Текст книги "Моя в наказание (СИ)"

Автор книги: Мария Акулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)

Моя в наказание
Мария Акулова

Глава 1

Айдар

– Чувствуешь, Салманов? – Вячеслав Тарнавский, будущий судья одного из самых известных, коррумпированных и денежных судов столицы, взмахивает рукой, направляя потоки римского воздуха себе в лицо.

– Что чувствую? – Я слежу за еще университетским хорошим другом, позволяя губам подрагивать в улыбке. Тянусь за чашкой и делаю глоток крепкого итальянского кофе.

Как ни странно, пусть ночь была бессонной, но настроение у меня хорошее.

Типа отпуск. Рим. Лето. Вокруг – шумная толпа. За спиной – Пантеон. Ноги вытянуты под столиком на летней террасе туристического кафе. На языке – вкус итальянского эспрессо.

– Запах свободы, Салманов. Это запах свободы!

Слава шутит свою дурацкую шутку до конца. Сам смеется, а я просто игнорю.

Пошел нахуй.

По-доброму, конечно.

Мы встретились, потому что случайно оказались одновременно в городе на семи холмах. Я думал поговорим о жизни и его планах, а в итоге все полчаса – о моей давнишней «отсидке». Которая длилась два месяца пять лет назад и закончилась моим безоговорочным оправданием.

Тогда я еще работал областным прокурором. Взял за яйца страшных людей, десятилетиями сидевших на таможенных схемах. Знал, что нужно быть очень-очень осторожным. Никаких бабок ни у кого не брал, но меня «поймали» на взятке.

Спасибо любимой жене.

Бывшей, слава ее многоуважаемому Аллаху.

Но если об «отсидке» я еще готов говорить и даже терпеть шуточки, то об этом – нет. Вспоминаю – в висках стучит.

Сложно самому себе ответить, почему до сих пор так кроет. Но кроет. До конца не отпустил.

Этой ночью я хуево спал из-за навязчивого сна и тонких стен дорогого пятизвездочного отеля. В одном из соседних номеров – ребенок, справиться с которым мамашка не могла до самого утра. Он рыдал и рыдал, и эти слишком трагичные рыдания заползали мне в уши. Бесили. Душу теребили. Почему-то.

У меня нет детей и скорее всего не будет. Не сложилось. Не срослось. С детьми в комплекте идет мать, а ни один из двух моих браков ничем хорошим не кончился.

Сначала по-любви развелись. Потом по-договоренности получил нож в слишком расслабленную спину.

Видать, не семейный я человек.

Но сейчас в уши снова заползает детский плач. Мне кажется – тот же, из сна. Не хочу его слышать. И тревогу чувствовать не хочу. Трясу головой, фокусируюсь на Тарнавском.

– Ты когда домой, Салманов?

– Через три дня. Нужно офис новый запускать. Хочу присутствовать.

Слава кивает и скалится. Снова шутить хочет. Ну шути.

Про нынешнюю работу – с радостью.

– Не жалеешь, что в бизнес ушел? Тебя же вроде тогда просили остаться?

Мотаю головой. Не жалею ни на грамм. Это Славе предстоит погрузиться в систему по самую макушку. Нахлебаться дерьма и дай бог вынырнуть. Я свое дерьмо уже выхлебал. Да и предательства я не прощаю.

Механику процесса моего слива я изучил досконально. Разобрался в сути подставы и роли каждого причастного.

Я понимаю, что мое же начальство изучило мою жену хорошо, что хитрые люди надавили на больное и очень грамотно, но простить предательство всё равно не могу. Ни им, ни почему-то, сука, ей. Особенно ей.

Правда она и не просила больше. Разок и всё. Достаточно.

Видимо, мое обещание уничтожить, если встретится, ее впечатлило.

Но все это не ко времени. Хватит.

– Немного в справедливость поиграл, наелся. Кому-то надо и бабки зарабатывать.

Слава фыркает. Мне в затылок снова бьет плач.

Сука, да бесит.

Стреляю взглядом на площадь. Почему дети вечно рыдают?

Мамаши вообще умеют со своими детьми справляться? Если нет, то нахуя заводят?

Я злюсь слишком сильно, как на самую рядовую в мире ситуацию: детский плач в публичном месте. Но он меня до костей пробирает. Громче становится. Определяет сердечный ритм.

– Что ищешь?

Игнорируя вопрос Славы, продолжаю крутить головой, пока не натыкаюсь взглядом на девочку.

Она стоит посреди площади. Кажется, что одна.

Я вижу только спину – маленькую, почти полностью укрытую темными вьющимися волосами. Года три-четыре, наверное?

В душе не ебу. Я ж не по детям.

Я вроде бы нашел источник мучительных звуков, но легче не стало. Смотрю на нее, жду появления мамки, но плач продолжает разрывать как будто изнутри.

– Потерялась, что ли? – Слава прослеживает за моим взглядом и спрашивает. Я пожимаю плечами.

– Походу.

Щурюсь, смотрю на нее.

Девочка трет глаза, крутится, поднимает лицо в небо, сжимает кулаки и кричит:

– Аллах, верни мне маму-у-у-у!!!

Не на итальянском и не на анлийском.

Внутри что-то щелкает.

– Я подойду.

Кивка от Славы не жду. Встаю и спускаюсь с террасы. Я в жизни такого не делал. Точнее нет. Однажды делал. Тоже сердце дрогнуло. Тоже из-за девочки. Но той было двадцать и так, как она меня об землю ебнула за помощь, ни один мужик не смог бы.

Но тут другое. Тут – ребенок.

Она успевает обернуться. Я – немного рассмотреть лицо. Заплаканное. Мокрое. Нос курносый. Ресницы слиплись. Платье красивое. Волосы блестят. На голове – бант.

Не похожа на бродяжку или неблагополучную. Да и судя по речи – ребенок туристов.

Она снова запрокидывает голову и отчаянно плачет в небо.

Я опускаюсь перед ней на корточки.

– Эй, привет… – Надо улыбнуться и сыграть доброго дядьку. Потому что хмурых дети боятся. Правда они вообще дядек должны бояться, если у мамом ум есть. Но насчет этой у меня сомнения. Как такую кнопку можно было потерять?

Кнопка опускает взгляд. Смотрит на меня. Икает.

Качает мне кровь вместо сердца. Чего вдруг качает?

На меня смотрят зеленые-зеленые глаза. Красивые. Как и волосы.

– Салам, – малышня здоровается, я улыбаюсь.

– Салам. Ты откуда такая?

– Из Пантенола, – ребенок отвечает уверено. Успокаивается быстро. Вот и умница. Видно, что боец.

– Из Пантеона?

– Да, Пентагона.

Опять улыбаюсь.

– А мама где? В Пентагоне или Пантеноле?

Своим вопросом ставлю малышню в затруднительное положение. Она зависает. Думает.

А я злюсь и глаз оторвать не могу. С чего вдруг, блять? С чего вдруг?

– Там, – малышка выкручивается, указывая пальцем на Пантеон. Он огромный, внутри толпы и толпы. Не удивительно, что потерялась. Странно, что вот так стояла, и никто не подошел. – Мы пошли в гости в дом ко всем богам. Мама сказала, это не тот, где наш Аллах живет, но мы можем и других посмотреть, – губы снова дрожат. – Я за котом побежала. А теперь…

Возвращается взглядом ко мне, снова чуть не плачет.

Чужих детей трогать нельзя, я знаю. Я ж как-никак юрист, но с этой действую интуитивно.

Тянусь к носу и щелкаю. Она отвечает растерянным: «ой», я улыбаюсь – она улыбается.

Мне кажется, делает это как-то знакомо.

– Мобильного нет?

Мотает головой. Тупо, но это претензия не к ней.

– А мамин номер может?

Активно кивает.

– На кофточке.

Тычет куда-то за спину, я плюс-минус понимаю. Разворачиваю ее аккуратно и достаю бирку. Там правда есть данные на английском. Ну хоть тут слава яйцам. Додумались.

Читаю: Сафие.

Красивое имя. У меня мать так звали. Она умерла в прошлом году. Мы успели увидеться. Может поэтому девочка трогает?

– Чья ты такая, Сафие? – спрашиваю, перепечатав номер на мобильный и вернув ребенка к себе.

Смотрю в лицо и продолжаю видеть сходство. Даже тревожно. Может это просто национальное?

– Мамина.

Улыбаюсь.

Держу палец над кнопкой вызова, но медлю, не жму.

– А папа где? – Не мое дело вообще. Сам не знаю, зачем спрашиваю.

Девочка тяжело вздыхает и устало объясняет тупенькому мне:

– Нет у меня папы. Только мама и Аллах. Он нас от всего бережет.

Звучит как-то обреченно и по взрослому. На сей раз улыбку из себя я уже выдавливаю. Потому что это грустно.

– Маме тогда твоей позвоним сейчас, хорошо?

– Звоните, – Сафие мне разрешает. Приятно. – А вас как зовут? И вы чей?

– Айдар. Ничей. Ни мамы уже нет, ни папы.

На мое имя она реагирует тешущим самолюбие: «о-о-о», на сиротство – грустных вздохом.

– Без папы сложно… – Со знанием дела. Больно аж. – Без мамы я бы не смогла.

– Правду говоришь…

– Но вы вроде бы хороший, Айдар…

– Это вряд ли, Сафие, но тебе хочу помочь.

Если честно, потерявшую ребенка мать мне не очень жалко, но и тянуть не вижу смысла.

Нажимаю вызов и прикладываю мобильный к уху. Слушаю гудки.

Тем временем Сафие мне что-то рассказывает. Про маму, Пентагон, вкусное мороженое и кота.

А у меня в груди по-прежнему ворочается.

Мамашка не торопится брать трубку. Меня это неожиданно сильно бесит. Не дозвонюсь – буду дальше разбираться. Но нет.

На седьмом гудки прерываются. Я слышу растерянное:

– Алло…

До этого сердце замедлилось, а сейчас вообще на стоп. Я смотрю на Сафие внимательней, пока она болтает.

На губы. Брови. Волосы. Нос.

Блять, я всё узнаю. Только глаза другие. Чьи глаза, Салманов? А лет ты сколько насчитал?

Сам себе недоговариваю.

– Алло, Айлин?

Спрашиваю нейтрально. Слышу:

– Да. С кем я…

В ушах шум. В голове – взрыв. Угадал.

Надо дальше говорить.

– Я с вашей дочкой на площади. Она вас потеряла.

– Слава Аллаху, – шепчет. Я слышу, как рвано дышит и стучит каблуками. Куда ты, блять, бежишь уже? Добегалась. – Спасибо вам! Где на площади? Я бегу. Вы мне скажите…

– Мы возле стеллы вас подождем.

– Хорошо, я бегу! Спасибо вам! Спасибо! А как вас…

– Под стеллой ждем.

Скидываю и снова смотрю на девочку.

Ей может быть даже неуютно, потому что я – слишком внимательно.

– Мама идет?

Киваю.

– Ну хорошо, – малышка улыбается и начинает смотреть по сторонам, выглядывать. – А с какой стороны она появится, Айдар?

Спрашивает, мажет взглядом, и снова вокруг.

– Не знаю, Сафие. Но мы ее не пропустим.

Поднимаюсь, раскрываю свою ладонь, за которую девочка тут же хватается. Делаю несколько шагов, опускаю взгляд и понимаю, что навыка хождения с детьми у меня нет, я толкаю ее в человеческие жопы, закончится тем, что её так затопчут.

Наклоняюсь и беру подмышками, поднимаю на руку.

Ей нравится.

Она смотрит на меня. Я тоже. Улыбается. Ресницами хлопает.

Блять. Таких совпадений не бывает.

Просто, блять, не бывает.

Или все же?

– У тебя под глазом родинка, – она тычет, я киваю.

– Ага.

– Мама говорит, у моего бабасы[1]1
  папуля на крымскотатарском языке.


[Закрыть] тоже такая была.

– А что с бабасы случилось?

Вздыхает, плечами жмет.

Судя по всему, и от бабасы тоже Аллах бережет. Сдох, наверное. В тюрьме или как?

Нужно держаться. Нужно не злиться. Но это, сука, сложно.

Я уже пять лет не прокурор, но Айлин-ханым по-прежнему расщелнуть легче, чем орех.

На бирке у дочки написан был номер и имя ребенка. А вот свое она дописать забыла.

Только я не забыл. Ни черта не забыл. Вплоть до голоса.

Аллах берег, как мог, а другие боги к бабасы таки привели. Но Сафие об этом я пока не скажу.

Хочу в глаза бывшей жены посмотреть, для начала.

* * *

Я жду появления бывшей жены напряженно, но первой ее все равно видит Сафие.

Начинает крутиться на руке и тычет пальцем в одну из сторон, сообщая:

– Мамочка!!!

Машет ей. Я разворачиваюсь.

Не умей я вовремя отключать эмоции – до своих лет скорее всего не дожил бы. Особенно важно сделать это сейчас.

Я делаю.

Смотрю на нее, как на просто женщину.

Только как не увидеть, что стала ещё красивее? Изменилась и в то же время совсем нет. Я вычеркнул её из жизни и договорился с собой, что таких ошибок больше не совершаю. Но сейчас слежу, как бежит, и вспоминаю, блять, почему совершил.

Она чем-то похожа на француженку. Длинные тяжелые волосы вьются и подпрыгиваю на каждом шагу. По стройным ногам струится юбка ниже колена. Как те, что носила до нашего брака.

Она в стрессе, движения рваные, но все равно ей свойственно неповторимое изящество. Я ни до, ни после таких не встречал.

Ещё Айлин совсем не поправилась. Как была тонкой-звонкой, так и осталась. А сколько ей сейчас? Двадцать шесть?

А мне? Блять, не помню…

Она останавливается и крутит головой. Не видит нас с Сафие. Это ее тоже, наверное, Аллах бережет. От шока.

В том, что шок будет, я не сомневаюсь.

Айлин делает оборот вокруг оси, а я еще несколько секунд впитываю воспоминания о ней, пока могу себе позволить это сделать.

Потом кривлюсь, потому что Сафие прямо мне на ухо громко кричит:

– Мамочка!!! – И Айлин резко дергается в нашу сторону.

Сначала она видит дочь. Момент встречи их глаз – наверное, бесценен. Я впитываю его, хотя и понятия не имею, зачем мне. Во взгляде Айки сразу и радость, и облегчение, и волнение, и даже злость.

Она какая мать вообще? Строгая или добрая? Первое – вряд ли. Подозреваю, Сафие можно всё. И папы, чтобы ограничивал, рядом нет. Или есть? Не папа, но мужик какой-то рядом же есть?

Дальше взгляд Айки съезжает с лица дочери на мое. И вот это, конечно, атас. Только мне ее нихуя, блин, не жалко.

Злюсь.

Глаза расширяются. Сочные губы бледнеют. Она даже отшатывается. Потом понимает, что палится.

Как будто ты еще недостаточно спалилась, когда-то родная…

Может помощи от меня ждет. Может молится своему Аллаху, чтобы это сон был. Но хуй там. Реальность.

Это понимание потихоньку проявляется во взгляде.

Я отмечаю, как плечи подергиваются. Она сжимает кулаки и шагает.

Ну что ж, Айлин… Тебе пиздец. Как и обещал.

Думаю и шагаю навстречу.

– Мама, это Айдар-р-р! Он хороший! Его мне Аллах послал! Я кричала: верни мне маму-у-у-у! И он подошел!

Впервые за пять лет мы с бывшей женой оказываемся так близко. Не знаю, помнит ли она, но я помню, как в последний раз прощались.

Я ей обещал, что вечером поговорим. Не поговорили. Сейчас тоже не вечер, но, кажется, всё же придется.

Я смотрю на нее без страха и стеснения. Имею, блять, право. А она бесит до колик тем, что в ответ – трусит.

Эй, жизнь моя, что за манера взгляд отводить? Давай в глаза. Тебе же хватило смелости меня подставить. Ребенка скрыть смелости хватило.

Если она скажет, что это всё потому, что я запретил на горизонте появляться – реально уничтожу. Надо ж, сука, мозг иметь.

Бывшая жена протягивает руки к малышне. Сафие делает то же самое в ответ.

Она тяжелая. Килограмм пятнадцать точно есть. Мужчина во мне протестует против глупости. Но потом я вспоминаю, что она из той самой глупости состоит. Передаю из рук в руки.

Продолжаю смотреть в знакомое до реальной физической боли лицо.

– Спасибо вам…

Она смотрит вниз. Куда-то на кадык. А я продолжаю хуеть.

Мы почти год вместе прожили, эй. Думаешь, я тебя не узнаю?

– Айдар, мамочка! Айдар-р-р-р-р…

Сафие протягивает имя и отправляет мне воздушный поцелуй. Я так понимаю, эту букву моя дочь начала выговаривать недавно.

Смотрю на нее и улыбаюсь. Она смеется.

А что еще она у меня украла? Как так можно вообще?

– Мама знает, что я Айдар, Сафие…

Произношу притворно мягко. Потому что это я ребенку. И говорю ей, и улыбаюсь.

Чувствую, что Айлин стреляет взглядом. Наконец-то в лицо. Дурочка доверчивая. Ловлю. Подсекаю.

Вижу, как захлебывается страхом и воздухом.

Подбрасывает дочку на руках.

– Опусти, она тяжелая.

Сам не знаю, приказываю или предлагаю. Но Айлин все равно не слушается. Мотает головой.

«Спину, дура, сорвешь» оставляю при себе. Смысл?

– Часто ворон ловишь? – По-доброму с ней разговаривать не могу. Хочется задевать. Отчитывать. Прибить, если честно.

Она ершится. Хмурится. Губы сжимает.

Смотрю на них. Мелькает мысль: я же помню, как охуенно за шею и к себе. Наказывать.

Ладони чешутся. Сжимаю в кулаки.

– Мам, каких ворон?

– Никаких, кызым[2]2
  Кызым – доченька на крымскотатарском языке.


[Закрыть]. Это дядя шутит… – Мне Айка не отвечает. А дочке – с удовольствием. Смотрит на нее. Улыбается. По голове гладит. Эквилибристка, блять.

– Дядя…

Повторяю, заслуживая свою порцию внимания. Айлин смотрит предостерегающе и с опаской.

– Дядя не шутит, Сафие, к сожалению. Ты в первый раз теряешься?

Напрямую со мной Айлин-ханым разговаривать не хочет. Я понял. Ну супер. Будем через ребенка.

Сафие, в отличие от мамы, мне искренне рада.

– Нет, я часто… – Взмахивает рукой. Я съезжаю взглядом на знакомую гладкую фарфоровую щеку. Она медленно покрывается красными пятнами. Как и шея. – Мама говорит, я очень самостоятельная.

– Сафие, зайка, посторонним дядям на вопросы нельзя отвечать…

Попытка Айлин строить из себя примерную мамашу заведомо провальна. Это ее ребенок один оказался посреди площади. Ну и мой.

– Но он же меня вернул, а не украл, мама!

Усмехаюсь. А Айлин чуть ли не лопается. Дышит поверхностно. Смотрит немного в сторону. Не на ребенка. Настраиваешься? Правильно, настраивайся.

– Айлин…

Окликаю, благородно дав ей несколько секунд на то, чтобы собраться.

Смиряясь с тем, что выбора нет, все же переводит взгляд на меня. Смотрит зло. Обижено может.

Заебись, конечно. Вот как выглядит обиженная сторона, оказывается.

– Сколько дочке лет? – Спрашиваю прямо, слегка дергая подбородком.

Мы оба знаем, что ложь я распознаю еще раньше, чем она откроет рот. Но Айлин… Это особый человек.

– Три.

Рубит словом. Врет ужасно. В глаза. А я вижу, как у малышни на ее руках глаза расширяются.

Шикарный дуэт двух шпионок. Отдать врагу. Обнять и плакать.

– Сафие, покажи, пожалуйста, на пальцах, сколько тебе лет.

Перевожу взгляд на вторую солистку. Она ерзает. На маму смотрит. На меня.

Не понимает, что происходит, но понимает, что маму разочаровать она не должна.

Поднимает кулачок в воздух, начинает крутить. Один. Два. Пять. Четыре.

Понятно все. И мне, и Айке.

Она прерывает экзекуцию над ребенком. Накрывает кулак своей ладонью и целует малышку в щеку.

Смотрит на меня. Видно, что приняла решение. Она взрослая. Самостоятельная. Смелая.

– Спасибо, что помог, Айдар. Я рада была тебя видеть. И рада, что с тобой всё хорошо. – Усмехаюсь. – Но прости, нас ждет отец Сафие. Он тоже очень волнуется…

– Но бежишь за ней ты.

Вспыхивает. А я даже не знаю, зачем сбиваю ее невъебенно стройную версию.

– Спасибо тебе еще раз. И пусть у тебя всё будет хорошо…

Она договаривает, разворачивается.

Сафие смотрит на меня растерянно. Я подмигиваю. Улыбается и машет.

Я мог бы отпустить, но, кажется, всё же не могу.

– Айлин, – окликаю даже не громко, но она тормозит. Не знаю, потому что я ее дочку вернул, или потому что дочка это не только ее.

– Что? – оглядывается и спрашивает.

Бьюсь об заклад, пульс у нее сейчас такой, что самой страшно.

– Давай честно. Отец кто?

Спрашиваю, давая последний шанс на мирное урегулирование.

Шанс, которым Айлин не пользуется. Сжимает губы, ноздри раздуваются. Из защиты она перешла в нападение. Из виноватой стала злой.

Я ее такой и полюбил. А потом такой же возненавидел.

Из глаз – молнии. Только я почему-то не обращаюсь в пепел, сука такая.

– Не ты.

Выплевывает, разворачивается и снова бежит. Теперь уже с Сафие на руках.

Наверное, верит, что толпа спасет. Затеряется. Один раз получилось же.

Но дело в том, что тогда я не искал. А сейчас…

Подумать надо.

Глава 2

Айлин

Ну как же так, Аллах, ну как же так…

Качаю головой и забрасываю на гостинничную кровать, рядом с сидящей на ней Сафие, чемодан.

Я знаю, что мне нужно вычитать дочку за то, как себя повела.

Нельзя пользоваться тем, что я отвлеклась! Нельзя бежать за котами! Нельзя разговаривать с незнакомцами! Потерялась – нужно тут же подходить к полицейскому. Мы с ней всё это уже обсуждали, потому что она растет у меня на самом деле слишком самостоятельной. Самоуверенной. Бесстрашной.

Чисто как отец…

Вспоминаю о нем и мурашки бегут по коже. Если честно, даже волосы дыбом. Я очень-очень-очень испугалась.

Я совсем не ожидала.

Аллах, ну как? Вот как?

В Риме! Откуда он в Риме?!

Вещи скопом летят на обтянутое тканью дно. Белье вперемешку с блузками и детскими платьями.

Я все так аккуратно складывала, когда мы собирались в путешествие! Я так скрупулезно его планировала. Это впервые Сафие заграницей. Мы с дочкой так сильно мечтали о Риме! Дальше по плану были Венеция и Гардаленд. Куча фотографий, впечатлений и огромный кусок одного на двоих счастья.

И что теперь? Я жму на крышку всем телом, понимаю, что так чемодан не застегнется, и тону в ужасе.

Всё против меня, а ведь нужно бежать! Срочно домой!

Я уже купила новые билеты. Самолет сегодня в семь. К черту выброшенные на ветер деньги. К черту нарушенные планы. К черту всё! Мысли только о том, что здесь теперь небезопасно.

Чувствую себя воровкой. Преступницей. Щеки до сих пор жжет стыд. Сердце опять кровоточит. Хотя мне казалось, что я давно всё пережила. Отпустила. Смирилась.

Но стоило увидеть Айдара – заново умерла. Окунулась с головой в прошлое и не могу вынырнуть.

Пять лет назад этому мужчине меня отдал отец. Наказывал так за то, что посмела связаться с парнем не из нашей общины и не нашей веры. Сначала я думала, что Айдар сделает меня своей силой, не воспринимала его, ненавидела, потом оказалось, что он мой спаситель. Мы жили с мужем, как соседи. Потом я влюбилась. Потом влюбился он…

Мы почти смогли построить настоящую семью, но все испортило ужасное стечение обстоятельств. Ну и мои действия, конечно.

С себя вину я не снимаю.

К тому времени, когда я согласилась поучаствовать в отстранении моего мужа от должности областного прокурора, я уже хорошо его знала, как амбициозного, решительного, бесстрашного… Я его таким уже любила. Но мне нужно было спасти его и своего брата. Поэтому я разрушила его карьеру. Уничтожила кропотливо возводимый песочный замок справедливости. Позволила надеть на него наручники и заточить.

Мне до сих пор кажется, что иначе поступить я просто не смогла бы, только и бремя ответственности за свои действия нести мне очень сложно.

Снова раскрываю чемодан и, смирившись, выбрасываю вещи обратно на кровать. Придется складывать.

Бросаю быстрый взгляд на Сафи. Дочка сложила ноги по-турецки. Смотрит на свою ручку и крутит разные конфигурации из пальцев. Сопит тихо и шепчет. «Три»… «Четыре»… «Пять»…

Вскидывает взгляд на меня, и щеки снова шпарит стыдом. Даже перед собственным ребенком стыдно! Перед ней, наверное, особенно.

– Мамочка, но мне же не три…

Она разводит в сторону руки и пожимает плечами.

Не поняла. Растерялась.

А я не знаю, что сказать.

Я ей столько всего наврала… И как нам с этим жить?

Я никогда не хотела стать матерью, лишающей собственного ребенка отца. Но что мне было делать, если он не захотел меня слушать? Если пообещал уничтожить при первой же встрече?

Мне было сказано провалиться сквозь землю. Я и провалилась. А потом ждала там… Под землей…

Долго, на самом деле. Слишком долго.

Так долго, что сейчас пугаться уже поздно. Я приняла решение, за которое нужно нести ответственность. Я делала это все пять лет. Буду делать дальше.

Беру себя в руки и начинаю складывать вещи аккуратно.

Думаю: а с чего я решила, что он тут же бросится нас искать? С чего решила, что вообще бросится?

Какое-то время я следила за его жизнью. Мне важно было, чтобы он оказался на свободе. Потом – чтобы был жив и здоров. Это всё длилось до момента, когда я нашла в себе силы признаться: он меня не простит. И искать уже не будет. Ждать бессмысленно.

После этого следить стало слишком больно. А всё, что больно мне – плохо для Сафие. В последний раз я думала позвонить ему, когда дочке было полгода. Не смогла.

Поэтому не знаю, что с ним сейчас.

Может он здесь со своей девушкой, а то и новой женой? Может у него есть семья и ребенок в ней?

Ужасно, но раньше эта перспектива меня убивала, а сейчас дарит подобие надежды. Я больше всего хочу, чтобы он не влез в нашу хрупкую реальность. В нашу маленькую семью.

– А сколько тебе, ханым? – спрашиваю неправдоподобно бодро, смотря на собственную дочь. Она хмурится, упирает руки в бока. Подозревает меня вряд ли во лжи, скорее в бреде.

– Скоро будет пять. – Сообщает, а я стучу себя по лбу.

– Ну точно же! А я сказала три? Вот глупая! – Качаю головой и цокаю языком, продолжая собирать наши вещи.

– Мам, а мы куда? – Сафие подползает к горе с одеждой. Тоже вытаскивает оттуда свое платье. Стряхивает его, начинает складывать.

Помощница моя. Заюшка.

Я люблю ее сильнее всего в этом мире. Я каждое утро и каждый вечер благодарю за нее Аллаха. А ещё я очень благодарна за нее Айдару. Только не надо нас больше трогать. Я помню, в насколько опасном мире он живет. Я не дам втянуть в это своего ребенка.

– Красиво? – сложив платье, Сафие спрашивает. Я киваю и улыбаюсь.

Бережно кладу его на свою стопку.

– Еще бери.

Она слушается с радостью. Высовывает кончик языка от усердия и берется за дело.

– Так куда, мам? Тебе не понравился Айдар-р-р?

Она задает сразу два вопроса, я даже не знаю, на какой ответить сложнее.

Айдар-р-р-р мне понравился очень. От него у меня по-прежнему перехватывает дыхание. Я, наверное, и в этом совсем глупая. Думала, разлюбила, а теперь…

Не знаю, как переживу это. Как опять приду в себя.

Но надо. Очень-очень надо как-то жить.

– Мы домой уже, Сафичка.

Дочка замирает и смотрит на меня удивленно. Разбивает своим взглядом сердце.

Так больно ее разочаровывать. Так больно, черт!

Я знаю, что обещала длинное путешествие. Знаю, что моя Сафичка слишком умная, чтобы не понять: все идет не по плану.

– Это потому что я потерялась? Ты меня наказываешь? – шепчет. Опускает ручки. Я несдержанно выдыхаю. Шагаю к ней и протягиваю свои навстречу.

Она встает – подхватываю.

Моя крошка и правда уже совсем большая. Преимущественно ходит своими ногами. После сегодняшней погони от Айдара я нехило натрудила спину, теперь отзывается. Но я игнорирую боль. Качаю ее, улыбаюсь. Крутимся. Танцуем. Отвлекаю, как могу, пока она не заулыбается.

Я никогда ее не наказываю.

Я ненавижу наказания.

– Нет. Я тебя не наказываю, кызым. Просто у меня срочные дела. Мы еще приедем. Я тебе обещаю. Я заработаю нам много-много денег и приедем!

Возвращаю дочку на кровать, она плюхается и снова берется за вещи.

У меня сердце до сих пор бьется бешено, но немного легчает. Мне кажется, Сафие поверила.

Раньше я думала, что дети в четыре с хвостиком не могут быть настолько сознательными. Но моя – очень.

Первые два года её жизни были сложными для меня в физическом и материальном плане. Ни о каком университете уже и речи не шло, конечно же. Нужно было зарабатывать, выкручиваться, применять себя. Мне кажется, тогда я жила в каком-то бреду. Сейчас тоже всё не безупречно, но я горжусь тем, что справилась, ни у кого ничего не попросив.

Ни отец, ни Айдар не поверили бы, что та Айлин на такое способна.

Правда Айдар и в предательство мое не верил. А я…

Почти ухаю на свое личное эмоциональное дно, когда лежащий на столике телефон вибрирует.

Я очень боюсь, что это снова Айдар, но нет. Сообщение от Лейляши.

Подруга – единственная, с кем я сохранила связь. И кто знает о Сафичке. У них с Азаматом подрастает сын – Болат. Как мы с Лейлой смеемся – наш будущий жених. Но это если дети захотят, конечно. Пока они даже не знакомы.

Читаю на экране:

«Ну что вы? Завтра дальше?»

Колеблюсь пару секунд, а потом понимаю, что не могу держать в себе. Мне нужно поделиться, а могу я только с ней.

«Я взяла билеты домой. Улетаем вечером»

Лейла читает и остается в чате. В шоке, наверное. И я так.

«Что-то случилось?»

«Да. Мы встретили Айдара»

Я уверена, это прочитать Лейла совсем не ожидала. Я смотрю на экран с надеждой, как будто подруга может успокоить меня одним своим сообщением. Но она его не пишет.

Набирает.

– Балам[3]3
  Балам – ласковое обращение к ребенку на крымскотатарском.


[Закрыть], никуда не иди, хорошо? – получив кивок от дочери и проверив, что номер закрыт, я закрываюсь в ванной и приваливаюсь спиной к стене.

Закрываю глаза, беру трубку.

Аллах, как же меня трясет! Как же трясет!

– Это не шутка, Ручеек? – Лейла спрашивает осторожно. Я хочу одновременно рассмеяться и расплакаться.

Закусываю губу и смотрю в потолок. Он не слишком четкий. Влага все же собирается в глазах.

Больно давлю зубами на кожу, а все равно не сдерживаю всхлип. Слишком волнительно.

Зато можно не отвечать. Лучше это была бы шутка.

– И что он? – подруга говорит тихо. В ней я уверена так же, как в себе. За пять лет она ни разу слова лишнего не проронила.

– Узнал. Сафичку узнал…

– Аллах… Вот это да-а-а…

Лейла качает головой. Мне становится еще страшнее. Как так можно было влипнуть? Просто как?

– А как так получилось?

– Она потерялась…

– Опять?

– Лейляш! Да не сыпь ты соль! – срываюсь. Тут же стыдно. Снова плохо…

– Прости, Ручеек. Прости. Говори.

– Он ее нашел. Я не знаю, как. Не знаю, что тут делает. Спрашивал, сколько лет… И кто отец…

– А ты что сказала?

– Соврала.

Вдвоем молчим.

Я слышу, как за дверью моя дочка щебечет сама с собой. Отчетливо различаю рычащие: «Айдар-р-р-р-р», «Айдар-р-р-р-р». «Сильный». «На р-р-руки и вжу-у-у-ух»…

Ужас какой.

– Он поверил? – В тоне Лейлы уже зашит ответ. Мы же обе знаем, что нет. Подруга не видела дочку вживую, но фотографии – да. Она похожа на отца. Больше на меня, но глаза… Это то сходство, которое невозможно скрыть.

Может я и тут сама виновата? Зачем назвала в честь его матери? Вот кому это нужно было? Конечно, она пошла в Салмановых, хоть и фамилию носит другую.

А если он узнает… Аллах… Он же меня просто прибьет за то, что его ребенок – не Салманова.

Снова мысли об одном: бежать!

– Мы сегодня же едем домой. Если услышишь, что он меня ищет – сразу скажи, Лейла! Сразу же! Я продам ателье, возьму деньги на квартиру, опять уедем…

Я ненавижу побеги, но как-то так складывается, что постоянно сбегаю. Сейчас тоже настроена решительно.

Слышу, как подруга вздыхает.

– Айлин… – Взвешивает, стоит ли говорить. Я мысленно прошу: не стоит. Но она все же не сдерживается. – А может это судьба? Может хотя бы так?

Спрашивает виновато. У меня сохнут слезы и деревенеет тело. Опускаю взгляд от потолка к зеркалу, в котором отражаюсь я.

Для него – навечно предательница.

– Мы ему не нужны, Лейла. Ни тогда не нужны были, ни сейчас.

– Подожди, Ручеек. Ты же ему не сказала, что беременна… Он не знал…

Я ненавижу вспоминать то время. Хуже в моей жизни не было. Сейчас боюсь, что не было еще.

– Он даже слушать меня не стал, Лейла. А теперь… А теперь-то что? Мы смогли без него. Он решил без нас. Поздно.

В трубке снова тишина. Я чувствую, что Лейла со мной не согласна. И я знаю, почему. У ее Болата есть отец. У моей Сафие – пошлая легенда.

– Он не решал, Айлин. Ты от него спряталась…

Ненавижу Лейлу за то, что вот сейчас на его стороне. Даже зная, что она хочет добра нам с Сафие, всё равно ненавижу.

Это ей кажется, что всё так просто. Это ей кажется, что он нас примет. Что полюбит. Но я-то знаю своего мужа.

Он не отпустит мне грехи. За каждый спросит.

– Если бы хотел – он бы нас нашел.

Он знал, через кого это можно сделать. Моими новыми документами занимался Наум. Я даже не просила не сдавать меня мужу – бессмысленно. Он сдал бы. Просто Айдар ни разу не спросил.

– Может он тоже переживал за вашу безопасность… – Возможные оправдания Айдара с каждым разом звучат все менее убедительно. На этом я даже улыбаюсь. Правда ненадолго.

– Он знал, что я могу быть беременной, Лейла. Он не захотел дать мне шанс. Просто освободился.

Свернув беседу, скидываю. Даю себе полминуты на то, чтобы усмирить волнение, и снова отталкиваюсь от стены.