
– Давай, закрывай глаза, а то папа с мамой сейчас очень сильно удивятся, что ты до сих пор не спишь.
– Папа! – девочка вдруг порывисто вскочила прямо посреди постели и радостно подпрыгнула, протягивая вперед свои маленькие ручки.
В дверном проеме детской комнаты действительно выросла высокая мужская фигура. Ванька, слегка уставший после длинного дня, но бесконечно счастливый, подошел ближе к кровати и с широкой улыбкой бережно подхватил крошку на руки. Василиса моментально, словно обезьянка, обвила его своими ручками и ножками, крепко прижалась к плечу и звонко, с причмоком поцеловала отца сначала в одну щеку, а затем сразу в другую.
– А когда-то ведь ты и меня точно так же на руках носил, – шутливо обиделась Полинка. Ванька обернулся к ней с теплой улыбкой, протянул свою свободную руку и крепко обнял сестру за плечи, прижимая к себе.
– Да я прямо сейчас могу и Василису, и тебя вместе на руки поднять. Вообще легко, даже не замечу! – негромко рассмеялся он.
– Потому что наш папа – самый-самый сильный на свете! – сказала Василиса, забавно свешиваясь с широкого отцовского плеча.
– Ну Ванька, ну глупый, перестань! Пусти! – Полинка заливисто засмеялась, отчаянно вырываясь из медвежьих братских объятий.
В этот момент в детскую комнату мягким шагом вошла Катя.
– Так, а кто это тут у нас до сих пор никак не спит? – она картинно уперла руки в боки, лукаво разглядывая всю эту шумную компанию. – Ну-ка быстро иди ко мне, егоза!
– Папа обещал еще одну сказку рассказать! – заявила Василиса, не отпуская папину шею.
– Тебе Полина уже целую сказку рассказала, хватит на сегодня, – ласково улыбнулась Катя, подходя ближе. – Пусть лучше папа сейчас с Полиной поговорит.
Малышка послушно перебралась в заботливые руки матери, крепко обняла ее и довольно, сонно зажмурилась. В комнате наконец-то воцарился долгожданный покой.
Ванька и Полинка тихонько вышли, аккуратно прикрыв за собой дверь детской.
– Вань… – негромко начала Полинка, заглядывая брату в лицо.
Но он поспешно перебил ее на полуслове. Подсознательно до смерти боялся, что взрослая сестренка прямо сейчас скажет ему что-то слишком глубокое, важное, а он окажется внутренне не готов к таким откровениям. Например, что замуж выходит!
– Слушай, у меня ведь для тебя новость есть! Наташка с Матвеем наконец-то станут родителями! Уже вовсю коляску выбирают!
– Да ладно⁈ Правда⁈ – Полина мгновенно просияла от искреннего счастья. – Господи, я так безумно за них рада! Они ведь столько лет старались, столько врачей обошли… Какое же чудо!
– Это еще что, – Ванька широко улыбнулся, облокотившись о дверной косяк. – Мальвина вчера все-таки официально приняла предложение нашего Гарика. Они женятся этой осенью. Представляешь? Не прошло и ста лет, как говорится. Безумно долго он ее уламывал. Я ему еще тогда, двенадцать лет назад в раздевалке на Вишневой, прямым текстом сказал: жертва во всей этой рыжей истории – это исключительно он сам, а вовсе не она.
– Взрывоопасная парочка! И долго они еще планируют вот так мучить друг друга? – искренне усмехнулась Полинка.
– До самой золотой свадьбы, наверное, – Ванька весело пожал широкими плечами. – Характеры-то у обоих дай боже. Кстати, перед ЗАГСом они едут в какое-то безумное путешествие. И на это время хотят сплавить нам Кляксу и старушку Ваксу.
– Кого-кого? – удивленно округлила глаза сестренка. – Кляксу?
– Дочку нашей Ваксы. Ты не знала?
Полинка заливисто, звонко рассмеялась на весь коридор.
– Имечко зачетное!
– Слушай, мелкая, а ты сама-то сейчас не ревнуешь, а? – Ванька шутливо, по-братски ткнул ее пальцем в бок, хитро прищурившись. – Ну, к Гарику? К тому, что он женится?
– Это с какого это перепугу я должна ревновать? – гордо фыркнула восемнадцатилетняя Полина, забавно вскинув подбородок.
– Да ладно тебе! Кто мне лет двенадцать назад с авторитетным видом заявлял: «Вот вырасту большая и сразуженюсь на Гарике!»? Было такое? Было!
– Фу, ну ты вспомнил тоже! Он же старый! – Полина снова весело покатилась со смеху, и Ванька громко, с удовольствием подхватил ее чистый смех.
Они тихонько приоткрыли входную дверь и вместе вышли на просторное деревянное крыльцо дома.
Перед ними в тишине прохладной летней ночи раскинулся пышный, цветущий сад. И это было не тот сад Лариных в Родниках, а совершенно другой, их собственный, личный уголок, который они год за годом бережно взращивали здесь своими собственными руками. Молодые яблони, густые кусты ароматной сирени и аккуратные дорожки, ровно посыпанные мелким речным гравием. А строго в самом центре участка величественно раскинулась огромная старая ива, под ветвями которой мирно покачивались садовые качели. Обычные качели со старой деревянной доской на прочных канатах. На стволе ивы аккуратно висела небольшая памятная табличка, когда-то лично выжженная Ванькой на куске дерева:«Дуб Воробьевых» .
Потому что тот самый настоящий, монументальный дуб, на листьях которого они с Катей когда-то поклялись друг другу в верности, так и остался навсегда расти в Ботаническом саду. А это дерево на их участке было всего лишь обычной, раскидистой плакучей ивой. Но Ванька со свойственным ему пацанским упрямством с самого первого дня упорно продолжал называть ее исключительно дубом. И со временем вся его большая семья к этому как-то незаметно привыкла.
Брат и сестра неподвижно стояли на крыльце, обнявшись. Они молча смотрели вверх, в бескрайнее темное небо, и просто тихо, счастливо улыбались этой мирной ночной тишине.
– Вань… – тихо сказала Полинка наконец, кротко покосившись на него в полумраке крыльца. – Я в Питер уезжаю. В университет.
Он долго, угрюмо молчал, вглядываясь в очертания сада.
– Я знаю, Поль, – ответил он тихо. – Давно уже догадался. И мама еще в прошлый четверг проговорилась, что ты ей все уши насквозь прожужжала этим Летным университетом гражданской авиации. Решила на авиаинженера учиться, крылатые машины перебирать?
– Я просто на днях случайно нашла старое письмо папы, – Полинка полезла в карман своих джинсов и бережно достала оттуда сложенный вчетверо, заметно пожелтевший от времени листок бумаги. – Его личное напутствие нам обоим. Завалилось за дальнюю полку в шкафу.
Ванька аккуратно взял потрепанный листок в руки. Пальцы мелко дрожали. Он медленно, бережно развернул хрупкую, пожелтевшую от времени бумагу. В тусклом серебристом свете фонаря на крыльце показался до боли знакомый, размашистый и слегка корявый отцовский почерк. Ванька впился глазами в строчки, написанные главой семьи всего за неделю до той роковой аварии на трассе:
«Ванек, сын. Я знаю, как сильно твоя тетка Оля бредит небом и хочет сделать из тебя пилота, раз уж у меня со штурвалом в жизни не сложилось. Но ты ее, пожалуйста, не слушай. Самое глупое, что может сделать человек – это положить свою жизнь на алтарь чужих нереализованных амбиций. Запомни, сынок: каждый в этом мире обязан найти свою собственную, личную мечту. Свою дорогу. И никогда от нее не отступать. Чини машины, если к этому лежит душа. Рисуй свои картинки, если они делают тебя счастливым. А я в тебя в любом случае верю. Главное – береги маму и Полинку. Твой батя» .
У Ваньки перехватило дыхание, а к горлу подкатил тяжелый, удушливый ком. Словно тугая, годами сжатая внутри него стальная пружина наконец-то с коротким щелчком лопнула и полностью отпустила его на волю. Отец никогда не хотел, чтобы Иван проживал чужую жизнь. Все это время отец благословлял его быть самим собой.
– Поль… – глухо произнес он, бережно складывая листок обратно. – Значит, если ты едешь в Питер, в этот университет гражданской авиации… Это действительно твой личный выбор?
– Да, Вань, мой собственный, – она тепло улыбнулась, крепче укладывая голову ему на плечо. – На пилота, конечно, из-за искусственного клапана меня ВЛЭК ни за что не пропустит, путь за штурвал мне закрыт. Но я на авиаинженера поступаю, на техническую эксплуатацию. Буду в Пулково на перроне огромные лайнеры обслуживать, крылатые машины к вылету готовить, двигатели перебирать. Все-таки я Воробьева, у меня твоя порода, я с детства обожаю в железках и чертежах ковыряться. Так что я еду исполнять именно свою мечту, Вань. А ты свою, слава Богу, уже нашел. Ты стал потрясающим, успешным писателем и иллюстратором, твои книги люди зачитывают до дыр. У тебя такая хорошая, любящая семья, дети… Я так безумно рада за вас всех. Бесконечно.
– А еще… я вчера в Сосновке Костика встретила, – внезапно добавила Полинка, мечтательно глядя на далекие ночные звезды. – Ну, помнишь, в детском садике он так горько рыдал, когда…
– Когда ты ему с размаху передний зуб выбила? – с искренним удовольствием закончил за нее Ванька, и его карие глаза весело блеснули в темноте. – А сама мне потом еще две недели упрямо доказывала, что этот пацан тебе вообще ни капли не нравится! Вообще-то, мелкая, именно так все самые великие и сумасшедшие истории настоящей любви в книжках и начинаются, старушка моя.
– Костя ведь тоже в этом году поступает в Питер. Так что ты не переживай, я там, на чужбине, буду не одна. Найдется кому чемоданы на вокзале таскать.
– Ну, если этот Ромео хоть раз посмеет тебя обидеть, я лично прилечу в Питер и надеру ему задницу, – абсолютно серьезно, по-мужски предупредил Ванька, грозно сжав кулак. – Пусть только попробует накосячить. Гарик с Матвеем, если надо, тоже мигом подключатся, устроим парню полный кузовной ремонт.
– Какие же вы у меня все-таки классные… – она нежно, доверчиво прижалась к его крепкому плечу, пряча улыбку. – Но если что, Вань, ты же помнишь? Я и сама ему в случае чего могу второй зуб выбить. Опыт имеется.
