Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"

Автор книги: Марина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

15

Пахло хвойным лесом. В доме окна распахнуты настежь, а в них врывался запах, окутывающий его со всех сторон. Дом тоже был деревянный, маленький и очень уютный.

Теперь Милана знала, кто такой Бажан и кто такая его жена Любуся, Любця.

Еще она знала, какое на вкус шишковое варенье и что в запасе у Любуси замечательный чай, который полезно пить перед сном.

Она так и сидела в глубоком стареньком кресле на веранде с чашкой чаю, дожидаясь, когда окрестности окончательно облачатся в сумерки, и с удивлением и радостью констатировала, что в самом начале дня не имела ни малейшего представления о том, где и как застанет ее его окончание.

Окончанием – Любця хлопотала у печи, готовя на ужин дичь, подстреленную ее мужем, а Назар пошел прощаться с кречетом, которого они устроили в вольере на заднем дворе. Здесь, оказывается, тоже был оборудован специальный вольер для дикой птицы – когда-то планировали, что Тюдор будет жить в охотничьих угодьях, но хищник решил по-своему. Своим хозяином он признавал только Назара, а Бажана лишь терпел и почти никогда не слушался.

Эту историю рассказывали ей, когда знакомили с кречетом. Назар знакомил – со всеми и сразу, и она провалилась в незнакомый ей интересный мир, которого могла бы и не увидеть, если бы отказалась.

Но как можно было отказаться?

Согласилась!

Конечно, она согласилась. Там, на кухне, когда он спрашивал, и потом каждое его «уверена?» встречала решительным «конечно!».

Надо отдать ему должное, он спрашивал несколько раз, словно давая ей возможность одуматься и повернуть все вспять, да куда там? Последующие часы, пока Назар отсутствовал, Милана была занята бурными, спонтанными, спешными сборами, похожими на отчаяние, будто бы сбегала.

Да так и есть. Сбегала, хотя и не привыкла бежать.

Дом душил ее. Казался тюрьмой, темницей, высоким замком, в который ее заточили, и все ее перемещения за его пределами зависели вовсе не от нее, а от тех, кто играли роли надсмотрщиков в ее тюрьме – каждый в своей очереди. Кроме него. Он и стал глотком воздуха, как-то постепенно, незаметно, исподволь, когда она даже не догадывалась, что именно к этому все и идет. Он сделался ее свободой – совсем уж неожиданно с его слежками, контролем и манипуляциями, неуклюжими и какими-то немного детскими. Милане было все равно. Когда она сходила с ума со скуки, одиночества и невозможности выбраться из заточения – именно он приходил на помощь.

Когда Стах загнал ее в глухой угол растерянности – именно он вывел ее на свободное пространство.

Говорят, для слепого человека поводырь – это и есть мир. Его мир.

Милана не была слепой и поводырь ей не нужен. Ей нужна свобода и ей нужен… Назар.

Ей нужен Назар!

Сюрприз!

Для нее – такой огромный сюрприз, что не понять, хорошо это или плохо.

Она сбрасывала вещи в сумку, вспоминая на ходу, что может ей пригодиться, и старалась не шуметь, чтобы раньше времени не привлекать внимания, потому что страшно – вдруг ничего не получится.

Получилось. Все у них получилось, хотя даже оказавшись в салоне «фиата», Милана все еще не верила ни себе, ни Назару, забрасывавшему ее сумку в прицеп. Потом они выехали за ворота – в полном молчании. И еще некоторое время мчали по трассе на юго-запад – в точно таком же молчании, будто бы оба были до предела напряжены.

После утра ни одного из них все еще не отпускало и куда-то подевалась вся легкость, что до этого была в их общении. А потом Назар затормозил, когда они свернули за первый же поворот, съехал на обочину и снова повернулся к ней, чтобы поцеловать. Быстро, коротко и… легко. Будто напоминая, что это утро ни ему, ни ей не приснилось и все было по-настоящему. Он и она настоящие, и все, что между ними, реально и осязаемо.

И они свободны. Полностью. Целиком. На ближайшие несколько дней, сколько будет длиться их путешествие – они свободны и предоставлены только самим себе.

«Мы сейчас едем к Бажану, – низким хриплым голосом проговорил Назар, прижимая ее к себе. – Завезем к нему Тюдора, я его в трейлер запихал. Дома за ним ухаживать некому, а Бажан повадки моего кречета знает, как-то справится. И давай там переночуем. Там хорошо, тебе понравится, а?»

«Понравится», – снова согласилась Милана, почему-то не сомневаясь в том, что понравится.

Соглашаться с ним оказалось проще, чем спорить. И это к лучшему, иначе сегодня она проживала бы совсем другой вечер, а не слушала бы возню Любуси, лай собак в вольере, не наблюдала бы, как Назар мечется – почти не отходя от нее и в то же время решая множество дел сразу вместе с Бажаном, чтобы его хищнику было комфортно, и чтобы их с Миланой холодильник в трейлере был наполнен самым необходимым хотя бы на завтрашний день. Потом они выкрутятся на месте, а сегодня минут терять не хотелось. Хотелось скорее остаться вдвоем и в то же время хотелось длить и длить этот вечер – первый вечер их настоящей свободы.

– Ну и как вам в нашей деревне-то? – раздался рядом густой, басовитый и такой же уютный, как все вокруг, голос Бажана, показавшегося на веранде.

Этот голос вывел Милану из полутранса, в котором она находилась. Все слишком быстро, слишком нереально, будто во сне или компьютерной игре. Она повернула голову к егерю и уже собиралась ответить свое ставшее привычным «интересно», но неожиданно даже для себя ответила:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Не знаю.

– Не привыкли?

– Привычка – это плохо.

– Чем же?

– Привыкнуть можно ко всему, а потом перестаешь понимать, хорошо это или плохо. Ну то, к чему привык.

Бажан внимательно поглядел на нее, придвинул себе стул и сел рядом. Отчего-то это совсем не напрягло.

– Какая славная философия, – заявил он. – А как по-вашему, Назар вот хорош или плох? Ну, пока не привыкла.

– Разный, – быстро, не задумываясь, ответила она. – И не может он быть чем-то одним, он же живой. Никто не может. Поступки могут быть разные. Вот я знаю, что он много дерется. Это плохо. Но я же не знаю – почему. Хотя, конечно, вряд ли он местный Робин Гуд, и тогда получается, что это все-таки плохо, – она усмехнулась и отпила чая, уже немного остывшего, но все еще очень вкусного. – Но это точно было хорошо, когда он защищал меня от хулиганов.

– И он защитил? – улыбнулся Бажан.

– А вы сомневаетесь?

– Нет. Край у нас диковатый, это правда, народ специфический. Если повезет, то разбогатеть можно сказочно, вот они и сходят с ума, за этот шанс друг другу глотки перегрызть готовы. А от нищеты все равно не спасает. Назару с разными людьми дело иметь приходится, потому как работает уже где работает, а значит – и драться пришлось научиться. Но его кулаки – не то, чего надо бояться.

– В городе так не думают, – сказала Милана, вспомнив, как Назару легко удалось всех от нее отвадить.

– Ну рудославским кого-то бояться – и не повредит, – рассмеялся Бажан. – Если б не его кулаки, многие дела перестрелками бы заканчивались. У нас тут почти Техас.

– Скажете тоже! – с сомнением выпалила Милана. – Двадцать первый век на дворе.

– Принципиально двадцать первый мало чем отличается от семнадцатого, а тот в свою очередь от восьмого. Рано или поздно в жизни все в этом убеждаются.

– Ну если верить в ведьм и русалок – то может быть…

– А кто ж говорит, что они в них не верят. Где-то в глубине души каждый человек своей чертовщины боится, по-настоящему светлых мало. Я бы сказал, что и нету, но встречалась по жизни пара особей диковинных, – в это время Назар показался во дворе и протопал к машине, волоча какие-то сумки – собирался, значит. Бажан усмехнулся и добавил: – Дед вот его, к примеру. И у того было к чему придраться, но если на атомы разложить там все – то правильный был мужик, никому на земле зла не сделал, наоборот – хорошее вокруг себя приумножал. Но, как известно, такие водились и в семнадцатом веке, просветителями назывались. Назар на него в этом смахивает, еще б голова не такая горячая и к делу толковому его применить, а так сердце-то золотое.

– Вы будто цену ему набиваете, – усмехнулась Милана.

– А чего бы и не набить хорошему человеку цену? Он к нам с Любцей первый раз девушку привез. Неспроста же.

– Это типа меня показать?

– Вам виднее, – рассмеялся Бажан. – А я своими глазами пока вижу, что Назар мягче стал. И улыбается. Вон, глядите, сюда мчит, а то вдруг я надоедаю.

Назар и правда снова вошел в ворота и теперь уже направлялся прямиком к дому егеря. А оказавшись на веранде, под навесом, выдал:

– Все, я погрузился. Вы тут Милане не надоедаете?

– Вам виднее! – громогласно повторил охотник и теперь хохотал на весь дом.

– Если бы мне надоедали, ты бы об этом уже знал, – она посмотрела на Назара и улыбнулась – только ему. А он ей – в ответ.

На шум выглянула и Любця. Уперла руки в боки, приосанилась и проговорила:

– Что ты шумишь, а? Весь лес распугал. Лучше зови детей к столу, готово все давно!

За ужином – вкусным и калорийным, с большим количеством мяса, салатом, картофелем и домашними пирогами – Милана продолжала скорее слушать, чем говорить, чувствуя бедром тепло, которое исходило от бедра Назара, прижатого к ее. Они сидели близко-близко, плечом к плечу, и это тоже вряд ли напоминало реальность.

Не в пример себе обыкновенному, он, наоборот, рассказывал. О Тюдоре, о том, как они познакомились, о том, почему ему больше нравится охота с ловчей птицей, чем ружейная. С Бажаном они обсуждали скорый приезд каких-то таких же любителей, заказавших кречета во второй половине месяца, и Назар говорил, что к тому времени они с Миланой уже вернутся, дескать, не о чем переживать. А потом, когда уже пили чай, обхватил ее за плечи и зарылся носом в волосы, будто совсем не мог не прикасаться к ней долго после того, как она согласилась уехать.

Бажан сказал, что он стал мягче. И она пыталась вспомнить, каким он был в первый день, когда его увидела – неужели иным? Не помнила. Помнила охапку пионов. Остальное как-то ушло, на передний план выступило все, что она наблюдала последние несколько дней.

И хотела его страшно, до томления в солнечном сплетении, до жара внизу живота, до конвульсивного сокращения мышц – когда он касался ее.

После долгого ужина, растянувшегося не на один час, Любця спохватилась: «Давайте я вам лучше комнату в коттедже приготовлю, пока не совсем поздно, тут места нет, а в прицепе еще наспитесь».

«Нет, тетка Любця, – ответил Назар, – нам вставать завтра рано, мы будить вас не хотим, проснемся и сразу поедем. Да у нас и есть все – даже душ, а бойлер я зимой поставил. Потому лучше сразу привыкать, да, Милан?»

И он повернул к ней голову.

– Ты будто всю жизнь в нем жить собрался.

– А что? Жизнь в кибитке тебе с твоими цыганскими корнями должна понравиться.

– Корням, может, и нравилось, а вот цветам – не очень, – рассмеялась Милана.

– Ну это ж кемпер, а не дом. Или все-таки в коттедж идем?

– Не идем! Но всю жизнь жить в кибитке даже с тобой – я не согласна, – заявила она.

А до него дошло, что она сказала, только через пару секунд молчания, во время которых Любця и Бажан весело переглянулись, но тоже ничем не прокомментировали. А потом Назар быстро поднялся, протянул Милане руку, что-то пробубнил хозяевам, прощаясь и желая доброй ночи. И потащил ее из дома на другую сторону опушки, на которой раскинулись постройки, туда, куда был прибуксован прицеп. И по тому, что она видела, как ходят желваки на его щеках в свете фонарей, угадывалось адское нетерпение, которое передавалось и ей через их горячие сцепленные пальцы.

А потом они из достаточно яркого света, льющегося из окон егерского домика, пересекли черту ко мраку, куда он не доставал, и оказались в темноте, зная, что теперь их не видно. Уже там Назар притянул ее к себе, сжав почти до боли, и поймал ее дыхание своим ртом, прижавшись к ее губам.

Милана и сама прижималась к нему так сильно, что не отлепить. Грудью, животом. Она обхватила руками его плечи, чувствуя, как земля уходит из-под ног, будто ее снова напоили вином. Жарко ответила на его поцелуй, и из ее горла вырвался негромкий стон нетерпения. Этот стон взорвал в его голове что-то, что до сих пор заставляло держаться, оно разлетелось тысячей мелких искр. Недолго думая, Назар подхватил ее крепкими руками под ягодицы, заставив ногами обхватить его пояс, прямо так, на весу, и вжался в нее стояком. Мыслей больше не осталось, кроме одной – дойти до кемпера. А губы уже оторвались от губ и торопливо, влажно исследовали шею и ключицы, выступавшие над вырезом футболки.

Со вчерашнего вечера эти ключицы покоя ему не давали. Спать не давали, дышать не давали.

И теперь к ее коротким, чуть слышным всхлипам присоединился его стон, когда он наконец легко захватил зубами тонкую косточку. Одновременно с этим одной рукой дернул ручку прицепа, и та с негромким лязгом открылась. Назар поставил ничего не соображающую Милану на ступеньку и сам поднялся за ней. Запер за ними их маленькое пристанище на ближайшие дни и включил свет.

– Хочу тебя видеть, – срывающимся голосом прохрипел он.

Она взглянула на него потемневшими от желания глазами, взяла за руки и подхватила его пальцами край своей футболки. Крупно вздрогнула, когда его ладони коснулись ее кожи, и заскользила ими вверх, отчего футболка задиралась все выше, открывая его взгляду – движение за движением – живот, ребра и грудь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍16

На подворье установилась тишина. Только что охотничье хозяйство посреди леса в лилово-розовом утреннем воздухе оглашалось кличем петуха по прозвищу Бисмарк, а сейчас снова стало тихо, будто бы пернатый мерзавец не бесновался на всю округу, заставив проснувшуюся Ванду залаять в ответ, мол, заткнись, придурок!

В итоге в курятнике покой, а Ванда ушами прядет, прислушивается – и есть к чему. В прикатившейся вчера вместе с Назаром Ивановичем и его человеческой подругой будке на колесах что-то заскрипело, стукнуло и снова ожило. Не так, как ночью, но все же… подозрительно скребется. Ванда много часов эту будку сторожила, не отходила ни на шаг, мало ли, что потом из нее вылупится, но часы шли за часами и, вроде бы, в конце концов, усталостью сморило и будку, и Ванду. А вот теперь опять, спасибо Отто, фону.

На всякий случай Ванда поднялась с места и прошла по двору поближе, насколько хватало цепи. Предупреждающе зарычала – тоже не лишнее. В ответ на ее инициативу в будке вдруг что-то лязгнуло, и дверца распахнулась, явив собачьему взору заспанного, одетого только в шорты Назара с футболкой, заброшенной на плечо, и зубной щеткой во рту. От такого поворота Ванда притихла и присела – наблюдать. Назар же, вяло чистя зубы, прошел к машине, на которой приволочил сюда свою халупу, зачем-то раскрыл дверцу у водительского сиденья и по пояс нырнул в салон. Некоторое время ковырялся там, а затем вылез и, не вынимая изо рта щетки, встряхнул свою футболку и натянул ее на себя. Довольно неуклюже, но это тоже потому как сонный. Если бы Ванда была человеком, то в этом самом месте всенепременно приподняла бы бровь и саркастически произнесла бы: а вот нечего было полночи будку свою шатать, глядишь, выспался бы!

Но Ванда была всего лишь охотничьей собакой, таксой, потому пока молча следила за всем, что происходит.

Назар вынул бутылку воды из салона, отвинтил крышку, ополоснул рот от пасты и помыл щетку. Ливанул чуток воды себе на затылок – очевидно с целью проснуться. И после этого уже пободрее побежал к воротам – открывать.

Пока его не было, в дверном проеме показалась и девушка, которая приехала с ним. Та выглядела чуток получше, уже была умывшейся, причесанной, и с улыбкой потягивалась в лучах восходящего солнца. Потом она спрыгнула на землю и засеменила к машине, оглядываясь по сторонам, а навстречу ей уже мчался Назар, справившийся с замками.

Он сгреб ее всю в медвежье объятие так, что ее и не видно стало из-за его рук и головы. И быстро поцеловал в абсолютной тишине, которую блюли они оба – в отличие от непочтительного Бисмарка никого будить, кроме уже проснувшихся, не собирались.

Это Ванда констатировала даже по тому, как он ее ставил на землю, приложив палец к губам: тихо, мол, – а она в ответ энергично закивала и нырнула в машину, и Назар двинулся проверять, как прикреплена их будка, запирать ее, что-то там искать в багажнике.

Наконец и он сел за руль, завел авто и выкатил их диковинную конструкцию за ворота.

Ванда глядела им вслед, теперь уже контролируя, не войдет ли кто посторонний во двор, раз уж Назар оставил подворье нараспашку, но и тут он повел себя образцово-показательно, появившись снова через несколько минут и попрощавшись с ней лично.

– Ванда, Ванда… хорошая девочка, умница, – шепнул он, потрепав ее за холку. – Вернусь – пойдем с тобой на охоту, да? Сходим обязательно. И Миланку с собой возьмем.

За это он получил негромкое ворчание из собачьей утробы, тихо рассмеялся и снова ушел, на сей раз заперев за собой ворота, чтобы кто попало не бродил здесь, пока в егерском доме все спят.

17

 
В тебе теперь так много сторон
Которых я не понимал
Мне просто нужно спросить у тебя
Зачем ты настолько красива?
Зачем же мне эта куча странных вещей,
Которых я не понимал,
Которых я не открываю тебе,
Ведь все они смертельны
Для нас они смертельны
 

Он беззвучно повторял текст одними губами вслед за голосом, звучавшим из магнитолы. Одной рукой придерживал руль – гнать с прицепом больше семидесяти километров нереально, да и нельзя. Другой – обхватил ладонь Миланы, расслабленно поглаживая ее запястье большим пальцем. Она жмурилась на солнце и разве что не мурлыкала от удовольствия.

На заправке под Рудославом добыли кофе и бутерброды, которые она жевала с видом абсолютно счастливой в данный момент женщины. А он – сгреб все презервативы с витрины, демонстративно на ее глазах, заставив подавиться смехом. И понимал, что его тянет на мелкие хулиганства, вряд ли сознавая при этом, что ему будто снова шестнадцать лет, которые из его жизни оказались вычеркнутыми.

Ему хотелось удивлять ее, восхищать, быть крутым, как Шварценеггер, или как кто-то, кто мог бы ей понравиться. Период дерганья за косы закончился. Теперь пора распушить хвост, чего Назар в себе раньше не замечал.

И потому через полчаса пути вдруг снова затормозил, хитро взглянул на нее и провозгласил:

– На выход!

Милана повертела головой и удивленно проговорила:

– Как-то мало похоже на горы.

– Это типа первый привал. И первые достопримечательности. Пошли, бери камеру, – он кивнул на лес и, распахнув дверцу, выскочил на обочину.

Все еще ничего не понимая, она подхватила кофр с фотоаппаратом и вышла из машины, чтобы встретить его ладонь, протянутую к ней. А после он повел ее за собой по узкой тропинке, не видимой глазу с дороги, чтобы еще через несколько минут оказаться на неширокой грунтовке посреди леса. По этой дороге тоже долго идти не пришлось, потому что и следом – была еще одна тропа, то ли подзаросшая, то ли недотоптанная, и там уж пришлось добираться сквозь ветки густого кустарника, иногда выше их ростом.

А потом они вдруг оказались посреди огромной опушки, лысой и пустой, песчаной, изрытой канавами, засыпанными только местами. И эти рытвины казались настоящими шрамами в теле земли, едва-едва начинавшими затягиваться – сорной травой и совсем мелкими, невысокими, редкими-редкими сосновыми деревцами.

– Знакомься, мой первый пятак! – объявил Назар, будто бы это место было его личным полем битвы.

Медленно переступая на одном месте, она повернулась вокруг себя и, взглянув на Назара, пожала плечами:

– Ты ведь знаешь, что я нифига в этом не понимаю.

– Тогда давай начнем с самого начала. Как думаешь, где ты сейчас находишься на самом деле?

– В лесу.

– На острове! Сорок миллионов лет назад здесь был самый настоящий остров, который омывало водами со всех сторон. Конкретно неподалеку отсюда находилось море, которое сейчас затопило бы Польшу и Беларусь. И именно тогда его волны выбрасывали на берег камни, которые образовывались, когда смолы древнейших хвойных деревьев попадали в воду. Потом тектонические плиты двигались, климат менялся, отступали океаны, а на поверхность проступало их дно. Земля меняла свое лицо, а эти камни – остались здесь, прямо под твоими ногами, на этом острове. Как думаешь, что было потом?

– Тут вырос лес, – продолжила гнуть свое Милана. Выбрала местечко, густо заросшее травой, уселась, поджав по-турецки ноги, и подняла к Назару лицо. Он навис над ней, широко улыбнулся, оттолкнулся от земли и отпрыгнул на соседнюю полоску почвы между двумя каналами. А после заговорил:

– До этого леса тоже еще дожить. Миллионы лет, Миланка! Всего три миллиона из них прошло с появления предков человека. И они, в отличие от камней, были совсем непохожими на нас, современных. И уж тем более, не походили на тех, что первыми придумали объяснение тому, откуда этот камень взялся. Первыми были греки. Они придумали легенду, согласно которой однажды сын бога солнца Феба – Фаэтон уговорил отца, чтобы тот разрешил ему прокатиться на солнечной колеснице по небу и не справился с управлением огненными строптивыми конями, а солнце прокатилось слишком близко к земле, сжигая все на своем пути и превращая цветущие сады в пустыню. В это вмешался Зевс и убил молнией Фаэтона, сбросив его с колесницы в реку. Его мать и сестры с тех пор вечно плакали в эту самую реку, а их слезы, касаясь воды, превращались в камни и неслись потоками в море. И поэтому янтарь до сих пор находят только на морских берегах. И, по сути, они были не так далеки от истины, если считать леса плачущими женщинами. А их слезы хоть немного похожи на это!

Назар снова перепрыгнул назад, к ней, и вынул из кармана ключи, к которым вместо брелока был прикреплен довольно крупный кусок янтаря с зеленоватым оттенком.

– Это первый камень, который я нашел. Вот так он выглядел, лежал почти на поверхности. На этом самом месте, мы здесь на привале были с классом, когда в поход ходили, а я нашел. Он очень редкий, зеленый янтарь – вообще редкость. Он… теплый, он горит, он живой, как солнце. Гляди.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Как завороженная, Милана протянула руку и сжала в ладони камень. Новые, неожиданные впечатления пьянили. За ними наступала жажда, которая раздваивала ее сознание. Словно девчонка из младшей школы она заслушивалась историями Назара. Но на смену ей приходила женщина, сходившая с ума от звука его голоса, который она теперь знала разным. Рассказывающим, шепчущим, требующим, рвано вырывающимся из его горла.

– И когда здесь вырос лес? – удерживая себя на границе любопытства, спросила Милана, рассматривая зеленоватый самородок.

– Такой как сейчас – недавно совсем. Под влиянием человека он совершенно изменился даже за последние пару сотен лет. А минералы – они времен второго палеогенового периода, эоцена. Первичное происхождение янтаря пространственно и генетически связано с угольными месторождениями. И образовывались они там, где росли леса. Вот в этом янтаре – высокое содержание глауконита, значит, он зародился в каком-то глубоком заливе, защищенном от действия ветра. Порода, в которой он найден – зеленовато-голубая и называется «голубая земля». Она и дала камню этот цвет. На самом деле, такой очень мало где встречается. Я вот… нашел. Мне четырнадцать было. Потом мы сюда вернулись с пацанами, стали искать еще. Нашли несколько небольших камней, но обычных и не таких качественных, а когда в итоге здесь дядя Стах самую малость копнул, оказалось, что здесь богатое месторождение. Даже почти килограммовые были. Вообще в те времена янтарь еще можно было прямо на земле, в верхних пластах найти. А в последние годы – надо делать вот такие канавы и под сильным напором воды выталкивать. Но получается, что этот пятак именно я нашел. Потом еще несколько было, но этот – на всю жизнь запомнил, все здесь знаю.

– А все остальное… ты откуда столько знаешь? – спросила Милана, когда он замолчал.

– Читал когда-то, в школе увлекался геологией, минералогией, всей этой ерундой про породы… – Назар присел возле нее, коснувшись бедром бедра, и усмехнулся с какой-то иронией: – Даже мечтал стать геологом, знаешь, классическим таким, как в кино. Отправляться в экспедиции с рюкзаком, находить новые месторождения… Романтика. Но у нас земля богатая, здесь чего только нет, даже нефть. Только глубоко очень, из верхних слоев все выкачали тоже. А ниже – нужно оборудование дорогое, чтобы бурить. Миллионы долларов. Типа вдруг не окупится, а деньги уже потратят. Нужны инвесторы, наши в такое не лезут, а я тебе говорю – нефть здесь точно есть. Но видишь, проще изрыть каналами почву, янтарь ближе к поверхности.

– Почему передумал?

Назар на мгновение задумался и, словно бы чему-то смутившись, опустил голову.

– Да не то чтобы передумал. Просто не сложилось. Нужно было в Левандов ехать или в Кловск поступать, а у меня тогда мать заболела сильно, в больницу попала, потому даже мыслей не было. Дядя Стах предложил у него поработать, я и согласился. А когда мать отпустило, то меня уже в армию загребли. Ну и дальше уже по накатанной. В общем… не судьба, наверное.

– Будто тебе сто лет! – фыркнула Милана, повернув к нему голову, и устроила ладонь у него на локте. – В судьбу верить – это… малодушно, наверное. Во всяком случае, точно для стариков, у которых нифига не вышло.

– Когда первые деньги зарабатываешь, то уже как-то и не до учебы, не очень понимаешь, нафига она.

– Чтобы в экспедиции с рюкзаком ходить, – рассмеялась Милана.

– Сейчас так не ходят.

– А как ходят? Без рюкзаков?

– Без романтики.

– Можно я не буду спрашивать, без какой? – она рассмеялась еще звонче, отчего с дерева взмыла вверх птица. Он проводил ту взглядом и улыбнулся. Потом обхватил Милану за плечи и притянул к себе, горячо шепнув:

– Тебе все можно.

– Тогда сейчас начнем делать фотоотчет, – быстро поцеловав Назара в губы, она подхватилась на ноги, вынула из чехла камеру и принялась шустро делать снимки. Назар, поляна, небо. Все было новым, необычным, словно из другой, неизвестной ей жизни.

Назар почему-то смущался, когда она начинала фотографировать его, но не возражал, только бухтел что-то, мол, хватит, давай лучше я тебя. А потом поймал ее в объятия, когда она взобралась на пенек в поисках ракурса, покружил немного и выдал:

– А о чем ты мечтаешь?

– А я не мечтаю, – деловито заявила она, обняв Назара за шею. – У меня есть цель. Я буду моделью. Я же красивая?

– Ты потрясающая, – охрипшим голосом согласился он. – Это типа в рекламе сниматься будешь?

– Ага. Ну я давно снимаюсь. Вообще, это была сначала мамина идея, – теперь уже Милана принялась рассказывать, хотя это было и вполовину не так увлекательно, как у Назара. – Я маленькая еще была, но мне сразу понравилось. Она меня по конкурсам разным возила, я даже побеждала несколько раз. Папа потом друзьям хвастался.

– Гордился?

– Тогда, наверное, да, – она хмыкнула. – А теперь, кажется, не будет доволен, пока не сделает из меня министра юстиции. В университет он мои доки сам отволок. Я вообще-то на актерское мастерство собиралась. Так он все связи подключил, чтобы в институте со мной даже не разговаривали.

– Не хочешь министром? – улыбнулся в ответ Назар и поставил ее на землю, заглянув в глаза.

– Не-а, – решительно мотнула она головой и вручила ему камеру. – Твоя очередь.

– Моя очередь что?

– Меня фотографировать.

– Ну тогда… – Назар забрал фотоаппарат из ее рук и улыбнулся, как змий-искуситель, – тогда представь себе, что я настоящий фотограф, и побудь настоящей моделью, м-м?

– Да легко! – в тон ему ответила Милана и принялась позировать с полным знанием дела. Он же первое время пытался соответствовать своим представлениям, дурашливо командуя, куда ей встать и как ей повернуться, а потом его паузы между командами становились все дольше, словно бы он засматривался в объектив на нее и не мог оторваться. Потому что в камере она была… прекрасна. И заводила до дрожи в пальцах, до сухости в горле, до дергающегося в шортах члена. И подходил все ближе, все крупнее ловил ее улыбку, до тех пор, пока не поймал только губы, подбородок, шею, плечо и часть груди, выступавшей в вырезе, когда она повернула лицо к нему вполоборота. А потом его загорелые пальцы легли на голую кожу возле линии декольте, у самой кромки топа. Он последний раз щелкнул затвором.

И, оторвавшись от камеры, поднял на нее абсолютно пьяный, дурной взгляд.

– Ну ты напросилась, Миланка, – таким же пьяным и дурным голосом сказал он.

– Я старалась, – шепнула она в ответ.

– Пиздец как хочу тебя.

– Первобытный ты человек! – взвизгнула Милана и, отпрыгнув от него, припустила к машине.

Ноги у нее, конечно, были длинные, как у гривистой волчицы, но местности лесной она не знала, да и Назар бегал быстро, а когда настиг ее в несколько скачков, то мир закружил-закружил-закружил ее, меняя местами землю и небо. И теперь над головой – зелень травы, которой едва не достают волосы, а ноги, болтаясь в воздухе – ближе к облакам, синеве и солнцу. Правда она сама при этом – за пояс перекинута через мужское плечо, а ее поясницу крепко фиксирует его ладонь.

– И куда это мы собрались? Я тебе еще наших литовских и польских предков легенду не рассказал. Про Перкунаса и Юрате! – заявил Назар, прикусив ее оголившийся от брыканий бок.

Не оставаясь в долгу, она затарабанила кулачками по его животу и выкрикнула:

– Не хочу твоих предков!

– Это наши общие славянские предки! Перкунас – это практически Перун! В кого ты у меня темная такая?

– В мадьярскую бабку!

– Ничего, из них людей сделали и из тебя получится! – расхохотался он, встряхнул ее как обезьянку или котика, потому как сил ее против его было явно не больше, и добавил: – Не дерись!

– Буду! – замолотила она еще сильнее.

– Я же отыграюсь.

– Ты обижаешь слабых? – выдохнула она и перестала брыкаться, замерев на его плече.

– Нифига ты не слабая. И я в жизни тебя не обижу, понятно?

– Поставь меня, пожалуйста, на землю, – негромко попросила Милана.

И ее просьбу он выполнил тут же и беспрекословно. И замер лицом к лицу с ней, слыша ее дыхание на своей коже.

– Ты делаешь меня слабой, – произнесла она, обняла Назара за талию и ткнулась горячими губами в его шею. По его спине прошла крупная дрожь от ее прикосновения. И он знал, что от его прикосновений точно так же дрожит и она. И сердца их колотились тоже одинаково.

– Это не слабость, – прошептал Назар. – Слабость – это что-то другое.

– Что бы это ни было – мне это нравится.

– Если мы сейчас не поедем дальше, то я тебя тут на траве разложу, до ночи никуда не доберемся.