Текст книги "Моя в наказание (СИ)"
Автор книги: Мария Акулова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)
Глава 30
Айлин
Леша назначил мне встречу в странном месте.
Но дело в том, что в моей жизни уже столько странного и неправильного, что я даже не удивляюсь.
Почему-то ждала разговора хотя бы в кафе? Ну и кто тебе виноват?
Стой и жди во дворе одного из новостроев облцентра. В трех кварталах от ненавистной гостиницы.
Я уже настолько устала от всего, что и волноваться сил тоже нет. Заламывать руки и просить чего-то у Аллаха. Я просто послушно жду, прохаживая по парковке.
Нарушаю ли условие Айдара? Да, конечно. Но разве это имеет хоть какое-то значение, когда даже безупречное исполнение каждого из требований не приведет ни к чему, кроме моего полного уничтожения?
Я раскаиваюсь за слишком резкие слова и свое поведение в парке. И перед Сафие. И перед Айдаром. Нельзя было показывать ему свою слабость. Я ее обнажила. «Приглашений» больше не получала.
Уверена, он держит паузу перед нанесением нового невыносимого удара. А пока я избиваю саму себя.
Как бы там ни было, после всего, но во мне была честь. Я дала ему над собой поглумиться. Думала, что искупаю вину, а на самом деле всего лишь давала себя наказывать. Но это не закончится прощением. Я всё чаще думаю, что никогда не закончится. Разве что…
Во двор заезжает машины.
Уже темно, я не слишком хорошо вижу номера, но силуэт узнаю. Это Леша и его хетчбек.
Он без спешки паркуется на одном из множества свободных мест, выходит из автомобиля, ставит на сигнализацию.
А я свой оставила дальше по улице. Сюда заехать мне не позволили, хотя ЖК почти не заселен. По-человечески могли бы. Только кто же поступает в наше время по-человечески?
Слежу за приближением Леши. По дурацкой привычке пытаюсь угадать настроение мужчины, от которого может зависеть мое благополучие.
По телефону разговаривал он со мной сухо. Но это и логично. Чего еще я могла ждать? Он ко мне с чувствами, с чистыми мотивами, а я… Только когда припекло.
Чем он ближе – тем сильнее колотится мое сердце. В жар бросает. Я предчувствую плохое, но из последних сил цепляюсь за веру. Уже не в Аллаха. Устала как-то. Хотя бы в счастливый случай.
– Привет, – здороваюсь первой. Леша тормозит рядом и быстро пробегается по мне взглядом. Даже в темноте я ощущаю разницу между тем, как смотрел раньше, и как сейчас.
Между нами дистанция, но эту выдерживает уже он. Вспоминаю хмурый взгляд в парке. Сердце подскакивает из-за догадки. Вполне возможно, он тоже в курсе.
Господи…
– Привет. Поднимемся давай. Поговорим.
Киваю. Опускаю взгляд. Леша обходит меня и направляется к одному из подъездов. Я следую за ним. Сафие опять на попечении соседки. Я уже и сама не знаю, когда закончатся эти мои мытарства. Стыдно. Больно. Обидно.
Перед всеми. Но за соломинку, протянутую Аллой, я схватилась.
Леша правда может помочь. Если захочет.
Он кивает консьержу, сидящему за овальной стойкой. Взлетает по променаду светлых мраморных ступенек в сторону лифтов. Я мышкой юркаю за ним.
Вместе с направленным в спину хмурым взглядом под кожу въедается настойчивая аналогия с моими поездками в другое место. Отметаю. Леша… Он хороший человек. В нем черти не живут.
Мы молча ждем лифт и молча же поднимаемся на высокий-высокий двадцать четвертый этаж. Аж голова кружится. Но может быть это от волнения. Я всё же… Очень.
Без лишних, потенциально раздражающих, вопросов следую за ним по одной из веток холла. Останавливаемся перед дверью. Леша отмывает.
– Прошу. Чувствуй себя, как дома. Можешь не разуваться, я клининг после ремонта еще не заказывал.
В светлой прихожей включается свет. Я оглядываюсь.
Квартира пахнет свежими стройматериалами и мебелью. Выглядит сносшибательно. Я уверена, что она и куплена не за зарплату помощника судьи, и сделана тоже не за нее. У Леши богатая, влиятельная семья. Он пользуется благами, которые может себе позволить его отец. Я ему в укор это не ставлю.
Сейчас так вообще искренне завидую. Мне бы хотелось… Мне бы хотелось защиты отца. К сожалению, в моей жизни этого давно уже нет. Я, оставшись сиротой, ищу ее у других.
– Здесь очень красиво, – о чем-то нужно говорить. Я вымучиваю из себя улыбку. Оглядываюсь и коротко смотрю на Лешу.
Долго не могу. Чувство, что захлебываюсь в своих догадках о причине его слишком пристального, внимательного, оценивающе-прохладного взгляда.
Я одновременно жалею о своей затее и не могу позволить себе сдать назад.
– Спасибо, Айлин. Мне тоже нравится. Планирую въехать где-то через месяц. Остались мелочи.
– Надеюсь, здесь ты будешь очень счастлив.
Губы парня коротко дергаются. А я снова опускаю свой взгляд.
Твои пожелания никому не нужны, Айка. Неважно, насколько они искренние.
– Давай я тебе покажу тут всё…
Оставляю при себе закономерное: зачем?
Послушно передвигаюсь за ним по квартире. Хвалю дизайнерский ремонт. Подмечаю детали, за которые цепляется глаз.
В душе у меня красота не откликается, я не способна сейчас. Но и его расстраивать не хочу.
Когда Леша останавливается в своей будущей спальне у окна и начинает опускать ролеты – становится дико неловко. Успокаиваю себя – почти ночь. Человек не хочет чувствовать себя рыбкой в аквариуме.
– А шторы будут? – Уточняю, ухватившись за возможность задать хотя бы какой-то не пустой вопрос.
– Да, конечно. Ждем ткани.
– Если нужно будет подшить гардины…
Не договариваю. Меня тормозит ироничный, брошенный через плечо, взгляд и усмешка. Это ранит, хотя и ничего тут такого?
– Я плачу огромные деньги, чтобы гардины не приходилось потом подшивать. Так что спасибо, но…
– Я так и подумала…
Молчим.
Раньше он меня так не осаждал. Но это было раньше.
Смотрю куда-то сторону на декоративный столик. Кручу в голове слова и жду отмашки.
Ею служит тяжелый вздох и шаг навстречу.
С желанием тут же отпрянуть справляюсь. Но сердце все равно вылетает. Терплю. Леша подходит. Молча разглядывает. Особенно долго смотрит в глаза.
Не хотела бы знать, сколько всего прокручивает в голове он. Мурашит уже, хотя ни слова еще не сказано. Заканчивается тем, что Леша улыбается. Вроде бы нежно, но я ощущаю дикую опасность. По спине холодок. Зачем я приехала вообще?
– Вроде бы навсегда попрощалась, да? И тут вот как жизнь повернулась…
Он начинает со справедливого укора. Я покорно его глотаю.
Стыдно вспоминать, как горько-сладко было поначалу с Айдром. Как легко я сама же себя обманула. Дала нам с Салмановым «шанс». Лешу – в отставку. Его чувства заботили меня куда меньше, чем должны были.
– Прости.
Уголки мужских губ снова дергаются. Он ничего не отвечает. А к щеке моей тянется.
Я не хотела бы, но даю зачем-то погладить. Он прерывисто вздыхает и отрывает пальцы. Слежу за тем, как рука опускается, как он сжимает-разжимает кулак.
Прокашливается.
Поднимаю глаза. Он хмурится. Надевает маску дельца.
– Говори, что хотела, Айлин. Я готов слушать.
– Спасибо. Я хочу попросить твоей помощи. И готова к отказу.
– Ну ты сначала хотя бы озвучь… – Его немного снисходительная улыбка травит душу. Как и наклон головы.
Я бы тоже многое отдала, чтобы жить беззаботную жизнь, соответствующую моему возрасту. Как делает Леша. Но…
– Ты не ошибся, Леша. Салманов – отец моей дочери. И он хочет ее у меня забрать. Я неправа в том, что скрывала ее. И я готова была полюбовно договориться об общении. Но ему этого мало. Он… Хочет всё и сразу.
– В частности, тебя…
Шпарит кипятком стыда.
Он тоже знает. Алла слишком наивна в силу возраста и воспитания. Она никогда не слушала бы сплетников. Но остальные…
Переживаю очередной удар по опущенной в самый ад самооценке.
Поднимаю взгляд на Лешу.
– Нет. Я ему не нужна. Быстро надоем. Такое уже было. Он легко отказывается от меня. А от нее не откажется. Но я не выдерживаю. Я хочу… – Сказать, чего хочу на самом деле, не могу. Уже несколько дней об этом думаю. Это пугает до ужаса. – У меня проблемы с документами, Леша. Он сказал, что не поленится поднять на уши всех, по цепочке всех пересажать. А пока будут разбираться – я могу потерять своего ребенка. Он воспользуется возможностью, я знаю…
Леша снова улыбается. Меня трясет изнутри. Это не смешно совсем. Это моя жизнь.
– Он на понт тебя берет, Аль…
Буткевич легкомысленно отмахивается, в ответ хочется рявкнуть, но я делаю глубокий вдох, закрываю глаза. Считаю до пяти и выдыхаю.
– Я не могу так рисковать, Леша. Цена слишком высока. Мой ребенок. Понимаешь? Я не могу позволить его изменчивому настроению определять наши жизни. Сегодня он ко мне благоволит, завтра…
Тишина раскраивает тело скальпелями. Жду чего-то. Долго жду.
Получаю вздох.
– А от меня чего ты хочешь, Аль?
– Защиты.
Брови молодого человека взлетают.
– К Миллерам я пойти не могу. Они меня… Не станут слушать. Сбежать, как уже однажды сделала, тоже. Он быстро найдет. А больше влиятельных знакомых у меня нет. Только ты… И твой отец. Если он скажет нас с Сафие не трогать…
Произнесенные вслух мечты звучат слишком самонадеянно. Даже голос срывается. К горлу подкатывают слезы.
Я хочу спокойствия. Просто хочу спокойствия. Я не выдержу больше его издевательств. Не могу к нему ездить. Не могу с ним общаться.
Я хочу быть хорошей матерью для нашей с ним дочери. Я ею и была. Я долг свой исполнила на максимум…
– Аля-Аля…
Леша качает головой, разворачивается и идет к окну. Останавливается на расстоянии. Поддевает ролет пальцем и смотрит вниз.
Держит паузу, которая стоит мне нескольких лет жизни, я уверена. Почему они все так одинаково реагируют на слабость?
Когда поворачивает голову, у меня все разом ухает вниз. Кончики пальцев становятся свинцовыми.
– Не поможешь?
Кривится.
– Знаешь, что мне первым отец сказал, когда поползли слухи про тебя и Салманова? – Не знаю и знать не хочу. – Прекратить общение. Любое. Он давно так категорично ничего не требовал. Сказал, мы ни зарубаться с ним не будем, ни подбирать после.
Вздрагиваю.
– Ясно. Спасибо…
– Да подожди уж…
Не знаю, зачем, но жду.
– Я это к тому, Аль, что ты должна понимать: впрячься за тебя сейчас – это не цветочки купить. Не в парк малышку твою сводить. Это серьезные вещи. Серьезные люди. Последствия могут быть… – Трясет. Ты же минутой раньше сказал, что он меня на понт берет… – Твое предложение сейчас звучит не то, чтобы привлекательно, малыш…
Леша улыбается грустно, а я продолжаю смотреть в ожидании непонятно, чего.
– Но я не бессердечный, Айлин. И ты мне правда неравнодушна. Даже вопреки… – Сжимает губы. Чему? Статусу? Так и говори. Наверное, мне даже полезно с ним окончательно срастись. – Я готов поговорить с отцом, Аль. И впрячься готов.
Голос Леши звучит решительно. А я не верю. Хмурюсь. Тянусь к шее. Сжимаю ее. Переспрашиваю:
– Что?
Он улыбается. Делает шаги назад ко мне. Поддевает подбородок и придерживает. Блуждает взглядом по лицу. Хочет пробраться внутрь своим оптимизмом. Я не пускаю. Боюсь.
– Он, бесспорно, видный мужик. Умеет и договориться, и надавить. Но вряд ли всем сильно понравится, что какой-то хер со столичной горы приезжает и навязывает свои правила игры. Здесь до него играли. И после будут. И если он обижает мою малышку…
Дыхание сбивается. Глаза против воли наполняются слезами. В крови вдруг шкалит концентрация облегчения. Я… Не надеялась. По-настоящему, я не надеялась…
Леша ведет пальцем по щеке. Собирает влагу.
– Тиш… Не надо…
Просит, как будто ему неловко. Я киваю.
Уворачиваюсь от пальцев и стираю щеки самостоятельно.
– А что мне надо… Что мне надо, чтобы… Ты поговоришь с отцом? Он поговорит с Айдаром? Скажет… Скажет, что меня нельзя больше трогать?
Знаю, что нужно успокоиться. Через пелену непрекращающихся слез вижу, что Леша улыбается. Рассматривает меня. Энергетика в комнате даже пугает своей легкостью. Я забыла, как можно испытывать такие простые эмоции.
– Ну не прямо-завтра, конечно. Не гони, Аль. Мне нужно будет с ним поговорить. Всё объяснить. Быть настойчивым. Он может не сразу согласиться, но я в курсе, как на него давить. Против Буткевичей идти нельзя, малыш. Это все знают. Вплоть до Миллеров. Столичного хера тоже осадим. Но ты же понимаешь, от тебя тоже зависит многое…
– Что? Если нужно встретиться с твоим отцом и объяснить все – я могу. Я зла не желала. Старалась не делать. Я никому не вредила. Если я могу как-то отработать, отблагодарить…
– Можешь, конечно, Аль. Ты девочка умная. Понимаешь, что в таких делах нужны гарантии. Я должен знать, что завтра не побежишь назад жаловаться уже на нас. Ну и чего ради впрягаюсь тоже должен понимать.
Слезы резко сохнут. Дыхание замирает.
Я лепетала, скользя взглядом по новенькой мебели, а сейчас возвращаюсь к Леше. Насыщенная эйфорией кровь стынет в жилах. Кровоток останавливается. Артерии расширяются и лопаются. Пронзает дичайшей болью.
– Что? – переспрашиваю, Леша улыбается.
Слежу, как тянется к верхней пуговице рубашки. Расстегивает. Сглатываю.
Он делает шаг. Берется за ремень.
– Я ради тебя репутацией рискую, малыш. Хочу понимать, стоит оно того или…
Бьет по металлу пальцем. Я всё понимаю. Резко и больно.
– Можно воспользоваться уборной? – Спрашиваю, хмурясь. Леша кивает с улыбкой.
– Конечно. Воду настроишь. Полотенце бери.
Киваю. Разворачиваюсь.
Достигнув нужной двери, бью по всем включателям сразу. Под гул вытяжки захожу внутрь и щелкаю замком.
Движусь прямиком к новехонькому, блестящему фарфором унитазу. Падаю на колени. Выворачивает.
В ушах гудит. Под закрытыми веками – пряжка ремня. Узор брюк. Я подаюсь шеей вперед, но только не чтобы взять глубже, а чтобы вытошнить последний кусочек души.
Смываю. Встаю.
Споласкиваю рот, руки, лицо.
Пользуясь щедрым предложением Леши, беру одно из полотенец в шкафчике и вытираюсь.
Не пугаюсь, выйдя и застав Буткевича рядом с дверью.
Он ждет меня, прислонившись плечом к стене.
Смотрит нахмуренно. Взволновано.
Я не смотрю в ответ, чтобы снова не вытошнило.
– Спасибо за предложение, Леш. Я подумаю.
Направляюсь к входной двери. Открываю замки. Толкаю. Я хотела бы вдохнуть, но между лопатками стрелами врезается:
– Как хочешь, Аль. Я руку протянул, а ты решай. В конце концов, это не мне надо.
Глава 31
Айдар
Я ещё ни разу не спускался к ней навстречу. Во всех смыслах. Сегодня – впервые. Почему?
Хочу в глаза посмотреть раньше, чем она успеет надеть маску.
Чувствую, что мое присутствие в холле отеля скорее волнует, чем радует персонал. Но мне… Да похуй, конечно.
Мне в принципе на все происходящее вокруг нас похуй. Тошнит уже от по-раболепски лицемерного нового окружения, слишком настойчиво набивающегося в друзья. От разъебанных дорог и облущенных фасадов депрессивного облцентра. От маленького городка в пятнадцати киллометрах отсюда, в котором всем заправляет одно жадное семейство. Где всё делается через поклон и как личное одолжение Миллеров.
От себя, кстати, тоже тошнит.
Раньше сказал бы: особенно, конечно, от себя. Сегодня – от нас. Оказывается, мы с ней пиздец похожи. Достойны друг друга. Но я – все же чуть страшнее, а она снова меня неправильно оценила.
Невпопад вспоминаю, как сильно злился, узнав, что за дыру то ли она, то ли Наум ей выбрал для жизни. Где должен был вырасти мой ребенок, даже не зная, что он – не полусирота.
Тогда я в принципе состоял из чистой злости. Выяснилось, необходимость что-то чувствовать к ней все эти годы таилась, копилась. Ну и вылилась.
Я, скорее всего, даже ждал момента, когда можно будет.
Обрел цель, отложившую любые, самые срочные, дела.
Нашел. Приехал. Чертей с собой привез.
Вот теперь искренне уничтожить хотел. Иск-рен-не.
Особенно хуево становилось, когда думал, сколько с дочкой упустил. Это не вернуть уже. И отцом, который был с ней всегда, мне для Сафие не стать.
Просто мужик какой-то…
«Айдарр-р-р-р», а не бабасы.
Как Айлин сказала в парке: «сегодня даришь подарки – в фаворе, завтра…». Сука. Ну и за что ты так со мной, а?
Видел в ней предательницу. Змею. Не справлялся. Да и не пытался. Хотел мстить. Тоже забрать. Потом понял – пизжу себе же. Я большего хочу. Её хочу. На своих условиях, чтобы сохранить видимость принципиальности.
Снова принцем для нее не буду. Но в ней нуждаюсь до судорог в сведенных от напряжения мышцах. До яростных прострелов в пах. До пульсаций там, где все выжжено. Или она права и не всё?
Теперь-то ясно: права. Не добила тогда. Оставила что-то. Но дожжет, я уже понял. Спасибо, ханым. Живым от тебя не уйду. Но и ты от меня тоже, поверь.
Я года три думал, что слез со своей чувственной иглы. Попустило. Заново привык жить гладенько, как до нее. Вспомнил, что умею все контролировать. И чувства тоже. Готов был стать хладнокровным обвинителем. Прокурором. Только не тем, который находится в поисках истины, а значит и справедливости, а тем, у которого одна цель – наказать.
Но это все в моей охуительно высокомерной теории. А на практике круги вокруг нее наворачивал. Катался в этот их убогий городок. Узнал всё. Чем живет. Чем дышит. Она и дочь моя. Про ебаната этого. Буткевича. Бесился и увеличивал проникновение в ее реальность, а вслед за ним – потребность в дозе.
Первые же вспышки её эмоций – мой чистый кайф. Сильные в ней – сплошь отрицательные, они всегда самые яркие в людях, и я их бесстыже с удовольствием вызывал. Но в ней их мне быстро стало мало. Потому что я помню, как она наполняет другими.
На твоем пепелище столько намешалось, Аллах…
Как сказала бы Айлин.
Столько, сука, намешалось.
Как сказал бы я.
Меня всегда до искр из глаз задевала ее покорность. Податливость. Гибкость. Правда и готовность бросить вызов задевала не меньше. Накрывало воспоминаниями о том, как ссорились и мирились. Разговаривали. Трахались.
Я придумал игру в наказание исключительно для себя. Она должна была питать меня эмоциями. Но сразу же стало понятно – нихуя.
Играем вдвоем.
Потому что своими «правильными реакциями» она цепляет меня, скорее всего, даже сильнее, чем я её умышленно своими уничтожительными «заданиями».
В несуществующую наркоту она поверила, а я даже удовольствия не получил от тупорылой контролируемой постановки. Вместо этого – гадливость. Хуево делал ей – а плохо стало самому.
Мразью себя чувствовал. А должен был вершителем справедливости. Предательницу же наказываю? Предательницу.
Дальше – хуже. На колени ставлю. Толкаюсь между губ членом. Она берет. Стонет… Я сдаюсь.
Слабый.
Настолько, что даже себе боялся признаться: моя игра – это с самого начала жестокая просьба пройти навстречу по руинам обвалившегося к херам моста. Где-то карабкаться, где-то по дну, где-то срываться, а потом опять ползти. Всё всплепую. Всё наощупь. С затаенной надеждой, которую и вслух озвучить-то стремно. И которая чередуется с вспышками отчаянья, злости, не прошедшего желания вредить.
Мы все в крови. Делаем друг другу хуже и хуже… И ползем.
По моему пепелищу разливается ее живая вода.
Шипит и испаряется. Мало. Ещё давай.
Я не смог ее пользовать, потому что и не хотел. Другое дело – обладать, впитывать и извлекать. Не думая, что любой ресурс не бесконечен. Мне нужно. Я соскучился. А она провинилась.
Я пожалел ее когда-то давно, потому что нельзя с девочками так, как с ней поступил отец. Но то, что началось как помощь про боно, скорее всего насмешило Аллаха. Я насмешил. И он в ответ: ну впрягся, Салманов? Бери на себя всё.
И я хотел взять. Жизнь прожить. Детей родить. Внуков дождаться. Но вместо этого – еще одна божественная насмешка. Непрошенное добро – это зло, Салманов. Я не то тебе брать сказал. Получай в спину нож.
Ну и откуда здесь взяться желанию ее пожалеть? В положение войти? Принять?
Когда-то родня готова была отдать ее за любого. Им было похуй, что он с ней сделает. Может быть еще тогда она получила бы то же, что я делал теперь. И это мерзко. Страшно. От этого волосы дыбом поднимались. Но она… Ей ок, получается. После всего она за них горой. Меня растоптала, только чтобы им хорошо.
Значит, зря я тогда влез со своим благородством. Благородство она не ценит. Семью предложить больше не могу. Могу чертей. Девочке, которая со слезами на глазах объясняла, что для нее данное слово перед Аллахом – не пустой звук. И свою судьбу она выбрала. Меня.
Спорно, Айка… Спорно.
Но на сей раз это уже твоя проблемы.
У меня свои.
Трахать ее я себе разрешал. Любить снова – нет. Мой протест против чувств и моя зависимость от них же крылась во всем – в позах, которые выбирал я, в месте, которое назначал я, в моих правилах, в моей словесной скупости, но о чем нам говорить? Не о чем вроде бы.
Ты все сломала, малыш. Как раньше не будет уже.
Может быть и правильно молчать, когда любое слово – это удар.
Правда и я поздно понял, что нихуя меня никто не спрашивал, хочу я любить или нет. И это ведь тоже читалось во всем. В частоте ее ко мне визитов. В разливающемся по телу злом нетерпении, когда я ждал ее в месте, ставшем для нас сакральным. В жадности, когда дорывался до тела. В позах, которые я позволял выбирать ей. В моих правилах, которые я слал и шлю нахуй. В нашем сексе, лишенном животного. В нем столько чувств, сука… Столько чувств. Мало тебе было? Мало, блять?
Меня бесит этот город, но вроде как «вырвавшись», я три недели сгораю от нетерпения, а потом возвращаюсь ночью, потому что в нем ждет она. Послушно. Как «приказал». И мы уже оба знаем, что никакие это больше не приказы.
Ради нее я снова учусь разговаривать. Это чуть ли не самое сложное. Каждое слово – через преодоление. За каждым – тонна дерьма, которое я всё еще не отпустил.
Мы вдвоем – больные. Садисты. Друг друга мучаем. А не мучать не можем.
За дочку люблю ее еще сильнее. Ненавижу – в три раза больше. Как могла забрать? Ну как могла скрыть? Потому что сказал «уничтожу»?
Да кто бы тебя уничтожил, дурочка? Беременную? Ты бы меня еще быстрее сломала, чем сейчас.
Да и сейчас…
Я думал, что чувствую грань. Она тонкая. Пульсирует. Не переступлю. В итоге… Я спускал на нее своих чертей, а эти твари падали к ее ногам.
И я падал.
И кто теперь на коленях, Айдар Муратович? Поставил?
Торможу и вскидывая взгляд. Стеклянные двери разъезжаются. В холл заходит она. Моя отрава.
Слишком четко очерченные скулы и такие же выпирающие ребра – мои триггеры. Все, что волнует и спать не дает, я отношу в категорию «бесит». При наличии кучи более важных проблем и веских оснований считать, что это вообще не должно, в реальности – очень.
Но есть она отказывается. Не для того приезжает. Помните, я говорил, что иногда лучше молчать? Нам – всегда.
Айка смотрит перед собой и делает четкие шаги от двери вглубь холла.
Я чувствую, что полнится ненавистью. Ею же наполняет пространство вокруг. Меня тоже.
Она изменилась. Я много времени потратил на попытки понять, с чего вдруг. Что за пропасть между приглашением остаться с ними на ужин и следующим приездом, в который меня бьют по морде «это наше с дочкой время» и «приезжаю не для того».
Сначала решил: обиделась, что в чувствах не признался. Попустит. Не готов. Потом понял – нихуя.
Моя дофаминовая лавочка прикрыта. И она дверью то ли прищемила меня, то ли пол тела снова оттяпала за то, что умудрился расслабиться.
Айка видит меня, тормозит. Хмурится… А мне зачем-то нужны ее эмоции. Понять хочу. Или не хочу.
Во взгляде – удивление, а может быть и испуг, но она моргает и сразу ноль эмоций. Я понимаю, что делает. Теперь она меня наказывает.
Взрывает изнутри.
Я продолжаю ее люто ненавидеть. Теперь – за то, что подсадила, а потом оборвала. Огнем горю. Убивать готов за новую дозу. Дай мне. Дай мне себя.
Так же щедро, как давала. Дальше ломая стены.
Ты же все, считай, снесла… С первого же раза мой план по пизде. С пола на руки и отчаянно сильно любить. Зачем-то спросить то, что пять лет жрет… Кресло в стену. Выйти покупить. И думать: как жить, одновременно любя тебя и ненавидя нас за ничтожность? Мужчину, готового принудить, и женщину, не знающую себе цену.
Ты так щедро себя давала. Я думал, всю. Пьянел и с ума сходил, потому что не верил, что снова так будет. Но ты скажешь что-то, посмотришь – весь воздух из легких и я на лопатках.
Нет к тебе доверия. Нет на тебя планов. Но, сука, все же на самом деле есть.
Хотел съебать нас отсюда. Всю грязь оставить. Тебя забрать. Сафие – всё лучшее. Нам – что-то новое.
Ты наглела – тебе всё и сразу нужно. Вслух причем. А сразу и всё я дать не готов. Или был. Или никогда не дам.
Сейчас вот ясно, что никогда. Второе предательство – это слишком, Айлин.
И в ход бы план Б пустить. Я же хитросделанная гнида, у меня всегда должен быть план Б. Жестокий. Уничтожительный, как и обещал.
А с тобой его нет.
Как нет и возможности залезть в голову. Когда, сука, так сильно надо…
Потому что верить не хочу. Всё знаю уже, а верить не хочу.
Айка вспыхивает раздражением и какой-то неповторимой гордыней. Сжимает плечи сильнее и ускоряется.
– Меня не нужно встречать. – Шипит коброй, подойдя. Я вижу, что трясет. То ли от злости, то ли от отвращения.
Раньше подумал бы – первое. Сейчас ставлю на второе. Грудь жрет ржавчиной. Внутри – ебаное пламя.
Сука ты, конечно, любовь моя. Сука.
Второй раз уничтожаешь. Только я тогда не ожидал. А сейчас… Да ждал наверное, наоборот.
– Или ты не меня? – Айка спрашивает, вздергивая подбородок, мой взгляд соскальзывает на тонкую шею. Иногда придушить хочется. А потом вспоминаю, как языком по солоновато-сладкой коже… Как ее сердце быстро билось. Как постанывала подо мной. Как с шипением испарялся мой страх. Неужели играла? Неужели всё это время?
Что ж за ведьма мне попалась? Два раза на дно затянула, потом за горло и держать.
– А вдруг не туда завернешь? – спрашиваю, смотря в ненавидяще-безразличные глаза. Только все тот же многоуважаемый Аллах знает, насколько я нихуя не шучу. Айка бледнеет. Дыхание частит. Ноздри трепещут.
Считываю это, как признание.
Выстрел в сердце.
Правды боишься? Рано разоблачать? Я все понять должен когда? При передаче взятки, снова видя, как уже не в мой кабинет заходит опергруппа?
– Здесь у меня никого больше нет, – Айка делает ударение на первом слове. Я хмыкаю, хоть и не смешно вообще.
Да уж. Верность – не ваш конек, Айлин-ханум. К сожалению.
Протягиваю руку, она на нее долго смотрит, а потом дергает головой в сторону. Обходит. В одиночестве к лифтам.
Вслед смотрю.
Она вызывает во мне бурю. Всегда вызывала. Возможно, и будет всегда. Мне кажется, что в слегка согнутой спине и походке я чувствую надлом. Но это, скорее всего, тоже игра.
Я знаю, что хуево начал. Как мудак, да. Исправиться ты не дала. Что ж.
Иду следом, сжимаю-разжимаю кулаки.
Я приехал сюда с одной целью, обозначенной двумя именами: Айлин и Сафие Салмановы. Думал, это будет быстро, но Айка тянула.
Ей то страшно, то еще страшнее. Сначала давил, потом перестал. Щелкнуло. Не могу я так бесконечно. Да и не действует. Я не загнать ее хотел, а себе с потрохами. И самому отойти.
Перестал настаивать на том, чтобы поскорее представила отцом Сафие. Про переезд вбросил и ждал.
Параллельно – дела нашел, ну или дела нашли меня. Миллер мне пытался продать мордой всё вплоть до собаки из своего питомника и старшей дочери. А заинтересовал только участком у реки.
Да и то… Сказала бы мне Айка – едем, нахуй мне тот участок уже. Другому поручил бы. Договоримся – хорошо, комплекс сделаем. Будем с Сафие приезжать, чтобы вспоминала, где жила совсем маленькой.
Но Айка тянула. И я «развлекался».
Только с неоправданно высокими рисками я не работаю никогда. Еще на этапе намеков на цену решения горсовета о выделении участка понял, что спрыгиваю. Но Миллеру не сказал. Он меня с людьми нужными все сводил и сводил.
А я наблюдал. Интересно это все, конечно. Так грязно, что аж страшно. Не хочу я своих здесь оставлять.
И мне казалось, что мы с Айкой все ближе к решению, я его пальцами чувствовал, как жар ее кожи, а потом все резко оборвалось.
Миллер стал поощрять настойчивей, Айка ушла в глухую оборону.
Мне нужно было понять. Разобраться.
И как-то все резко сложилось, разом прихлопнув. Когда-то между нами всё было на доверии. В этот раз не смог бы. Человека приставил. Следил пару дней. Этого оказалось достаточно.
Я поставил ей условие прекратить общение с этим пацаном. А вместо этого она гоняет к нему на квартиру. К сыну Буткевича, который на этот участок десять лет смотрит, но в довесок дочку ему почему-то не предлагают… К крестнику областного прокурора…
Снова вмазала сильнее, чем вмазал я.
Не понимаю, как у нее так получается.
Не знаю, зачем после этого к себе зову.
В тишине едем вверх в кабине лифта.
Айка смотрит в зеркало перед собой. Я – на нее. Ощупываю кожу. Тяну носом запах. Ревную ее отчаянно. Все это время ревновал. Сам удивлялся, она вроде же всем своим видом показывала, что я у нее один, но, видимо, чуйка.
Даже зная, что предательница, не могу не относиться, как к своей.
И задевает меня больше то, что с ним, а не то, что готова меня за решетку, чтобы под ногами не мешался. Опять.
Кабина на скорости несется вверх, но мы-то остаемся на дне…
Выходит первой. Я – следом. Смотрит в дверь, пока я прижимаю к ней карту.
Не благодарит и даже взгляд не бросает, когда открываю.
Делает всё, чтобы не сомневался – только потому, что заставляю. Только потому.
И еще, наверное, думает: совсем немного и ему пиздец. Во второй раз точно сядет.
Я задерживаюсь, а она проходит прямо к спальне.
Клокочет внутри из-за этой показательной механики.
Придурок я, конечно. Думал… Разбирался… Верил в то, что дело в нас. А она просто искала покровителя себе. Нашла.
Но я и его снесу, и ее вместе с ним.
Сейчас не работает уже даже здравый смысл, который тормозил поначалу, когда крышу тоже рвало. Мы же родители. Ради Сафие и при Сафие – никаких ссор, никаких выяснений, никаких унижений. Никогда.
Я думал, на Сафие и справимся. В итоге…
Я лучше матери, чем Айлин, не встречал. В эту ее ипостась тоже по уши. Меня до мурашек пробрало, как она умеет с дочерью. Сказала, что я тоже научусь, но… Да вряд ли. Она для нее навсегда останется самой лучшей. И я даже ревновать не могу. Смотрел бы днями напролет.
Это раньше. А сейчас… Она же меня исключает. И себя, и ребенка моего – Буткевичу.
Слышу звук разъезжающейся молнии. Отталкиваюсь и иду следом.
Айлин стоит лицом к кровати. Смотрит на нее так же, как на меня. Пусто.
Спина голая. Ткань разъехалась. На покрывале – дебильная смазка. Готовится.
Тело горит, мысли вдребезги. Подхожу. Кладу ладони на бедра. Поглаживаю, проверяя. Чувствую дрожь.
А раньше-то как прятала отвращение, ханым? Поделишься?
Подаюсь вперед, прижимаюсь губами к голой шее. Дрожь усиливается, а потом щелчок – и все. Я чувствую, когда она уходит. Оставляет тело. Его еби. А душу…
Душа другому, извините.
Интересно, а это она придумала, как в этот раз меня слить, или все же он?
Жму сильно. Даже, возможно, болезненно. Еду ладонями вверх по ткани. Цепляюсь за нее. Стискиваю грудь. Соски стоят, но она ничего не чувствует, я знаю. Прикусываю подбородок.
