Текст книги "Позволь мне верить в чудеса (СИ)"

Автор книги: Мария Акулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 38 страниц)

Пока он шел от машины к ней, Аня почему-то свято уверилась, что сегодня Илоне ничего не светит. Снова перед глазами картинки их с Высоцким ужина. Их с Высоцким вечера. Да, пусть даже с огромной натяжкой не похожего на вечер влюбленных, но такого важного для нее… И сердце вновь ускорило бег…

Но длилось это недолго. Потому что Корней подошел к девушке. Дождался, пока вскинет взгляд, протянул тот самый пакет.

– Поднимайся сама. Меня не жди – ужинай. Мне нужно отъехать по делам.

Ане очень хотелось, чтобы на лице не отобразилось ни грамма из того, что разбушевалось в сердце, потому что там было очень больно. И самой понятно, что глупо, что на ровном месте и без никаких прав, но все равно больно.

Она взяла в руки пакет, кивнула, больше не рискуя поднять взгляд выше мужского подбородка. Потом развернулась, направляясь к подъезду.

Зажмурилась, когда услышала, как дверь машины снова хлопает… Закусила щеку изнутри, когда за спиной раздались знакомые звуки заведенного мотора… Юркнула в подъезд прежде, чем Высоцкий успел уехать. Кивнула консьержу, поднялась на нужный этаж, вошла в ту самую квартиру…

Оставила пакет с едой на столе, а сама прошла прямиком в свою спальню. Упала лицом в подушку и шумно выдохнула, пытаясь справиться с разом навалившейся апатией. А еще убедить себя же, что все это глупо, беспочвенно и… И что в этом нет ничего страшного. Что он мог поехать вовсе не к Илоне. Сказал ведь, что отъехать нужно «по делам», а она ведь не дела… Что он может скоро вернуться… В шесть… В семь… В восемь… В девять…

В десять Аня вышла на кухню, чтобы спрятать невостребованную еду в холодильник.

В двенадцать, чтобы убедиться, что не пропустила ненароком приход хозяина квартиры, пока принимала душ.

В три, потому что проснулась будто от шорохов за дверью, снова проверила ключницу, не обнаружив его комплект, вернулась не в спальню, а на диван. Сидела там до пяти, укутавшись в плед. Смотрела перед собой, чувствуя одновременно боль, гадливость и тревогу.

А когда занимался рассвет, подошла к окну, опустила взгляд и увидела, как свое место заняла до боли знакомая машина. Высоцкий вышел из внедорожника, пошел в сторону входа к подъезду…

Аня же аккуратно сложила плед на место и тихо скрылась в спальне. Чтобы он ни в коем случае не подумал, что она его ждала. А еще, чтобы не увидел глупой ревности в глазах ненужной ему девочки.

Глава 30

Корней никогда не страдал невнимательностью. Без особых трудностей быстро переключался с занятия на занятие, не любил, но мог делать что-то в параллель, старался подмечать мелочи и держать все важное в памяти.

Поэтому пусть сейчас был погружен в работу, все равно услышал, как в замке проворачивается ключ, как входные двери тихо открываются и в них проскальзывает «квартирантка», вешает свою связку на место, разувается…

Опустил взгляд в угол экрана, хмыкнул. Двадцать один пятьдесят девять. Идеально вовремя. Как всегда. Вот уже неделю.

Неделю, в которую девочку будто подменили. Был милый испуганный ребенок, боявшийся слишком громко вздохнуть, не говоря о том, чтобы сделать или сказать что-то наперекор, в лексиконе которого слова «спасибо» и «простите» занимают восемьдесят процентов общего объема произносимых слов, а стала… Холодная девица, любимое занятие которой – ходить по лезвию ножа. Ножа его терпения.

На протяжении этой недели возвращалась домой Аня стабильно в момент наступления «комендантского часа». Отвечала на вопросы либо максимально коротко, либо откровенно на грани хамства. На сообщения в принципе не отвечала, сославшись на то, что приключилась какая-то беда с телефоном и он их не видит. Немногочисленные просьбы в большинстве своем игнорировала, а если исполняла – то очень по-своему. Будто мстила за что-то… Или на что-то обижалась.

Чисто по-женски. Глупо. Так, будто до мужчины должно само дойти… Он должен сам прозреть… И за что-то извиниться, а то и мигом исправиться.

Вот только Корней не собирался. Ни догадываться, ни прозревать, ни извиняться. И со сложными подростками, которым что-то взбрело в голову, тоже дела иметь не хотел.

Продолжая заниматься своим делом, краем глаза уловил, что девочка проходит по коридору до своей двери… Видит (тут без сомнений), что он сидит в гостиной… Кладет пальцы на ручку, жмет вниз… Потом же немного поворачивает голову, не смотрит, как, впрочем, и он на нее, выпаливает:

– Добрый вечер. Спокойной ночи, – и стремится побыстрее спрятаться в своем «логове», считая дневную повинность по части формальностей исполненной.

И все дни до этого Корней позволял ей сделать именно так, но сегодня решил немного усложнить ей жизнь. И себе тоже.

– Добрый. Подожди пару минут.

Сказал, захлопнул крышку ноутбука, прошелся взглядом по девичьей спине, остановился на профиле и устремленном в сторону взгляде. Видел, что услышала. Видел, что напряглась. Видел, что даже нахмурилась немного… Наверняка в кудрявой голове крутилась мысль все же слинять. Вот только смелости не хватило. Во всяком случае, пока.

Без энтузиазма и, очевидно, без улыбки, Аня отпустила ручку, развернулась лицом к дивану и сидевшему на нем мужчине. Скользнула взглядом по полу коридора, будто оценивая вероятный путь… Но не проследовала за взглядом ногами. Так и осталась у двери в свою спальню.

– Я слушаю вас…

Произнесла, глядя вроде бы на Корнея, но он не сомневался – на самом деле глаза стеклянные. И это бесило. Должно быть ровно, а его бесило.

Высоцкому никогда не было дела до женских обид. Даже до обид любовниц, не говоря уж о просто мимо проходящих дамах. Вникать не собирался. В себе не сомневался. Вырабатывать у кого-то привычку садиться к себе на шею и манипулировать в дальнейшем теми самыми обидами не планировал. Никогда не испытывал настоящего желания разобраться в их причинах и поработать над последствиями. Но с Ланцовой… Почему-то было не так.

Он и сам не сразу заметил изменения. Просто как-то утром они пересеклись на кухне. Корней уже пил кофе, а Аня только вышла из спальни, зарядила кофемашину, стояла к нему спиной, максимально отдаваясь процессу… То есть просто глядя на постепенно наполняющуюся чашку. Когда аппарат выключился – взяла ее в руки и не села за противоположный угол стола, как делала довольно часто в последнее время (достаточно деликатно, надо сказать, ведь ее присутствие не вызывало раздражения), а скрылась в спальне. Корней провожал ее взглядом до двери, толком не понимая, что царапнуло…

Потом – все так же не понимая, почему – еще несколько раз возвращался мыслями к этому моменту, пытаясь разобраться, а понял уже вечером, возвращаясь домой из ССК.

Утром не было ее привычного смущенного «доброе утро, извините, я быстро». И «спасибо» тоже не было. Ничего. Тишина. Первой мыслью было – замоталась. В конце концов, с кем не бывает? Да и не ему жаловаться на упущенные кем-то формальности… Но для девчонки это было нетипично. И это надо было проверить. Зачем-то.

Он проверил тем же вечером. Когда Аня пришла в двадцать один пятьдесят восемь. Сделала вид, что боковое зрение отказало, прошла мимо кухни, снова не здороваясь. Закрылась в спальне, не вышла ни разу за вечер. Прямо как на первой неделе, только теперь вряд ли от страха…

После этого Корней подмечал изменения уже на автомате, а еще напряг память, чтобы определить, когда это началось. Оказалось, после «переезда» старшей Ланцовой в санаторий. С чего вдруг – для него оставалось загадкой. Причем его раздражали оба факта – и наличия изменений, и собственное к ним более чем пристальное внимание.

И если с первым можно было безболезненно справиться – просто отмахиваясь, позволяя девочке самой перебеситься, то со вторым было куда сложнее. Оно усложняло жизнь, заставляя отвлекаться от действительно важных, как считал сам Высоцкий, дел.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ И пусть по уму сейчас Ланцову стоило бы отпустить в комнату, а самому продолжить заниматься работой, ведь требования соблюдены – на часах десять, она дома цела и невредима, лезть к ней оснований вроде как нет… Но сегодня настроение было другое. В основном из-за нее. Поэтому Корней начал допрос.

– Почему ты не сказала, что прошла собеседование? – чуть склонил голову, внимательно изучая лицо младшей Ланцовой. Всегда красивое, а сейчас максимально безэмоциональное. Она будто превратилась в фарфоровую куклу, способную исключительно моргать.

– А должна была? – вот только куклы не дерзят. А эта отчего-то стала… Все так же – глядя невидящим взглядом сквозь. Произнося ровным тоном, как бы вежливо. Вроде бы не придраться… Но видно же, что это показуха. Непонятно только, с чего вдруг.

– Как минимум, могла бы.

Корней был свято уверен, что как только девочке позвонят из статистики, она тут же сообщит об этом ему. На чем основывалась такая уверенность – не анализировал. Просто… Это было бы очень в ее стиле. В конце концов, о бабушке и доме она отчитывалась стабильно, пусть сам Корней и не говорил, что в подобных отчетах нуждается. А тут… Узнал о том, что ей не просто позвонили, но уже собеседовали и официально пригласили приступать с понедельника, от начальника отдела, который встретил его в коридоре ССК и сообщил, что «его толковая девочка» действительно показалась во время разговора очень толковой…

Это задело Корнея куда больше, чем оно того стоило. Аня вроде бы поступила так, как он от нее не ожидал, но был бы не против – не тревожила, когда можно было не тревожить, но вместо облегчения Корней почувствовал, что теряет контроль – над ситуацией и девочкой. Зачем-то нужный ему контроль.

– Вы говорили, что я должна сама пробивать себе путь. Поэтому я посчитала, что…

– А ты не посчитала, что если я пообещал тебе звонок, то вопрос у меня на контроле, и было бы неплохо сообщить, что обещанное свершилось?

Корней не дал Ане договорить, перебил довольно жестко. Жестче, чем «провинность» того заслуживала. Знал, что по-хорошему делать это не стоило бы, но очень раздражало это ее «кукольное» состояние. Хотелось встряхнуть. Вот только…

– Хорошо, простите, – все та же кукла кивнула, потом снова посмотрела вроде как на него, но явно сквозь. – Я прошла собеседование. Спасибо за помощь. Извините, что не подумала рассказать вам сразу. С понедельника приступаю к стажировке. – «Отчиталась», будто по предварительно заученному, усиливая слова кивками. Наверное, надеялась, что покорного скудного ответа хватит, чтобы Корней отцепился. Но не сложилось.

Аня выждала несколько секунд, как бы давая возможность Корнею продолжить разговор, потом попыталась развернуться, но он снова не дал.

– Не торопись. Ты каждый день приходишь ровно в десять. Когда учишься? И когда собираешься работать? – задал вопрос, внимательно следя за тем, как на щеках девушки расцветает еле заметный румянец. Не знал, осознает ли сама Ланцова, но цвет лица «палил» ее очень часто.

– Я не нарушаю нашу договоренность. Вы сами сказали, что должна предупреждать, если приду после десяти. Я прихожу до. И вы сами же говорили, что не нуждаетесь в моих отчетах, – Аня ответила, наконец-то вскидывая осознанный взгляд, смотря на него довольно твердо.

– Будешь выпендриваться – изменим условия. Они были определены не для злоупотреблений.

Высоцкий сказал холодно, подмечая, что девочка явно такого не ожидала. Испытала прилив гнева, потому что щеки стали еще более розовыми, ноздри немного раздулись, обеспечивая возможность вдохнуть глубоко, а потом грудная клетка вытолкнула тот же воздух, будто это могло помочь успокоиться и не ляпнуть лишнего. Очевидно, что такой риск существовал… И Корней сам его провоцировал, бессовестно пользуясь своим статусом человека, задающего правила игры.

– Я учусь в университете. Нахожу пустые аудитории и занимаюсь в них. Иногда в кафе или парке – погода хорошая. Мне так удобно. И да. Я буду успевать.

Дерзости на то, чтобы усугублять, у Ани не хватило. И пусть ей наверняка хотелось нагрубить в ответ на его «будешь выпендриваться» или даже намекнуть, что она в любой момент готова собрать вещи и свалить, но девочка сдержалась. И вроде бы самое время успокоиться, отпустить ее на все четыре стороны, удовлетвориться ответом и не придумывать себе на голову дополнительные проблемы, когда и без этого есть, чем заняться, но Корней поступил не так.

Встал с дивана, вышел в коридор, подходил к девочке и видел, как она напрягается, что вряд ли осознавая это, отступает к двери, заводит руки за спину, обеими ухватываясь за ручку-спасительницу, сглатывает, почему-то смотря ему под ноги…

– Почему не дома? Здесь атмосфера не располагает?

Высоцкий остановился на расстоянии вытянутой руки. Знал, что разговаривать с ним вот так ей еще некомфортней, но это его сейчас не особо заботило. Он чувствовал раздражение и искренне верил, что стоит разобраться с девочкой – оно пройдет. А чтобы разобраться с ней побыстрей – можно, к примеру, загнать в глухой угол и надавить.

– Это не дом.

Аня ответила, продолжая смотреть на его обувь.

– Тем не менее, ты тут живешь.

– Временно.

– В ближайшие месяц-полтора альтернатив у тебя нет.

Мужчина произнес очевидную истину, Аня снова вскинула взгляд, в котором промелькнула, но была моментально потушена, злость.

– Объясните, что вас не устраивает, пожалуйста. Я постараюсь… Исправиться…

И вроде бы опять был шанс на то, что девочка взорвется – выплеснет из себя что-то по сути, и причина в изменении поведения станет понятней, но она не позволила себе. Если на сей раз и выдыхала – то разве что мысленно. Потом же спросила максимально вежливо. И максимально бесяче.

– Мне не нужны проблемы, Аня. В частности, с тобой.

– Я постараюсь не создавать проблемы…

Девочка, очевидно, не поняла, что имел в виду Корней, но в привычной манере тут же бросилась покорно заверять, что с ней проблем не будет.

– Почему ты тихушничаешь? Какой смысл бегать по аудиториям, если после пар ехать можно сюда? Почему ты избегаешь меня, и даже посмотреть толком не можешь? Мы же вроде бы уже обсудили все – я тебя не трону, зла не сделаю. Но и носиться следом в попытках разобраться, что не так – не имею большого желания.

– Не надо носиться. Все так…

Лучше б молчала, потому что и сам ответ, и его покорный тон разозлили Корнея только сильнее. Отрицать очевидное – одно из любимых занятий Ланцовых. Особенно младшей.

– А выглядит так, будто ты обижена.

Высоцкий произнес, с особой внимательностью следя за метаморфозами лица. На нем промелькнул испуг, потом гнев, потом боль… И девушка в очередной раз опустила взгляд.

– У меня нет причин на вас обижаться. И права тоже нет… – первое предложение она произнесла еще довольно уверенно, а второе – практически шепотом. И совершенно не помогла разобраться. Только еще больше раздразила…

Корней подумал даже, что когда-то был неправ. Считал, что эта ее тотальная покорность должна бы облегчить общение, но в данный момент чувствовал на своей шкуре обратную сторону – девочка «громоотводит» и сглаживает так, что не подцепить. Даже когда очень нужно. Сама же заставляет давить сильней.

– В глаза почему не смотришь? – Корней знал, что и на прикосновения она реагирует остро. Нескольких незначительных, подчас случайных, тактильных «встреч» хватило, чтобы в этом убедиться. Но это не помешало поддеть девичий подбородок, заставляя поднять лицо.

Он почувствовал легкое сопротивление, но на том все. Вслед за насильно поднятой головой вскинула и взгляд. И снова интересная последовательность в нем. Доля секунды на безразличие (наверное, девочка хотела, чтобы его хватило на дольше, но не судьба), а потом гнев, боль, испуг…

Корней оторвался от лица, опустил взгляд, отметил, что кожа на девичьих предплечья стала гусиной.

– Мерзнешь что ли? – спросил, возвращаясь к лицу… И снова увидел, как сильнее краснеет.

– Можно я к себе пойду? Я устала. Хочу спать.

Было видно, что Ане стало сложно выдавливать из себя слова. И отпустить ее сейчас было бы вполне благородно. Корней же не спешил это сделать.

Он продолжал придерживать пальцем подбородок, Аня даже не пыталась вывернуться, но долго смотреть в глаза не могла. Поднимала взгляд на секунду… И отводила. Снова смотрела в глаза мужчины… И куда-то в сторону.

– Пожалуйста… – в конце концов не выдержала, и произнесла просьбу совсем тихо. Ни черта этим не объясняя.

– Расскажешь, что не так – и я сразу тебя отпущу.

Корней произнес, Аня скривилась. Вероятно, очень надеялась, что он найдет в себе хотя бы каплю сострадания, и отпустит. Вот только ему не свойственно было сострадать, когда совершенно не понятно, чему.

– Все так. Я ни на кого не обижаюсь. Если вам так показалось – простите. Я вам по-прежнему очень благодарна. По-прежнему стараюсь не доставлять неудобства сверх меры…

– Не делай из меня идиота, Аня. Благодарность и неудобства мы уже сто раз обсудили. А я спрашиваю…

– Да отстаньте вы! – Аня никогда не перебивала. За все время знакомства. Даже не пыталась. А сейчас не выдержала. И голос тоже повысила впервые. Дернулась прочь от придерживающей подбородок руки, глянула откровенно зло… И на сей раз не сдулась. – Вы – не центр вселенной. Если мне плохо – это не обязательно связано с вами. И рассказывать вам что-либо только потому, что вам так хочется, я тоже не обязана. Захотите выгнать – ваше право. Захотите изменить правила – я готова. Только не сегодня. Пожалуйста. Сегодня я ничего не нарушила.

– У тебя что-то случилось?

– Нет.

Аня ответила твердо. Корней ей не поверил.

– Я могу помочь? – задал вопрос, понятия не имея, что за беды случаются сейчас у девятнадцатилетних девушек. И сходу признавая, что знать не хочет…

Ожидал многого, даже к слезам был готов, как самому казалось, но Аня удивила. Сначала несколько секунд смотрела в глаза. Будто беззащитно. Потом отвернулась и еще несколько секунд куда-то в сторону. Дальше развернулась, открыла дверь в спальню, уже не ожидая ни разрешения, ни одобрения. Оглянулась и выпалила:

– Занимайтесь своей жизнью. И ей… Помогайте… А от меня отстаньте.

А потом шагнула в спальню, с силой хлопнув дверью. Впервые за время обитания в этом доме. Следом – впервые же закрыла ее на замок.

Глава 31

Аня вновь стояла у двери, прислонившись лбом к дереву. Закрыла глаза, дышала, собиралась…

Искала в себе силы и смелость на то, чтобы выйти из комнаты утром после того, что учинила…

А учинила истерику. Короткую, но стыдную. Беспочвенную и детскую. Ужасную.

Вечером, сначала бросив сгоряча свое «да отстаньте вы!», а потом хлопнув дверью перед носом у хозяина квартиры, Аня чувствовала себя немного вулканом. Бурлящим лавой, готовым в любую минуту извергнуться и залить все вокруг. Настаивай Высоцкий и дальше – это непременно случилось бы. Постучись он в дверь, потребуй все же объясниться, Аня обязательно открыла бы. Открыла и вывалила на него все, что душило ее на протяжении недели.

Обида, боль, гадливость. Чувство безысходного отчаянья. Злость. Неспособность контролировать себя, когда он рядом. Желание уколоть, укусить, ужалить так же больно, как он ужалил, даже не подозревая об этом.

Сомнений в том, что у Высоцкого есть женщина, у Ани никогда не возникало. Еще на той, первой, наполненной страхом потревожить его, неделе она прекрасно понимала, где и с кем может проводить ночи "Корней" (как он сам просил себя называть, но Аня так ни разу и не осмелилась, даже в мыслях это было сложно, что уж говорить о реальности?), но тогда это понимание не делало так больно. А теперь… Тем, что оставил ее с ужином одну, а сам уехал «по делам», будто душу вынул и забыл положить на место.

Не знал, но вынул.

Был, как всегда, спокоен, вежлив, холодно участен. И если раньше Аня искала в каждом проблеске этого спокойствия, вежливости, участия знаки особого отношения, то теперь изо всех сил приходилось бороться с отчаяньем и злостью, потому что стало ясно, как божий день, – нет в них ничего особенного. И не будет никогда.

Будет Илона. Закончится Илона – начнется другая. Такая же безупречная. Такая же ему подходящая. А ей… Ничего не светит. Как бы ни мечталось, как бы ни хотелось. Ни-че-го.

И пусть Аня понимала, что это ее проблемы – личные, Высоцкого никоим образом не касающиеся, но все равно чувствовала себя преданной. И ничего не могла поделать с настроением, которое прыгало, как сумасшедшее, а еще с непроизвольным желанием выплеснуть всю внутреннюю бурю на непроизвольного ее виновника.

Когда Аня его видела – не могла справиться с желанием продемонстрировать, насколько он ей безразличен. Так же безразличен, как она безразлична ему. Сначала проходила мимо – не проронив ни слова, чувствуя себя немного отмщенной… А потом готова была биться головой о стену, потому что это очень глупо… И бессмысленно… И несерьезно…

Сначала морозила взглядом и колола словом, как он и сам делал сто раз с ней, не придавая этому никакого значения, а потом вжималась лицом в подушку, стараясь отделаться от стыда и безысходности, ведь было очевидно – ни одна ее колкость не заденет так, как ей хотелось бы. Ни одна колкость не заставит посмотреть на нее иначе. Ни одна не сделает из нее Илону.

С тех самых пор сосредоточиться на парах уже практически не получалось, учиться после них в его квартире тоже было сложно. Вообще находиться в его жилье, уж не говоря о том, чтобы рядом с ним, стало невыносимо. Поэтому Аня решила минимизировать проводимое здесь время. Уезжала утром пораньше, приезжала вечером попозже. В идеале подгадывала так, чтобы вернуться ровно в десять. И каждый раз, подходя к подъезду и видя рядом машину Высоцкого, испытывала одновременно злорадство – ведь как бы ни боролась, ей хотелось, чтобы он понимал, что такое ее поведение – это демонстрация отношения к нему и его дурацким правилам. Хотелось, чтобы он увидел в этом дерзость. Хотелось, чтобы он

ее

наконец-то увидел… И облегчение… Потому что раз машина на месте – значит, он дома. Дома, а не… И снова на душе гадко, на сердце тяжко и хочется выплеснуть злость на него. Но нельзя.

Несколько раз Аня даже специально наматывала круги по кварталу, чтобы не являться в жилье Высоцкого раньше позволенных двадцати двух. Однажды стояла под дверью, смотрела на часы… И только в двадцать один пятьдесят девять начала ее открывать.

Понимала, что это мелочно и бессмысленно, но ничего не могла с собой поделать. От этих мелких уколов на время становилось легче. Жаль только, что потом лишь хуже.

Поэтому же соврала про проблемы с телефоном и невозможность ответить на его сообщения. Хотя про невозможность практически не врала – действительно не могла, ведь стоило начать набирать ответ на какой-то элементарный вопрос или просьбу – сбивалась на хамство. Удаляла, злилась, снова набирала… И снова получалась претензия. Благо, хватало ума не отправлять. Или не хватало смелости отправить.

И сколько бы Ани перед собой ни признавалась, что творящееся с ней – только ее проблема, сам Высоцкий тут не причем, но справиться не смогла. Принятие не приходило. А от бурлящей агрессии и самой становилось тошно.

Так и хотелось бросить себе упреком: ну раз ты такая влюбленная, раз тебя так задевает, то борись! Почему не борешься?

Вот только ответ был очевиден – потому что бессмысленно. Потому что никогда ничего не получится. И лучше догадываться об этом, чем знать на сто процентов.

Да и вчера… Положа руку на сердце, прекрасно ведь понимала, что Высоцкого заденет то, что она не «отчиталась» о стажировке. Знала, что должна была сообщить. Да и чего греха таить? Сказать поначалу очень хотелось. Хотелось позвонить ему тут же, как только вышла из другого кабинета в том же офисе… Хотелось сказать тихо что-то похожее на:

«здравствуйте, Корней Владимирович… А я… Меня взяли, кажется…»

, старательно пряча улыбку, дождаться от него:

«молодец, поздравляю»

, расплыться в еще более широкой, чувствуя, что щеки краснеют сильнее, чем во время разговора с будущим начальником… Потом замяться, не зная, что сказать, а следом услышать:

«помнишь, где мой кабинет? Если хочешь – зайди. Расскажешь, как все прошло»

… И сердце тут же вырвалось бы из груди от счастья. Она понеслась бы к кабинету, поскреблась бы в знакомую дверь, зашла бы бочком, окинула его новым взглядом… И заново бы влюбилась. И в Высоцкого, и в его кабинет. Во все, что было связано с ним. Во все, в чем его можно было узнать.

Но Аня сделала не так. Эйфорию победила обида. Желание поделиться радостью победило стремление мстить за доставленную боль. Поэтому она не позвонила, не написала… Прошла мимо его кабинета, и пусть сердце ускорило бег, но она заставила себя посмотреть на белое дерево беспристрастно, а потом проплыть с гордо поднятой головой. Совершенно глупо, но даже его двери хотелось показать свое безразличие.

А вечерней реакции Высоцкого вроде бы стоило радоваться, ведь получилось, что она практически добилась, чего хотела. Он был искренне раздражен. Но его раздражение не сделало ее более сильной, а его более слабым. Наоборот – он давил, она сопротивлялась, но стоило мужчине оказаться рядом, коснуться… Как стало просто невыносимо тоскливо. Злость ушла, а вот безысходная боль затопила. И все, чего хотелось, это скрыться от него. Забиться в угол и там себя пожалеть. Он же не пускал. Спросил, мерзнет ли… И Ане стало совсем сложно.

Потому что при нем она никогда не мерзла, а вот в жар бросало стабильно. Он же… Совершенно к этому слеп. Есть сейчас и будет потом. Сколько бы она ни сохла по нему – ему до нее всегда будет ровно.

Он чего-то требовал, она не сдержалась. Позволила себе лишнего – и в словах, и в действиях. Оставила его за дверью… Только, к сожалению, не испытала облегчения ни на минуту.

Полночи прокручивала в голове свои же слова. Полночи замирала от того, как ужасно они должны были звучать. Полночи боялась, что Высоцкий может их понять так, как она отчаянно хотела, чтобы понял, бросая в лицо… И так, как она отчаянно боялась теперь, по прошествии времени.

Крутила в руках телефон, раз за разом набирая трусливое: «

извините, пожалуйста, за несдержанность»

, но так и не отправила. Слышала, что он зашел в свою спальню далеко не сразу. Понятия не имела, что творится у него в голове – тут же переключился, стоило истеричной девочке захлопнуть перед его носом дверь, разозлился за этот поступок и решил дождаться утра, чтобы выставить с вещами на улицу, задумался… И додумался…

Аня была готова к каждому из вариантов, кроме последнего. Ведь он казался ей самым ужасным. И самым постыдным.

Девушка сжала дверную ручку с силой, зажмурила глаза до предела, вжалась лбом еще сильней, а потом разом выдохнула, распрямилась, распахнула веки, открывая, пока не передумала.

Потому что с Высоцким необходимо было объясниться. Как можно скорее. На свежую голову. Иначе…

Если брошенный упрек показался ему очевидным, то единственное чудо, в которое Аня верила сейчас, это в то, что она сможет ему как-то свое поведение правдоподобно объяснить. Иначе просто не выдержит стыда. Быть тихо влюбленной в него – это очень сложно, но знать, что он в курсе – выше ее сил.

* * *

Когда девушка вышла, Высоцкий был в коридоре. По «счастливому» стечению обстоятельств проходил четко мимо ее комнаты. Когда понял, что дверь открылась, оглянулся, кивнул, бросил ни к чему не обязывающее

«привет»

, пошел дальше к двери.

Аня знала – он произнес бы свое «привет» так же и вчера, и неделю назад, и месяц. В нем не было ничего, что намекнуло бы Ланцовой:

«SOS, Аня, вас рассекретили!».

Мужчина остановился в прихожей, взял в руки ноутбук, который заблаговременно устроил на одной из пустующих полок, спрятал в чехол, следом в портфель…

Аня следила за его действиями, будто завороженная, вроде бы понимая, что самое время заговорить, подойти, оправдаться, но не способная на это…

Высоцкий же, судя по всему, выяснять что-то не рвался. Закончил, застегнул портфель, вскинул взгляд на Аню, смотрел несколько секунд, потом же просто развернулся, взялся открывать квартиру, чтобы выйти…

Это сработало триггером. Аня сделала шаг в его сторону, вскинула руки, произнесла довольно громко:

– Я хотела извиниться!

Стойко выдержала новый пристальный взгляд повернувшего голову мужчины. Сердце вырывалось из груди, было страшно, что он может сейчас видеть ее насквозь, но Аня изо всех сил старалась быть спокойной и сдержанной. Вчера не удалось, но хоть сегодня…

– В следующий раз не обязательно кричать и хлопать дверью. Я не люблю такое.

– Я знаю, простите, – Ане казалось, что она должна быть готова к любой реакции. Даже к ее отсутствию, но слова Высоцкого, пусть честные и справедливые, заставили испытать одновременно стыд (ведь теперь сомнений не осталось – для него это тоже выглядело, как истерика) и горечь (потому что у нее сердце на куски рвется, а он «не любит такое»)…

– Объяснишь, что случилось?

Девушке казалось, что следом за сухой констатацией, что подобное терпеть мужчина не намерен, последует новый разворот, прощание и он просто уйдет, но Высоцкий зачем-то снова поставил портфель на полку, сделал шаг вглубь квартиры.

– Ничего страшного, просто…

Аня начала… И замялась. Потому что думала долго и настойчиво, а правдоподобную версию так и не придумала.

– Боюсь, что не справлюсь сразу со всем – учебой, стажировкой, гитарой… Нервничаю, вот и…

– Не нервничай. Справишься. Но я не верю, что дело в этом.

Промямлила что-то, успела выдохнуть, когда Высоцкий произнес первых три слова… И разом вновь напряглась, а еще снова вскинула взгляд, когда закончил. Не верит. А во что верит?

Сердце забилось, как бешенное, Высоцкий смотрел на нее, Аня же… Изо всех сил пыталась прочесть ответ в глазах – понял или нет – и не могла.

Он был таким же, как всегда. Он и говорил так же. И смотрел так же. И дышал так же.

– А в чем по-вашему? – и задавать ему подобный вопрос, пожалуй, не нужно было – слишком самонадеянно, но Аня рискнула. Очень гордилась, что произнесла вроде бы спокойно. Очень гордилась, что не отвела взгляд. Очень гордилась, что выдержала его – долгий и пристальный.

– Если у тебя есть ко мне какие-то претензии или вопросы – озвучь их. Это будет куда эффективнее, чем ждать, пока я сам что-то пойму.

Он не ответил на вопрос. Но дал совет… Или указание… Кажущееся более чем простым и более чем уместным. Но Аня не могла. Ни спросить. Ни озвучить.

– Я не жду. И мое вчерашнее поведение… Оно касается не вас. То есть… – начала отрицать, сама же запнулась.

– Если не меня – отлично. Я очень рад.

И вроде бы чего еще можно ждать от такого, как Высоцкий? А его ответ задел… Снова больно дернул за ту струну, которая была натянута до готовности в любой момент порваться… Отвечающую за его безразличие и Анины страдания…