Текст книги "Моя в наказание (СИ)"

Автор книги: Мария Акулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

Мы оба знаем, что я не сплю. Дышу истерично. Паникую. Возвращается тошнота…

– Так нельзя, солнце… Ты здорова. Тебя на всем, что в мире есть, проверили. Встряхнуться надо, слышишь?

Айдар спрашивает слишком нежно. Шепотом и на ухо. Тем же голосом, которым разговаривает с Сафие. Накрывает ладонью живот и гладит через ткань. Я не выдерживаю – тянусь ко рту и громко всхлипываю.

Мотаю головой, он утыкается носом в шею. Дышит. Гладит.

Пока я стыдно плачу.

Ведет пальцами ниже. По резинке пижамных штанов. Немного под.

Тошнота усиливается. Я не могу просто. Отталкиваю руку. Отползаю. Прячусь в руках. Тяну к груди колени.

Умоляю:

– Давай не сегодня… Дай мне неделю. Или хотя бы несколько дней… – Я знала, что это случится. И я знаю, что через неделю не буду готова. Но сейчас мне кажется, что умру.

– Айка…

Мотаю головой и снова плачу.

Я и сама знаю, что ничтожна. Но ты же ждал. Еще немножко…

– Айка…

Айдар зовет, двигается. Я рыдаю отчаянно, но сопротивляться не смогу. Куда бежать? Я уже добегалась.

Надо было есть. Я вспомнила, зачем. Чтобы силы были.

А их нет.

Он разжимает мои руки. Разворачивает тело. Лицо сжимает и заставляет на себя смотреть. А это как будто на солнце. Больно-больно.

– Айка, – обращается серьезно. Я знаю, что хмурится, – ничего не будет. Успокойся. Но тебе надо прийти в себя, ты понимаешь? Что мне сделать?

Плачу и мотаю головой. Не трогать.

Он вздыхает.

– Ненавидь меня, – просит тихо. – Справедливо ненавидь, я заслужил. Бей. Требуй. Но не в одну точку смотри. Пожалуйста.

Хочу сказать, что не могу. Но и сказать тоже не могу. Плачу и мотаю головой.

Жмурюсь. Чувствую крепкие-крепкие объятья. И мне бы умереть от страха. Осознать себя пойманной, бесправной, безнадежной, но вместо этого я за него цепляюсь в ответ.

Мну футболку. Вжимаюсь в шею. Приоткрываю рот и понимаю, что больно настолько, что даже плакать я уже не могу.

– Я очень тебя обидел. – Слышу и не слышу. – Я знаю. Я уже все знаю. Ты всю себя отдала, а я не поверил. И ты мне не поверила. Я не хотел этого, Айка.

И я не хотела. Но сказать не могу. Хватаю воздух, который разрывает легкие. То ли вою, то ли стону.

– Прости меня. Или не прощай, как сердце просит. Но ты Сафие нужна, ханым. Она тебя очень ждет.

Вспоминаю шарики, вспоминаю ручки. Голосок.

Мне кажется, что умираю, потому что знаю все это. Знаю, и не могу.

Голова – из стороны в сторону.

– Ты будь с ней… Я сдаюсь. У меня ничего не получилось… – Голос звучит до противного пискляво. Ничего, кроме отвращения, я к себе уже не чувствую. – Ей лучше будет, если она меня разлюбит. Ей с тобой будет лучше. Ты ее защитишь, а я… А я что? Все во мне не так… Я плохая мама, кричу на нее, злюсь, не могу ей будущее дать, какое она заслуживает… Даже машину купить не смогла, нормальную… Отца лишила. Всего лишила. Зачем я ей? Не мама, а шалава какая-то…

Выговариваю и больно до изнеможения. Плотину рвет. Моя трагедия – наружу.

Это вслух ужасно звучит, но я же в этом всем и варилась. Мне кажется, без меня им всем будет лучше. Упираюсь в грудь, хочу оттолкнуть, но Айдар не дает – закаменел.

Рыдаю, толкаю. Он держит. За затылок. В объятьях.

Моя ладонь давит на его грудь. Я вдруг чувствую ужасно быстрый стук сердца. Настолько, что пугаюсь.

В ушах все так же шумят мои же слова.

Щеки обхватывают ладони. В комнате непроглядно темно, как и в моей жизни, но взгляд я ловлю.

Лавину уже не остановить, я это знаю. А он зачем-то бросается под нее. Не дает глаза отвести. По лицу скользит.

И я все чувствую. Как жжется. Как больно. Как мы бултыхаемся и захлебываемся. Мы. Мы, а не я.

– Ты ей нужна, Айлин. И мне нужна. Пиздец нужна. Просыпайся, ханым. Пожалуйста. Просыпайся. Я без тебя не выживу. Мне хочется только рядом лечь и вдвоем сдохнуть. А нам нельзя. Мы вдвоем может вечность в своем аду гореть, но ее в рай вытолкнем. Давай, ханым. Давай. Меня спаси. Я без тебя не справлюсь.

Глава 34

Айдар

Эта ночь – вообще без сна. В голове – гул. В груди – непрекращающаяся тахикардия.

Вместе с прорвавшимися сквозь безразличие к жизни слезами Айлин я кожей впитываю последствия своих действий.

Как взрослый. Как хотел для нее.

Все по плану, Айдар? Наказал? Ну наслаждайся, сука, что еще сказать-то?

Когда любишь, сложнее всего переживать беспомощность рядом с теми, кто дорог и страдает. А ты – не просто ни на что не способен, еще и причина.

Наказания Аллаха всегда страшнее человеческих. Я свое сложно вывожу.

После ужасно долгого и совершенно бессмысленного противостояния хочу наконец-то разделить нашу боль на двоих. Как и должно было быть с самого начала. По замыслу мы должны были за руку вдвоем выйти из тупика, в который попали не по чьей-то вине, а потому, что жизнь – такая.

Но тогда отпустить мне было слишком сложно, сейчас… Неповторимо легко. А ей наоборот.

Я ухожу от Айки только под утро.

Гордыни, как и недоверия, во мне уже нет. Снесло машиной. Всё похуй. Лишь бы жила. А слов скопилось много. Я старательно черчу линии между ложью и правдой. Настоящим и напускным. Ответов не жду. То, что воспринимает, – это уже огромный шаг навстречу.

Затихает. Обмякает. Устала. Спать хочет.

Не боится. Не каменеет и не отползает.

Дает стереть слезы. Зацеловать глаза и щеки. По губам мазнуть. Хорошая моя.

Блять, хорошая моя, возвращайся. Умоляю…

Из меня рвется больше, чем позволяю себе сказать и сделать.

Сейчас – бессмысленно. Потом может быть. А пока бы просто вытолкнуть. Потому что мы с ней больше месяца уже вот так.

После долгой и бессмысленной борьбы она сдалась, не хочет ничего, а я продолжаю бороться. Но уже с ней за нее. Эгоистично и бешено. Хотя тоже… Точно я борюсь? Или натворил дел, а ложку – ей.

Злюсь на нее, на себя, на случай. На людей.

Наума. Ее семейку. Миллеров. Буткевича. Себя. Себя. Себя.

На водилу, который не достоял на своем ебаном красном, а в моей памяти теперь на всю жизнь запечатлено, как ее отбрасывает тряпичной куклой. И я не знаю – живую или мертвую.

После этого – ад без права расслабиться.

Кровь. Скорая. Просьба дочку не бросать. К хуям осыпавшаяся стеклянной крошкой к ногам жизнь.

У нее – отсутствие серьезных травм. У меня – не утихающий страх, из-за которого я загоняю в ее палату лучших врачей.

Когда они говорят, что все хорошо, но я-то вижу – нет, бросаем все и уезжаем из выбранной для них с Сафик дыри.

В лучшую клинику. И заново все там.

Засыпаю врачей бабками прямопропорционально своему животному страху оказаться в точке, где уже нихуя не исправишь.

А параллельно – все глубже захожу в реальность, которой ей угрожал. И которая бьет меня наотмашь.

Знакомство с дочкой и незнание: мы дальше с ее мамой будем или сами?

Страшно до дрожи в руках. Никогда так не было.

И никогда не забуду, как говорил со своей Сафие.

* * *

– Мама в больнице. Приболела.

– Можно к ней?

– Чуть позже, Сафие.

– А позвонить?

– Тоже позже, она сейчас спит.

Она хмурится. Я чувствую, что сейчас заплачет. Обнимаю, а самого плющит от ее хрупкости. Осознаю, что Айка – такая же. Но я ее не пожалел.

– Я твой папа, Сафие. Не друг.

Произношу, сжав тонкие плечики и отдалившись.

Не жду радости. Она же очень хорошо все чувствует. Сейчас вот даже не улыбается. Ей может быть спокойно только, если мама рядом. Я это знаю. Совсем ебанутым надо быть, чтобы ставить под сомнение.

Дочка замирает. В лицо смотрела.

Удивил.

Умею удивлять вообще. Ее мама тоже… В шоке.

За страшные, сказанные Айлин, слова готов себя распять. Но это было бы слишком просто.

Понимаю, что надо самому улыбнуться, да как-то… Разве повод есть?

– О-о-о… – А Сафие протягивает удивленно, но сдержано. Прикасается к моему лицу. Пальчиком к кончику носа. Два раза жмет, по слогам произнося: – Ба. Ба. – Вздыхает серьезно, так же смотрит в глаза. Я получаю свое совсем взрослое: – Хорошо. Я согласна. Но пообещай мне про анне заботиться.

* * *

Я, конечно же, обещаю. Клянусь даже. Только страшно от того, как сильно я уже позаботился.

Я был неправ, что кроме Сафие нас объединяет одно на двоих недоверие. Еще нас объединяли любовь и ее жертвенность. Я бросил их под колеса машины.

Достал. Лечу.

Вылечу ли… Страшно отвечать честно. Потому что зависит-то не от меня.

За свои действия и слова я сам бы себя не простил. Простит ли она – не знаю.

Но даже если да – это будет потом. А пока – борьба за жизнь.

Физически она практически не пострадала. Но как завести замедлившийся почти что до анабиоза организм, я не знаю.

Боюсь всего. Жду худшего.

Когда однажды, зайдя в спальню, не вижу ее – сердце обрывается. Сажусь на кровать. Жду из ванной. А она не выходит и не выходит. И звуков нет. Понимаю, что может уже и не выйдет. Страшно так, что почти выбиваю дверь.

Получаю чуть ли не первый за все это время адресный взгляд. В нем – чистый страх. Он режет без ножа. Хотя а чего еще ты ждал, Айдар?

Что ей к тебе чувствовать после всего?

Но больше всего с ума сводит ее безразличие к Сафие. Она мне ее отдает. А я не хочу.

Сука, я всего этого не хочу. Аллах, может лучше меня возьми?

Но так, конечно, не работает.

Все наше горе скоплено в ней. Этой ночью я его забираю.

У себя, в гостевой спальне, тоже не сплю. Смотрю в потолок до звонка будильника. В каждую клетку заползают ее чувства. Я для нее – тиран. Чудовище, с которым она устала бороться.

Но я чудовищем быть не хочу. Вся злость и ненависть к ней – давно в ноль. Я снова просто слишком сильно люблю. Чисто.

Утром, как привык уже, встаю раньше Сафие. Привожу себя в порядок. Бужу дочку. Умываемся. Болтаем. Ждем Ирину, я оставляю дочь ей и уезжаю.

Прошу к Айлин сегодня попозже зайти. Пусть поспит. Ирина слушается.

Мне кажется, когда я уезжаю по делам, Айке становится легче. Возвращаюсь – ее страхом наполняется вся моя немаленькая квартира.

Очень боюсь, что и сегодня будет так же, но и бессмысленно мотаться по городу позволить себе не могу. Домой тянет. К ней тянет. И к дочке нашей.

Ближе к полудню открываю своим ключом. Замираю ненадолго в прихожей. Закрываю глаза и слушаю голоса.

Сафие трещит на кухне. По моей душе разливается тепло. А потом – сердце в обрыв.

Сначала даже думаю – чудится. Я хмурюсь, превращаюсь в слух.

Ноздри щекочет сладкий запах. Нервы – посторонний шум.

– Анне, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, кызым.

Открываю глаза и сердце снова в обрыв. Не чудится.

В гостиной – шорох. Из арки выглядывает Ирина. Смотрит на меня и осторожно улыбается. Кивает в сторону кухни, но я и сам все понимаю.

Этим утром для нас для всех случилось чудо.

* * *

Дрожь, рожденная где-то в груди, достигает мышц и бьет тремором. Взгляд скатывается с лица женщины, ставшей для Сафие отличной няней, но я успеваю уловить на нем все те эмоции, которые распирают самого. Только во мне они в сто миллионов раз более яркие. Сочные. Ущипнуть бы себя…

Но вместо этого делаю тихие шаги в сторону ведущей в кухню арки. Голоса становятся все более различимыми.

Сафие привычно тараторит. Я настолько сросся с ней за этот месяц, что голос собственной дочери теперь неизменно успокаивает. А вот короткие ответы другим – взрослым… Тягучим. Нежным. Цветным… Они бьют и бьют по башке.

Снова кружится голова, словно по ней прилетела новая ваза. Но так же, как тогда, продолжаю идти.

Замираю в проеме. Как дышать – забываю.

Картинка отныне навсегда в голове. Не забуду, сколько жить буду. Возможно, даже самым счастливым моментом ее назову.

Сафие сидит на высоком стуле за островом. Болтает ногами. Рассказывает о новом садике и рисует в альбоме.

Я оглядываюсь. Тихо спрашиваю у Ирины:

– Это вы помогли?

Сама она на высокий стул не забралась бы. Почему-то и боюсь, и хочу увидеть, как няня переводит голову из стороны в сторону.

Она улыбается и исполняет мое желание.

Сердце еще быстрее.

– Она полной сил встала, Айдар. Мне кажется, вы что-то очень хорошо сделали…

Похвалу не принимаю. Просто не могу.

Отворачиваюсь и снова смотрю туда, куда тянет лютой жаждой.

– И я им так и говорю, мамочка. Курить – харам. Я даже играть в такое не буду. Я зубки белые хочу. Как у тебя. И как у бабасы. Наш бабасы же не курит, правда?

Наша дочка отрывает взгляд от альбома и смотрит на маму. Стоящая спиной и к столу, и к дверному проему Айка на миг замирает, потом оглядывается.

Держит руку над поставленной на варочную поверхность сковородой. Проверяет нагрев. Я помню этот жест.

Я впитываю все до мельчайших подробностей. Она еще серовата и видно, что слабая, щеки – впали. Ребра – сломать страшно, когда трогаешь. А вот собранные в высокий хвост волосы блестят. Глаза тоже.

Ко мне возвращается тахикардия. Айка хотела что-то ответить Сафие, но поворачивает голову сильнее. Видит меня.

Щеки вспыхивают. Взгляд летит вниз. Губы… Вздрагивают.

– Доброе утро. – Я подаю голос. На него реагирует и Сафие тоже.

– Мама, баба пришел! Смотри, Айдар, анне встала!!!

Вижу, кызым. Вижу. Все вижу. Живу опять.

Глаз отодрать не могу теперь уже от спины. Доброе утро в ответ не получаю. Смутил. Отвернулась снова.

Слежу, как Айка делает что-то пока для меня непонятное. Почему-то вообще не удивляет, что первым делом – на кухню. Она это любит. Любила, когда мы вместе были.

– Можно с тобой сесть? – спрашиваю у дочери, и только получив кивок – сажусь на свободный стул рядом. Она тут же бросает карандаш и тянет ко мне руки.

Пересаживаю на колени.

Обнимает. Гладит щеки. Целует.

Улыбаюсь ей, а сам ловлю незаметный взгляд ее мамы. Жру его. С толку сбиваю своей настойчивостью. Она наверняка знает, что хочу значительно больше.

Вижу, что дышит учащенно. Прокашливается.

– Что мама готовит, кызым? – спрашиваю у Сафие, позволяя Айке думать, что прямые взгляды и уж тем более разговоры пока не обязательны.

– Янтыки с бабанами и нутеллой!

Сафие произносит громко. У меня снова слегка закладывает уши. Но я давно уже не кривлюсь. Оглохну – так и будет. Разве большая жертва?

Целую в макушку, оторвавшись, глажу ее от плеч вниз по спине, а смотрю все так же на ее маму.

– Это блины, кызым. Янтыки с такой начинкой не делают. Я не встречал…

Объясняю тихо, но точно знаю, что каждое мое слово впитывается прозрачной кожей. Хочу новый контакт. И чтобы сказала что-то. Дерзи, малыш. Скажи, что я тупой. Обсмей. Дай мне себя. Любую. Пожалуйста.

– Ай-неееее, баба. Это янтыки! Мы с мамой сами придумали! Ты сейчас попробуешь – пальчики все сьешь!

– Оближешь, кызым. Правильно говорить «оближешь пальчики».

Айлин учит нашу дочку одновременно серьезно и ласково. Много сил прикладывает, чтобы смотреть на нее. Но я знаю – и мой взгляд чувствует. И просьбу. Задерживает дыхание и поднимает глаза к моим.

Умираю.

– Доброе утро, Айдар, – здоровается с улыбкой. Мягкой. Несмелой. Я знаю, что должен в ответ, но все каменеет.

– Баба, ты не болеешь? Сердечко тух-тух…

Айка отворачивается и кладет на сковороду первый янтык. Я успеваю уловить смущение.

Болею, кызым. Смертельно. Твоей мамой.

– По лестнице вверх поднимался. К вам спешил, – вру, но а как иначе ребенку объяснить? Надеюсь, и Сафие, и Аллах меня простит.

– А тут анне!

– А тут анне, да. И янтыки.

Снова встречаемся глазами с Айкой. Знаю, что нельзя, но цепляю ее и держу. Мы серьезные. Я для нее открытый. Она еще боится. Понимаю. Сколько нужно буду ждать. Хоть вечность.

Первой взгляд отводит она.

Тихонько под нос ругается. Кажется, дебютный янтык пригорел. Ну и похуй. Я помню, что вкуснее не ел. Если даст, конечно.

Чтобы не сбивать, переключаю все свое внимание на Сафие. Ей всегда есть, что рассказать. Я слушаю с интересом. А ее мама тем временем наполняет мою кухню жизнью.

Я одновременно на пределе и ловлю свой личный дзен. Желание ущипнуть себя никуда не исчезает.

Минут через пять Айлин ставит перед нами с Сафие большое блюдо.

Дочка тут же тянется, Айка грозит ей пальцем, я не могу сдержать улыбку, слыша:

– Кызым, так не едят! Язык обожжешь!

Сафие вздыхает, но слушается.

А взгляд Айлин взлетает над нашими головами. Она обращается ко мне, но в глаза при этом смотреть ей все еще некомфортно. Тоже понимаю.

И меня постоянно уносит. И не знаю, сколько нас еще будет уносить.

– А Ирина…

Она в этот же момент заглядывает на кухню.

– Вы присядете? – моя жена ужасно и при этом прекрасно смущается. Слегка розовеет и дергается в сторону няни. – Это вкусно, вы не думайте…

– Я и не сомневаюсь, Айлин. Но, если Айдар Муратович не против, я отойду… Мне дочка написала. Говорит, внука некому из сада забрать…

Мы втроем знаем, что дочка Ирине не звонила. Она просто дает нам возможность побыть семьей.

Я оглядываюсь и киваю.

– Конечно, спасибо вам, Ирина.

– Не за что…

Айлин снова упархивает. По очереди открывает ящички в поисках тарелок. У меня не спрашивает, а я все так же любуюсь. Как привстает на носочки. Снимает три верхних. Расставляет перед нами. Приборы тоже.

Вздрагивает, когда Ирина закрывает дверь с хлопком.

Волнуется сильнее, но борется с собой.

– Уже можно? – Быстро кивает в ответ на мой вопрос, а потом внимательно-внимательно следит, как я перекладываю один из янтык на тарелку.

Айлин садится напротив нас с Сафие. Свою тарелку наполнять не спешит. А у меня во рту собирается слюна. Но первую пробу снимаю не я.

– Ты знаешь, что янтыки нужно руками есть, кызым?

Спрашиваю, и улыбаюсь в ответ на увеличившиеся глаза зеленоглазой копии моей жены. Я почему-то был уверен, что до этой науки Сафие с Айлин еще не дошли.

Она воспитывала нашу дочку девушкой с идеальными манерами, а мне хочется позволить ей побольше шалостей.

– Неа…

Айка покашливает и ерзает на стуле. Я бросаю на нее быстрый взгляд. Подмигиваю. Она свой отводит и закусывает уголочки губ. Черт… Я тебя обожаю, знаешь? И дочку нашу тоже…

– Сейчас покажу.

Складываю. Дую. Пальцы блестят из-за топленого сливочного масла, которым Айлин смазала подпеченное тесто.

По классике сложенного вдвое достаточно, но для Сафие я сгибаю янтык еще раз. Протягиваю. Сафие с восторгом забирает. Пачкается вся тут же. Тянет ко рту и кусает.

Жует с удовольствием. Мотает головой и закатывает глаза.

– Очень вкусно, баба. Очень-очень вкусно. Ешь ты.

Возвращает мне свой кусаник, а сама тянется к блюду за новым.

Айлин цокает языком и глазами показывает дочке, что таким поведением недовольно, но Сафие отмахивается.

– Я попробовала, мамочка. Вкусно. Айдару можно есть!

Чтобы не засмеяться – кашляю.

«Айдар» иногда еще проскакивает. Когда-то мне придется объяснять, почему не был рядом с ней от рождения и до четырех. Но это потом. А пока я переключаю внимание ее матери на себя.

Тоже кусаю. Закрываю глаза. Задерживаю на языке.

«Я за янтыки все на свете прощу». А прощать-то по итогу нечего.

Открываю глаза – встречаюсь с ее взглядом. Внимательным. Иголкой прямо в сердце колет боль.

Мы сможем снова? А хотя бы попытаемся?

Едим в тишине. Уверен, вдвоем благодарим Аллаха, что у нас есть дочь, которая заполняет собой все пространство и маскирует всю неловкость, боль, проблемы. Провалы. Обвалы.

Я несколько раз благодарю Айлин и хвалю ее умения. Она смущается. Сама рвется убирать со стола.

И я не против, но все равно ссаживаю Сафие, предварительно вытерев салфетками каждый пальчик, отправляю мыть руки, а сам встаю с полупустым блюдом.

Айка чистит тарелки для посудомойку.

Я останавливаюсь рядом и опускаю блюдо на столешницу. Стою боком. Смотрю на нее. Замечаю, что по рукам бегут мурашки. Кожа гусиная. Волоски дыбом.

Она колеблется несколько секунд. Может и хотела бы сбежать, но, видимо, решает, что раз уж встала…

С решительным вздохом откладывает салфетку. Складывает руки на груди, защищаясь, но голову на меня все равно поворачивает.

Я слышу тихое:

– Прости меня за вчерашнее. Я слишком… Драматична…

Неуместно, но улыбаюсь.

Делаю шаг ближе. Она отпрянуть хочет, я тянусь пальцами к шее. Проезжаюсь, касаюсь подбородка. Его даже вскидывать не нужно. Идеальные четкие линии направлены в сторону моего.

– А что мне сделать, чтобы ты меня простила? – Взгляд съезжает. Она не знает. И я пока не знаю. Но сделаю. – Подумай, пожалуйста.

Поглаживаю кожу. По пальцам током бьет жизнь. Я вроде бы сыт, но изголодался. Хочу припасть к источнику.

– Сафие сильно испугалась? – Айлин спрашивает, заходя на более безопасную местность. Как всегда, родителями нам быть легче. Она хмурится, я улыбаюсь.

Мы вдвоем слышим, что наш ребенок даже из ванной с нами разговаривает.

– Она боец. Сказала, что мама стала спящей красавицей. Вы с ней читали такую сказку.

Кивает. Хочет оставить подбородок, а вместе с ним и взгляд, внизу. Я не даю. С нажимом веду вверх.

Жадно хватаю свои крохи внимания.

– Попросила получше тебя целовать. Сказала, так ты проснешься на дольше.

Я не шучу, а она улыбается. Подается затылком немного назад, я послушно отпускаю.

Становится хуже, чем было, когда держал. Хочу верить, ей тоже. Но точно не знаю.

– Анне, пятно вот тут поставила! – Сафие возвращается на кухню громко. Тычет в свою футболку. Айка тут же переключается.

Малышка оббегает стол и врезается в маму. Тонкие руки отточенным движением скатываются от детской макушки вниз.

Теперь уже у меня мурашки от осознания, насколько же они важны друг для друга. И насколько важны для меня.

– Ничего. Постираем. – Айка приседает. Рассматривает лицо, которым я за этот месяц так и не смог налюбоваться. Наш ребенок – это фантастика. Я не подозревал, что внутри меня может быть столько чистых светлых чувств.

Айка ведет по длинным, волнистым каштановым волосам.

Я вспоминаю, как боялась посмотреть на неё в первый день. Я тоже чувствовал ее страх. Панику. Отчаянье даже.

А сейчас не боится. И это такая, сука, ее личная победа…

Сафие, возможно, даже неловко под таким пристальным взглядом. Она сжимает мамины щеки и начинает целовать.

Обнимает. Ластится. Я слышу шепотом на ушко тайное:

– Я скучала, мамочка…

Айка в ответ зарывается носом в ее волосы. Давит в себя крепко:

– И я по тебе, кызым. Я очень тебя люблю.