Текст книги "Птицы, ангелы и другие крылатые (СИ)"

Автор книги: Марьяна Морская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 28 Утро становится совсем недобрым

Глава 28 Утро становится совсем недобрым

Стас не верил собственным глазам. Он стоял посреди залитой утренним солнцем гостиной, намертво сжимая в руке роскошный букет алых роз – таких вызывающе дурацких, дорогих и абсолютно ненужных сейчас, – и оцепенело смотрел, как Катя медленно спускается по лестнице. И ведет за собой за руку этого ублюдочного, ненавистного Воробьева.

Они были вместе. Их пальцы были намертво переплетены. И этот нищеброд Воробей только что спускался прямиком из ее спальни. Из ее комнаты, куда сам Стас не имел доступа с десяти лет, как бы ни выпрыгивал из штанов и какие бы дорогие презенты ни швырял к ее ногам.

Внутри у Орлова в эту секунду что-то с сухим, глухим хрустом сломалось в щепки. Не кости, нет. Рушилось что-то гораздо более важное. То, что он годами эгоистично считал своей личной собственностью, своей неприкосновенной территорией и своей – пусть и далеко не по праву – девочкой. А теперь этот… этот жалкий оборванец, этот Воробей, который в жизни даже паршивого собственного автомобиля не имеет – он там был. И Катя при этом совершенно не выглядела расстроенной, наоборот через строгий взгляд все равно пробивались лучики счастья.

А ведь Стас приперся сюда с искренними извинениями. Конечно, не за то, что на загородной трассе знатно разукрасил челюсть этому упырю. За подобные вещи Орлов не извинялся никогда, ни перед кем и ни при каких обстоятельствах. Он ехал извиниться за то, что Катя тогда в машине сильно испугалась. За то, что она плакала на пассажирском сиденье его «доджа». За то, что он в порыве слепой ревности слишком сильно перегнул палку и переступил черту.

Но теперь Стас уже физически не видел перед собой ни той напуганной Кати, ни этого глупого веника роз в своих пальцах, ни светлой уютной гостиной. Перед его взором пеленой стояла только одна наглая рожа этого Воробья со следами его же ударов.

Ванька тоже смотрел на Стаса сверху вниз, не отрываясь ни на долю секунды. Так бы они и продолжали неподвижно стоять, буквально прожигая друг друга насквозь и перекидываясь волнами глухой, звенящей ненависти через все пространство комнаты, если бы Катя не сделала последний шаг с лестницы и не оборвала эту тишину хлестким вопросом:

– Ты зачем сюда приперся?

Стас медленно моргнул, наконец-то разрывая этот удушливый визуальный контакт с Иваном. На ходу он судорожно натянул на лицо свою привычную, хорошо знакомую Кате маску ледяной небрежности. Будто вообще ничего не случилось, будто он оказался возле ее дома совершенно случайно, и вся эта сцена ему глубоко безразлична.

– Вот тебе и официальное «доброе утро», Катенька, – вкрадчиво произнес он, задумчиво рассматривая зажатые в пальцах розы – тяжелые, махровые, с крупными искусственными каплями воды на бутонах. Такие же фальшивые, как и все его напускное утреннее спокойствие.

Орлов брезгливо окинул букет взглядом:

– Что ж, полагаю, сегодня они тебе уже точно не пригодятся.

Он небрежным, хозяйским жестом бросил роскошный веник в ближайшее плетеное кресло. Букет жалобно, сухо зашуршал целлофаном по лакированным прутьям и медленно сполз прямо на паркет.

Стас неторопливо двинулся вглубь гостиной, сокращая расстояние до Кати и Ваньки. Попутно он плавным движением расстегнул кожаный ремешок и снял с запястья свои непомерно дорогие швейцарские часы. Он словно демонстративно готовился к жестокому кулачному бою, будто хотел, чтобы ни единая лишняя деталь не мешала его рукам.

– Значит, ты теперь с Воробьем… – Орлов говорил это тихо, как бы для самого себя, лихорадочно переваривая, осознавая и до последнего отказываясь верить в этот абсурд. – Паршиво, Кать. Безумно паршиво. И глубоко понижает твои стандарты.

Ванька отреагировал мгновенно. Он четким, собственническим движением отодвинул Катю себе за спину без лишних предупреждений, без возражений и споров. И сам стремительным, размашистым шагом преодолел оставшееся расстояние до противника. Два метра, разделявшие школьных врагов посреди светлой комнаты, исчезли в одну долю секунды. Парни замерли впритирку, едва не касаясь друг друга грудью.

Стас опустил руки и несколько раз демонстративно сжал и разжал пальцы в кулаки как будто профессионально разминал суставы перед сокрушительным ударом. На его лице снова расцвела кривая, злая ухмылка со знакомым ядовитым прищуром.

– Значит, мои дорожные нравоучения тебе нифига не помогли, да, Воробей? – Он издевательски склонил голову набок, придирчиво разглядывая жуткое разбитое лицо Ивана. – Что ж, раз ты у нас такой непонятливый… давай я тебе на другой стороне еще немного красоты нарисую. Ну, чтобы на лице все симметрично было.

– Стас, немедленно убирайся вон! – Катя в панике шагнула ближе к парням, отчаянно пытаясь встать между ними.

– Катя, отойди обратно к лестнице! Живо! – глухо прорычал Ванька, намертво сцепив челюсти и не сводя тяжелого, потемневшего от ярости взгляда с Орлова.

Стас не боялся. Нарочито спокойно поправил воротник голубой рубашки-поло, провел пальцем по вороту, усмехнулся.

– Рычишь, псина? – он повысил голос, но в нем не было крика, только клокочущая угроза. – Сейчас посмотрим, кусаешься ты или нет. Но судя по твоим фингалам… – он сделал паузу, – псина ты беззубая.

– Оставь. Катю. В покое. – Ванька цедил слова сквозь зубы.

– Ни. За. Что, – в тон ему ответил Стас. – С какой стати?

– С такой, – Иван вдруг улыбнулся. Нехорошо, недобро, как человек, у которого есть козырь, и он знает, когда его выложить. – Потому что Катя теперь моя жена.

Стас замер.

Секунда. Другая. Третья.

Он смотрел на лестницу, с которой они только что спустились. На втором этаже была Катина комната. Потом перевел взгляд на Катю, стоящую за спиной Воробья. Ее пылающие щеки говорили о многом.

Воробей явно намекал не на предложение руки и сердца. Он намекал на то, что было ночью.

Стас не успел додумать – рука взметнулась сама, будто жила своей жизнью. Он размахнулся, чтобы стереть это дурацкое превосходство с лица соперника.

Но Ванька поймал его кулак.

Жесткие пальцы вцепились в руку – мертво, жестко, до хруста. Стас дернулся, вырвался, ударил снова – на этот раз в корпус. Ванька охнул, но не отступил, ответил – в скулу, в плечо, куда придется. Они сцепились, упали на пол, покатились по паркету, сшибая кресло и разбрасывая розы из букета.

Началась настоящая свалка – злая, глухая, без правил.

– Хватит! Перестаньте немедленно! – Катя отчаянно кричала, из последних сил дергала парней за ходящие ходуном плечи, но они ее просто не слышали. Все, что копилось между ними долгие школьные годы, вся застарелая вражда, ревность и глухая мужская ненависть выплескивались сейчас в этой бешеной, грязной круговерти кулаков.

Вдруг входная дверь дома с грохотом распахнулась.

Алексей Борисович так и не успел донести свой телефон до кармана пиджака. Он застыл на пороге, потрясенно разинув рот. Перед ним, прямо посреди элитной гостиной, на дорогом лакированном паркете, катались два озверевших мужика и с глухими шлепками остервенело месили друг другу лица.

– Да что здесь, вашу мать, творится⁈ – рявкнул он с такой оглушительной силой, что хрустальная люстра под потолком почти качнулась.

Катя первая заметила отца. В панике она подбежала к нему, схватила за рукав пиджака и закричала, срывая голос:

– Папа, останови их! Пожалуйста, сделай что-нибудь, они же сейчас друг друга поубивают!

– Эй! – Алексей Борисович решительно шагнул вперед, и его командный голос ударил по комнате как хлесткий бич. – Вы! Оба! Живо угомонитесь, пока я полицию не вызвал!

Стас с Ванькой наконец замерли. Еще секунду они дико, тяжело дышали, продолжая хватать друг друга за измятый воротник и растянутую ткань футболки, потом лениво попинались ногами на полу чисто для порядка и нехотя встали. Оба избитые, злые, взъерошенные, с бешено горящими глазами.

– И пусть бы поубивали, раз собственных мозгов в башке нет! – отец Кати перевел дух, брезгливо поправил лацканы пиджака, и вдруг его суровый взгляд намертво остановился на одном из нарушителей спокойствия.

Он узнал его. Простая серая футболка, темные растрепанные волосы, жуткие фиолетовые синяки во все лицо.

– Воробьев? – Алексей Борисович опасно прищурился, медленно подходя ближе. – Ты, что ли? Ты какого черта вообще здесь делаешь, в моем доме⁈

Шеф перевел взгляд на побелевшую Катю и в эту секунду наконец-то увидел то, чего упорно не замечал ранее. Увидел, как именно она смотрит на этого парня. Как близко, инстинктивно ища защиты, стоит рядом с ним. Как ее тонкие пальцы судорожно сжимают край его серой футболки.

А Ванька в этот самый миг наконец-то все понял. Словно оглушительный взрыв прогремел в его голове, руша все прежние иллюзии.

Фамилия. Екатерина Алексеевна Ларина. Алексей Борисович Ларин. Его генеральный директор. Его грозный начальник, перед которым все трепещут.

Отец Кати.

Как он, идиот, раньше не додумался⁈ Как не связал эти очевидные вещи⁈ Он же десятки раз видел эту фамилию в учредительных документах автосервиса, каждый день слышал ее по рабочей рации от Палыча – и ни разу, ни единого раза в голове не щелкнуло!

Карточный домик его красивой лжи про «крупный бизнес» разлетелся в пыль без единого слова. Ванька неподвижно стоял посреди разгромленной гостиной и молча смотрел на своего начальника, который глядел на него с таким выражением лица, будто перед ним стоял не лучший толковый механик, а самый заклятый враг.

– Он спит с вашей дочерью, Алексей Борисович, – вдруг отчетливо произнес Стас. Торжествующе ухмыляясь разбитыми губами. И это были не просто слова – это был ржавый нож, со всей дури повернутый в живой ране.

Алексей Борисович мгновенно застыл. Лицо Шефа в одну секунду потеряло всякий цвет.

Воздух в гостиной стал невыносимо тяжелым, вязким, как патока. В наступившей тишине было отчетливо слышно, как мерно тикают старинные часы на каминной полке. Как в холле от сквозняка дрогнула и с глухим стуком покатилась по паркету забытая на столике фарфоровая безделушка. Как Катя испуганно, судорожно всхлипнула за спиной Ивана – тихо, обреченно, прижимая ладони к лицу.

А в следующую долю секунды отец Кати взорвался.

– Вон из моего дома! – яростно заорал он, наотмашь распахивая входную дверь так, что тяжелая створка с грохотом ударилась о стену. – Оба! Живо убрались отсюда!

Стас даже не сразу понял, почему под этот шквал отцовского гнева попал и он сам. Издевательская ухмылка мгновенно сползла с его лица, сменившись угрюмой и глубокой обидой мажора, которого выставили наравне с нищебродом Воробьевым. Орлов резко шагнул к выходу, бросив на ходу на Ваньку последний уничтожающий, полный обещания мести взгляд.

Иван тоже молча пошел к дверям, тупо глядя перед собой. Но на самом пороге Алексей Борисович железной хваткой остановил его. Грубо схватил за плечо и развернул лицом к себе.

– А тебя, Воробьев, – тихо, зловеще, прямо в лицо процедил директор автосервиса. Его голос сейчас был пугающе спокойным, но в этом ледяном спокойствии крылось что-то по-настоящему страшное. – Чтобы я больше близко возле своей дочери не видел. Ты меня хорошо понял, механик? На пушечный выстрел к ней не подходи. Понял⁈

Ванька посмотрел Шефу прямо в глаза. Жестко, прямо, не отводя своего карего взгляда ни на сантиметр. В его лице не было ни капли страха перед увольнением, ни глупого раскаяния. Только бездонная черная горечь и какая-то странная, надломленная мужская гордость.

– Понял, – ровно ответил он.

Иван с силой сбросил чужую руку со своего плеча и вышел вон из дома.

На дорожке сада он в три размашистых шага догнал Стаса и на ходу со всей дури сбил его плечом – намеренно, мощно, так, что Орлов ощутимо покачнулся и едва не отлетел на клумбу с цветами. Стас что-то бешено прошипел ему вслед, хватаясь за ушибленный бок, но Ванька даже не подумал обернуться.

У самой калитки Ванька нос к носу столкнулся с возвращавшейся Любовью Федоровной. Бабушка медленно шла по дорожке, опираясь на свою неизменную резную трость, и резко остановилась, увидев парня. Растрепанные волосы, свежие капли крови на серой футболке, разбитые губы и дикий, бешеный взгляд загнанного зверя. Пожилая женщина не произнесла ни единого слова, она лишь посмотрела на него долгим, бесконечно понимающим взглядом, в котором не было ни капли осуждения. А затем так быстро, как только позволяли ее старые ноги, поспешила вглубь сада к дому.

Ей по пути встретился Стас, но она только шлепнула его тростью по ноге – мол, убирайся с дороги – и поспешила дальше.

В гостиной Алексей Борисович грузно восседал в плетеном кресле, раздраженно и громко барабаня пальцами по деревянному подлокотнику. Катя неподвижно стояла рядом – навытяжку, словно провинившаяся первоклассница на ковре у директора. Она низко опустила голову, судорожно сжимая побелевшие пальцы в замок и не утирая катящиеся слезы.

Оказалось, что все это время, пока Любовь Федоровна была у соседки, Стас Орлов заявился к их забору с утра пораньше. А следом за ним в Родники нагрянул и сам Алексей Борисович, решивший лично проведать дочь перед офисом. Увидев, что Стас настойчиво звонит в запертую дверь и никто внутри не открывает, не отрываясь от важного телефонного звонка, он вдруг вспомнил старую семейную привычку: запасной ключ всегда лежал на веранде под большим глиняным цветочным горшком у самого крыльца. Именно так Стас, подгоняемый отцом Кати, и попал внутрь дома, застав влюбленных на лестнице.

– Катя, что здесь произошло? – строго спросила бабушка, тяжело входя в холл.

– Да, действительно, что же тут случилось? – ядовито переспросил Алексей Борисович, вскидывая голову. – Самый настоящий разврат у вас под носом случился, Любовь Федоровна! В моем доме!

– Ну, допустим, дом уже не твой, – осадила Любовь Федоровна. – И о чем ты вообще говоришь, Алексей? – бабушка уже полностью вернула себе прежнее королевское самообладание. Она чопорно опустилась в кресло напротив бывшего зятя и спокойно положила трость на колени. – И пусть девочка наконец присядет. Что она у тебя посреди комнаты стоит, как подсудимая? На ней ведь лица нет, посмотри. Катенька, присядь, милая, живей.

– Да она и ведет себя как глупая, малолетняя школьница! – отец сорвался и резко повысил голос на всю гостиную.

– Выросла твоя маленькая девочка, Алексей Борисович, пойми ты это наконец своим упрямым мужским умом…

– Нет! – отец яростно вскочил с места и принялся бешено метаться по разгромленной комнате, едва не пиная ногами растоптанные на паркете алые розы. – Это Вы… Вы тут в Родниках годами потворствуете всем этим ее капризам! Всем этим грязным, недопустимым пошлостям!

– Каким еще пошлостям, Алексей? – Любовь Федоровна даже не подумала повысить голос, но в этой ее ледяной, весомой тишине сейчас было гораздо больше сокрушительной силы, чем во всем его директорском крике. – Катя искренне любит этого мальчика, Ваню. А он всем сердцем любит ее. Ответь мне как мужчина: где конкретно ты тут пошлость-то умудрился увидеть?

Алексей Борисович бросил тяжелый взгляд на Катю. Она покорно сидела на самом краешке стула, смертельно бледная, с опухшими красными глазами, и до крови кусала губу, чтобы прямо сейчас не разреветься навзрыд.

– Взрослые… отношения у нее, видите ли, начались, – глухо выдавил он, кривясь от злости.

– А какие они должны быть в ее возрасте, Леша? – бабушка плавно подалась вперед, не сводя с него проницательного взгляда. – Точно такие же взрослые и отчаянные, как у моей Верочки с тобой двадцать с лишним лет назад. Забыл уже, как у нашего забора крутился?

Алексей Борисович шумно крякнул, мгновенно замялся и как-то неловко, по-детски переступил с ноги на ногу. Былое красноречие Алексея куда-то улетучилось.

– Это… это совсем другое, – буркнул он, отводя глаза.

– Пап, ну какое другое⁈ – отчаянно воскликнула Катя, и ее голос сорвался на крик. – Ты маму тогда искренне любил, на все ради нее был готов! И Ванька меня тоже любит!

– Ах, ну да, твой Ванька, – отец с особым пренебрежением выделил это имя, будто оно было самым грязным ругательством на свете. – Тот самый таинственный «замечательный» парень, о котором ты мне уши за чаем прожужжала. А вот скажи-ка мне, Катя, ты сама-то вообще в курсе, что этот твой Ромео, он обычный нищий работяга из моего филиала автосервиса на Вишневой? Механик рядовой!

– Да, знаю! – Катя упрямо подняла голову, глядя отцу прямо в глаза.

– Подожди-ка… – Алексей Борисович нахмурился еще сильнее, лихорадочно вспоминая детали. – Так это к нему ты, что ли, на днях на своем «жуке» ехала, когда я тебя у дороги поймал? И когда только этот наглюга успел тебя так охмурить⁈

– Пап, ну что у тебя за слова дурацкие из девяностых – «охмурил»? – вспыхнула Катя.

– Катя, его больше не будет рядом с тобой, я сказал! – жестко отрезал отец, ударив ладонью по столу. – Парень просто вовремя сообразил, чья ты дочка, просчитал выгоду и начал тебя технично окучивать, чтобы к кормушке пристроиться!

– Да откуда у тебя в голове эти мысли мерзкие берутся⁈ – Катя порывисто вскочила со стула. – Ты бываешь таким грубым и несправедливым, папа!

– Я не грубый, я заботливый! – он снова сорвался на крик, багровея. – Я просто категорически не хочу, чтобы всякая дворовая шпана возле моей единственной дочери вилась!

– Пап, ты же мне буквально недавно у ворот сервиса сам говорил, что у тебя там работают потрясающие, славные ребята! Нахваливал их!

– Да, они толковые механики! – Алексей Борисович немного сбавил тон, пытаясь вернуть остатки директорского авторитета. – Но, Катя, пойми ты, я говорил это исключительно в контексте работы! В боксах они – прекрасные работяги, золото. Но в личной жизни они – простые крутильщики гаек. А тебе нужен мужчина другого уровня. Такой, как Стас…

Он не успел договорить. Бабушка бесцеремонно перебила его. Очень спокойно, тихо, но так, что каждое ее слово ударило наотмашь, точно в цель:

– Леша, а ты сам-то у нас, напомни мне, с золотой ложкой во рту родился? Сразу таким великим бизнесменом на «мерседесе» на свет появился? Если бы не твой покойный тесть, мой муж, который в тебя поверил и дал денег на первый бокс, ты бы сейчас сам до сих пор в грязной спецовке чужие гайки в гаражах крутил.

Алексей Борисович застыл на месте. Бабушка сокрушительным ударом била по самому больному. По тому далекому прошлому, которое он годами так усердно старался забыть, спрятать от коллег и закопать как можно глубже на дно своей памяти. Он резко вскочил на ноги, его холеное лицо побагровело от дикой обиды, а кулаки судорожно сжались до хруста в костях.

– В общем, Катя, – хрипло бросил отец, принципиально больше не глядя в сторону тещи, – ты меня прекрасно поняла. Никакого Воробьева рядом с тобой с этой секунды быть не должно. Увижу этого механика еще хоть раз рядом – лично прибью.

Он размашистым шагом направился к выходу, взялся за металлическую ручку двери, но на мгновение замер. Будто отчаянно хотел выплюнуть напоследок что-то еще, весомое. Но так ничего и не сказал. Алексей Борисович стремительно вышел вон, грохнув тяжелой дубовой створкой с такой бешеной силой, что хрупкие стекла в оконных рамах гостиной испуганно задребезжали.

Катя так и осталась неподвижно стоять посреди разгромленной комнаты, бессильно глядя на закрытую дверь. Слезы непрерывно текли по ее бледным щекам – тихие, горячие, соленые. Любовь Федоровна молча поднялась со своего кресла, подошла к ней со спины, крепко обняла и ласково прижала свою седую голову к ее вздрагивающему плечу.

– Все обязательно наладится, внучка, – спокойно, убаюкивающе прошептала она, гладя девушку по волосам. – Настоящая любовь, она ведь всегда сильнее. Сильнее упрямых дураков, сильнее глупых мужских обид и сильнее любого отцовского гнева. Главное – вы только сами сейчас не сдавайтесь. Слышишь меня?

Катя судорожно всхлипнула и доверчиво уткнулась носом в теплое бабушкино плечо, наконец-то давая волю слезам. А за окном дома в Родниках тем временем неумолимо разгорался новый день – хмурый, пасмурный, затянутый серыми грозовыми тучами и совершенно не похожий на то раннее сказочное утро, которое еще час назад сулило им с Ванькой абсолютное счастье.

Глава 29 Целый мир рушится

Глава 29 Целый мир рушится

Это хорошо, что Ванька ехал обратно в автосервис на заднем сиденье обычного такси. Если бы в этот момент он сам был на колесах, сто процентов впечатался бы на первом же крутом повороте в ближайший бетонный столб. Или в дерево. Или в лоб встречной фуре. Голова бешено кипела, в ушах оглушительным набатом стучала кровь, а перед глазами все плыло. И далеко не от Стасовых ударов, нет, – от того, что все его нутро прямо сейчас с треском разрывалось на мелкие куски.

В голове непрерывным, удушливым хороводом крутились ледяные слова Шефа. Мерзкие, подлые намеки Стаса. И Катины синие глаза, снова полные бездонной, невыносимой боли.

Иван судорожно зажмурился и со всей силы прижался лбом к прохладному боковому стеклу машины, но даже это не приносило облегчения. Мысли исступленно жужжали в голове, как рой озверевших, потревоженных ос.

В боксе его уже ждали.

Подколки Валеры, пустой брех Тоши.

– О, глядите-ка, наш начальник пожаловал! – начал он с привычной язвительной издевкой, но договорить так и не успел.

Ванька обрушил на него всю скопившуюся ярость одним только взором. Валера испуганно развернулся на пятках и скрылся в глубине ангара. Иван не успел даже пальцем его тронуть. Достаточно оказалось одного-единственного взгляда: странного, полного такой первобытной, дикой жестокости, что Валера моментально побледнел и растворился за углом.

Гарик тоже попал под горячую руку. Он встревоженно подошел, желая по-дружески расспросить что стряслось и бережно положил ладонь ему на плечо. Ванька с силой сбросил ее, яростно рявкнув в ответ что-то настолько резкое и нецензурное, что Гарик, глубоко обиженный и удивленный, молча отошел в сторону, решив больше не лезть на рожон.

Голова натурально взрывалась от давления.

Не помня себя от бессилия, Ванька судорожно схватил первое попавшееся под руку тяжелое железное колено глушителя со стеллажа и со всей дури швырнул его в кирпичную стену. Оглушительный звон металла, глухой, раскатистый удар – и в боксе воцарилась гробовая, звенящая тишина.

На него больше никто не смотрел. Точнее, механики смотрели, но усиленно делали вид, что увлеченно ковыряются в моторах и ничего не замечают. Тоша испуганно притих в дальнем углу у верстака, Валера не высовывался из смотровой ямы, и даже Палыч, который сегодня на удивление был почти трезв, лишь молча покосился на него со своего навесного балкона и не произнес ни единого напутственного слова.

А в следующую секунду в кармане комбинезона надрывно запел мобильный телефон.

Этот звонок из дома стал для него финальным, добивающим ударом под дых.

– Ваня… – мамин голос в динамике был совершенно чужим, надломленным. – Ванечка, Полинку на скорой в больницу увезли… Сердце, сынок.

Ванька застыл, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Сколько же слез должно сегодня пролиться в этом проклятом городе? Сколько боли способен в одиночку выдержать один обычный человек?

Ванька абсолютно не помнил, как вылетел из бокса на улицу. Вслепую, на ходу он сорвал со щитка ключи от первой попавшейся машины – какой-то клиентской «тойоты», которую как раз чинили в кузовном, прыгнул за руль и с ревом вылетел со двора.

Он летел по разбитым дорогам, совершенно не замечая красных сигналов светофоров, не слыша оглушительных сигналов подрезаемых машин и не видя никого вокруг. В его голове билось лишь одно-единственное слово:«Полинка. Полинка в больнице. Полинка…»

Как? Как вообще такое возможно⁈ Ведь еще вчера ночью она бодро скакала на постели от радости! Крепко обнимала его своими маленькими ручонками, заливисто смеялась, требовала конфет и пацанскую сказку про Воробьишко! Как ее могли экстренно увезти на скорой?

Иван с визгом тормозов бросил «тойоту» у крыльца кардиологии, ворвался в душный приемный покой, едва не снес с петель тяжелую пластиковую дверь и диким взглядом обвел холл. Мама сидела на колченогом стуле в углу. Мертвенно-бледная, с опухшими от слез глазами, судорожно сжимая в пальцах измятый платок. Увидев влетевшего сына, Анна Леонидовна резко вскочила и порывисто бросилась к нему на грудь.

– Ванечка… – ее голос мгновенно сорвался на глухой хрип.

– Что с ней, мам? Говори! – он крепко взял ее за дрожащие плечи, заглядывая в лицо.

– Операция нужна… – мама судорожно всхлипнула. – Врач сказал, больше без нее не обойтись, клапан не справляется. Сердце… там… надо…

Она не договорила, беспомощно уткнувшись лицом в его грязную рабочую футболку. Ванька намертво прижал ее к себе, остро чувствуя, как мелко и страшно она дрожит всем телом. Сильная, строгая женщина, всегда державшая всю их жизнь под тотальным контролем, сейчас рассыпалась на его глазах в мелкие щепки.

– Это же какие деньги, Вань… – едва слышно выдохнула она ему в грудь. – Какие бешеные, страшные деньги нам теперь нужны…

– Мам, тихо. Все хорошо. У нас же есть заначка на сберегательном счету, – сказал он. – Мы ведь предполагали, готовились к этому. Не реви, слышишь? А то Поля увидит твои слезы и испугается.

– Да какой счет, Ванечка⁈ – Анна Леонидовна в отчаянии подняла на него заплаканное лицо. – Там на счету копейки, их даже на треть платных медикаментов и обследования не хватит! Где мы найдем такую огромную сумму⁈

– Продадим гараж, – отрезал Ванька, даже не задумываясь. – Отцовский гараж. Найдем деньги, мам, слышишь? Придумаем. Я лично все придумаю.

Он лихорадочно успокаивал ее, бережно гладил по вздрагивающей спине, а сам физически ощущал, как на его собственной шее мертвой хваткой затягивается тугая, ледяная петля безысходности. Деньги. Операция. Единственное, что связывало их с погибшим отцом – старый гараж, ключ от которого Полинка прятала под подушкой.

– К Полинке в палату сейчас вообще пускают? Можно мне к ней зайти? – глухо спросил он, оглядываясь на закрытые двери палаты.

Мама лишь молча, беспомощно кивнула, утирая слезы краем платочка.

Иван тихонько приоткрыл тяжелую дверь и зашел в палату. Полинка спала – совсем маленькая, хрупкая, под приглушенный, размеренный стук медицинских мониторов. Из тонкой ручки тянулись прозрачные пластиковые трубки капельницы. Лицо сестренки казалось почти таким же белым, как и больничная подушка, губы пересохли, и только черные пушистые ресницы мелко, тревожно дрожали во сне. Рядом, на тумбочке у изголовья, лежала его старая потрепанная бейсболка. Кто-то ( наверняка мама) заботливо положил ее туда, чтобы Полинка, едва проснувшись, сразу увидела рядом частичку родного дома.

Ванька очень осторожно, боясь издать хоть единый лишний звук, присел на самый край металлической кровати. Он бережно взял ее маленькую, прохладную ладошку с едва заметными синими прожилками вен и аккуратно поднес к своим губам.

– Поля… – едва слышно, самым сокровенным шепотом прошептал он в ее ладонь. – Старушка, пожалуйста, поправляйся. Ты у меня самая сильная во всем мире. Ты обязательно справишься, слышишь? Воробьишко тебя никому в обиду не даст.

Она так и не проснулась от его слов. Лишь на долю секунды ее крошечные детские пальчики чуть заметно, инстинктивно сжали его большой палец во сне, словно посылая ответный шифр доверия.

Он посидел так еще несколько минут, завороженно глядя на ее бледное лицо, намертво запоминая каждую черточку и каждую крошечную веснушку на носу. Затем Иван бережно опустил ее руку на одеяло, поднялся и бесшумно вышел обратно в холодный коридор кардиологии.

Главный лечащий врач – пожилой, бесконечно уставший мужчина в строгих очках на переносице – как раз о чем-то тихо переговаривался с мамой. Увидев вышедшего Ивана, он понимающе кивнул ему.

– Девочка побудет в палате под капельницами несколько дней, мы должны стабилизировать ритм, – глухо произнес доктор, поправляя медицинский халат. – А дальше нужно принимать окончательное решение. Формально операция считается плановой, но в вашем случае откладывать ее на недели – это огромный, неоправданный риск. Клапан работает на пределе возможностей. Окно у нас – буквально несколько дней.

– Сколько? – прямо спросил Ванька, морально готовясь к худшему. – Сколько это будет стоить?

Врач со вздохом назвал итоговую сумму за импортный клапан и срочную работу столичных хирургов. Цифра была по-настоящему огромной. Астрономической. Неподъемной для простого механика из Сосновки. Ванька физически почувствовал, как в эту секунду летит в бездну, а в ушах поднимается знакомый зловещий свист.

– Я пойду подготовлю все необходимые медицинские документы для квоты, но на нее очередь на полгода вперед, – тихо добавил врач и устало зашагал прочь по длинному коридору.

Мама, услышав сумму, снова горько, бессильно заплакала, закрыв лицо руками. Ванька рванулся к ней, крепко обнял, прижав к своей груди, и нежно поцеловал в макушку.

– Я все решу, мам. Слышишь меня? Кровь из носу, но я все решу. Пожалуйста, только не плачь.

Ванька и сам толком не знал, как именно он достанет эти проклятые деньги. Но одно он понимал отчетливо: медлить нельзя, нужно было хоть что-то делать.

В автосервис он вернулся ближе к вечеру с тяжелой душой.

Иван завернул с улицы во двор сервиса, нажал на тормоз, и едва он заглушил мотор и вышел из салона «тойоты», как сразу же понял – на территории что-то кардинально не так.

Прямо перед воротами ремзоны, нагло перегородив выезд, стоял знакомый черный «додж» Стаса. Рядом с ним хищно поблескивал огромный внедорожник с наглухо тонированными стеклами. У самого входа в бокс лениво топтались двое.

Сам Стас – с опухшей разбитой губой, но довольный и вальяжный, как сытый удав. И рядом с ним – здоровенный, квадратный детина, абсолютно бритоголовый, с накачанной шеей племенного быка. «Гошан», как позже его лениво назвал Орлов. Этот шкаф стоял, небрежно прислонившись к капоту джипа, и демонстративно ковырял в зубах деревянной зубочисткой.

– О, глядите-ка, Воробей вернулся, – Стас расплылся в ядовитой улыбке. – А мы тебя тут, между прочим, уже заждались, гараж.

Ванька резко остановился. Его кулаки инстинктивно сжались.

– Ты мою тачку поцарапал, – Гошан брезгливо выплюнул зубочистку и тяжелым, локомотивным шагом двинулся прямо на него. – Ту самую «тойоту», на которой ты сейчас так лихо на парковку залетел.

– Она и до меня была в хлам помята по кругу, – твердо сказал Ванька, выдерживая его прессинг и глядя на бандита в упор тяжелым, потемневшим от усталости взглядом. – И руки свои от меня убери.

Бритоголовый шкаф лишь зловеще усмехнулся. Ладонь с его плеча он, разумеется, так и не убрал, сильнее вдавливая пальцы в ключицу.