Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"

Автор книги: Марина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

27

– Они говорили, что от Балаша, – проговорил Назар, охрипший от усталости и невозможности нормально вздохнуть. Спиной чувствовал мягкую кожу дивана и пытался сконцентрироваться на чем-то еще, кроме боли. Да, на том, что спине наконец-то стало хоть немного удобно и что сонный, разбуженный под утро дядя Стах протягивает ему стакан коньяку. Видимо, чтобы пришел в себя, но Назар мотнул головой, отказываясь, и отвел дядькину руку в сторону.

– Ты слышал про такого? – спросил он. – Это новый прокурор? Откуда он взялся?

– Ну он же не прыщ, чтобы самому вскочить, – пожал плечами Стах, устраиваясь за своим столом, плеснул коньяка себе, сделал глоток и поморщился. – Прислали.

– Слишком борзо он заходит для просто присланного, дядь Стах. Они там уже все переделили, людей агитируют хуже, чем депутаты на выборах, блин.

– И что же такое они им обещают?

– Бабки, крышу, как обычно. Больше играют на наших косяках, утопить пытаются. Классика.

– Ясно, – кивнул Стах, – ясно. Ну а ты что?

– Пытался говорить. Дядь Стах… блин… – Назар поморщился и поменял положение на диване, опершись локтем на быльце, – … да бесполезно там говорить, они, вон, рабочего нашего подстрелили, я же объяснял тебе. Похер им методы, там не факт, что человек выживет.

– То есть не договорились… – Шамрай устало потер лицо, прогоняя наваливающийся сон. – Огнестрел – это хреново. С ментами сам говорил?

– Да, врачиха вызвала в больницу… Ковальчук приезжал, допрашивал.

– Под протокол?

– Ну да. Наверное, мне правда повезло, что Лукаш был. Не жестил хоть.

– Зато принципиальный слишком… Но такое обычно до поры, до времени, – пробормотал под нос Стах и словно наконец проснулся. Вскинул голову, уперся взглядом в уставшее лицо Назара и, впечатывая в него каждое слово, заговорил: – Значит так. Сиди пока дома, не высовывайся. Отдыхай и приводи себя в порядок. С остальным я разберусь сам. Если ты отсвечивать не будешь – мне проще будет раскидаться.

– Хорошо. А если меня вызывать будут? Я наплел, что в лесу его нашел… типа на охоте был, а там копальня. Ну, видать, копачи между собой не разобрались. Хрен, конечно, Лукаш поверил…

– Ты подписку давал? Нет. Ну и расскажем всем, что ты в Кловск к невесте укатил. А семье подстреленного денег подкинуть, чтобы было на что лечиться. И чтобы не вякали.

– Так не я ж стрелял, дядь Стах. Мне чего бояться? Я же просто всех прикрыть хотел…

– А чтобы чего лишнего случайно не сболтнуть.

– Ага, болтун известный, – с какой-то горькой иронией усмехнулся Назар дядьке. – Матери не говори ничего, ладно? Она нервничать будет, нафига это. А лучше ушли ее куда-то… с ее благотворительностью.

– Хорошо, – согласился Шамрай, – что-нибудь придумаю.

Назар кивнул и тяжело поднялся. Разговор можно было считать оконченным. Несколько секунд он стоял, глядя на Стаха. И молчал. То ли спросить хотел, то ли сказать. Даже шаг сделал к двери, чтобы в итоге остановиться и, с трудом разлепив губы, проговорить:

– Дядь Стах, спасибо тебе. Я знаю, мы с мамой хозяйство хлопотное… и знаю, что мы никогда не заменим… Но, дядь Стах, обузой я тоже быть никогда не хотел. И я все для тебя сделаю, ты же знаешь?

Шамрай на мгновение вскинул голову и замер, прожигающим взглядом меря племянника, будто вот-вот пошлет к черту или грохнет его прямо здесь. Не выдержав этого взгляда, Назар опустил глаза. Сам понимал, что забрел на территорию, на которую никто никогда не ступал. Не смели в доме лишний раз вспоминать про Митю. Напоминать про Митю. А теперь… слишком больно – так побило, так оглушило, что не смолчать. И да, черт подери, он хотел, ему нужно, необходимо было слышать, что он тоже важен. Хоть немного. Хоть самую малость. Только, видать, не судьба. Он уже почти развернулся, чтобы уйти, как вдруг Стах подал голос. И спокойно, чересчур спокойно для выражения его глаз мгновением ранее, проговорил:

– Ты не обуза, Назар. Ты часть моей семьи, а в семье про обузу не говорят. Потому мы и будем всегда и все делать друг для друга. Иди отдыхай. Вид у тебя, конечно…

Назар крупно вздрогнул и, выдохнув, измученно улыбнулся. Измученно, но как-то по-настоящему. Не с радостью, а почти с облегчением.

Потом он вернулся в их с матерью дом. Та, к счастью, крепко спала и не проснулась. Наверное, куда лучше было бы сейчас уехать к бабе Мотре, но Наз не смог. Есть пределы человеческой выдержки, и он своих достиг. Состояние было отвратительное. И он сам отдавал себе отчет, что попросту никуда дальше своей комнаты в усадьбе не доберется.

Дома он отыскал какой-то еды, с трудом протолкнул ее в себя, потому как и жевал с трудом, прикладывая неимоверные усилия. После нашел материно обезболивающее, которое она пила от зубной боли. Растворил порошок в воде, заглотил, морщась от мерзковатого привкуса. И уполз к себе, чтобы забыться сном, сквозь который слышал, как в комнату входила мама, видимо, уже утром, когда проснулась. Она недолго постояла над кроватью, наверное, глядя на него, а он хотел, чтобы ушла. Через какое-то время дверь снова скрипнула, и Назар опять провалился в сон, теперь более глубокий, но все же болезненный – даже сквозь него он чувствовал, что поднимается жар, но все еще сопротивлялся необходимости встать, чтобы не попадаться на глаза Ляне. После были негромкие голоса, раздававшиеся внизу – черт его знает, кто с кем там болтал. И еще рев машин иногда оглашал двор усадьбы. Потом его отключило вовсе. И, наверное, надолго. А проснулся, объятый жжением в грудной клетке. Впрочем, лоб его тоже пылал, тут к бабке не ходи. Да и он пока что не ходок. И судя по тому, как в комнату падал свет – времени было сильно после обеда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍В доме – тишина.

И только в груди – бу-бум, бу-бум, бу-бум – удары сердца, которое бесновалось, как если бы в вены вкололи дозу адреналина.

Теперь он все-таки выполз. Нужно было принять снова обезболивающего и жаропонижающего. К врачу идти по-прежнему не считал возможным, потому что иначе возникнут вопросы. Наверное, если попросить Стаха, то тот привезет какого-то айболита, который пролечит и промолчит, но Назар сцепил зубы и терпел. Подумаешь, ребро какое-то. Синева, между тем, разливалась знатная. Ее он изучал несколько секунд в ванной, задрав футболку перед зеркалом, когда зашел лицо сполоснуть.

Оттуда добрался до кухни и выдохнул. Ляна на столе оставила записку. Сообщала об отъезде на пару дней в Левандов. Какой-то благотворительный концерт с аукционом. Высококультурный бред, которым мог озадачить только Шамрай-старший. Мысленно послав хвалу небесам и любимому дядюшке, Назар в очередной раз сунулся в аптечку. Влив в себя снова лекарства и раздобыв несколько бутербродов с чашкой чаю, уже наверх, в свою комнату, не пошел, устроился в гостиной, на диване. Врубил телевизор и ждал, когда начнет отпускать – должно же подействовать.

И снова задремал, уже под болтовню дневных новостей. А когда его разбудили, то в комнате стало совсем темно, и единственный свет – лился с экрана телевизора, где мелькали фигуры и лица людей. Какой-то сериал крутили, что ли. В телевизоре сериал, а в ушах – звонок. В дверь звонок. В дверь, которая редко бывала заперта, черт подери. В усадьбе им от кого запираться? И это значило только то, что ему снова придется подниматься с чертового дивана!

Потому, когда он открывал дверь и узрел на пороге застывшего визитера, то, едва сдерживая раздражение, рявкнул:

– Ну и нахрена трезвонить? Знаешь же, что открыто!

28

– Не крути головой. Вот так поверни, ага… – прядь натянулась в пальцах, перед глазами блеснули ножницы, Олекса пытливо глянул на нее и еще раз уточнил: – Ты уверена? Может, больше оставить, а? Это ж целых пять сантиметров.

– Отрастут, – буркнула Милана, безрадостно глядя на себя в зеркало.

– Да я понимаю, что отрастут. Так я режу? Нет?

– Фигней ты страдаешь. Режь уже! – велела она.

– Чик! – хмыкнул Олекса и щелкнул ножницами, снимая длину с пряди. Прошелся расческой, примерился и щелкнул снова. После уже не жалел, работа заспорилась, он только выкрикнул куда-то в глубину зала: – Наталь, будешь варить кофе, на меня черный. Детка, будешь?

– Не-а, – мотнула она головой. – Без сахара он противный, а от сладкого мутит.

– Ого, чего-то ты совсем уже, подруга! А с молоком там, со сливками – не? Диета?

– Слушай, ну не хочу я кофе, а? Нельзя?

– Можно, можно, только башкой не дергай! – возмутился Олекса. – Держи ровно, смотри на себя в зеркало и вдыхай воздух. Ты красивая. Офигенно красивая. Умиротворяйся, давай! Что уже случилось?

– Да ничего не случилось, – фыркнула она. – Устала. Днем съемки, ночью конспекты. Иногда наоборот.

Олекса легко пожал плечами, забрал несколько прядок у лба, поднял их вверх и задумчиво спросил:

– А челку херакнуть не хочешь?

– Ага, и виски побрить! – теперь уже возмущенно брякнула Милана. – Ну ты думай, когда что-то предлагаешь.

– Предлагаю поговорить о твоем дикаре.

– Цивилизованный выискался.

– Да, цивилизованный. И ты это знаешь, детка. А я знаю, что ты уже несколько дней про него ни слова. И щебетать на своем дурацком непонятном влюбленном языке перестала.

– Нечего говорить, вот и ни слова, – пожала она плечами.

– Не понял.

– Ну вот нечего. Мы поссорились немножко. Сначала я обижалась, а теперь он не звонит.

Краткосрочное зависание всего Олексы полностью и отдельно – ножниц перед Миланкиным носом сменилось старательно выводимым присвистыванием. После чего ее друг выпрямился во весь свой не самый большой рост, расправил широкие плечи, отчего сделался еще плотнее, чем был, и поскреб густую, отливающую рыжинкой бороду. И для правильного понимания услышанного резюмировал:

– То-то я смотрю, тебе теперь в любое время дозвониться можно. И что так?

– Не сошлись во мнении про мою фотосессию. Ту, в журнале, – объяснила она. – Звонил, шумел. В общем, фигня какая-то вышла.

– Фигня, – повторил за ней Олекса и уточнил: – Еще жениться не успел, а уже собственника из себя строит?

– Он не строит, – вздохнула Милана, – он и есть собственник. Что, в общем-то, совсем не удивительно при его маман, да и при всем остальном. Там для девчонок, наверное, предел счастья – оказаться, наконец, на поводке. И пофигу, рецепты булочек они коллекционируют или по клубам зажигают.

– Ну круто, что ты это понимаешь все-таки. Я уже думал, что не… со всей этой твоей любовью. Еще бы выводы правильные делала – вообще бы зашибись.

– Это ты сейчас про что?

– Про то. Ты рвешься на поводок?

– Ну при чем здесь поводок! – возмутилась Милана.

– Ты умная девочка и сама понимаешь, что если твой дикарь вырос там, где он вырос, то и отношения с тобой воспринимает как поводок, в который ты радостно впряглась. Он другого же не видел, походу.

– Ты тоже считаешь, что он мне не подходит? – спросила она, сердито глядя в зеркало на Олексу.

– Не знаю. Правда не знаю! – развел руками тот. – Я вижу, как к нему относишься ты, и совсем не понимаю, как он к тебе. Ты столько времени одна в Кловске торчишь. Кукуешь в своей квартире и его ждешь. А он и носа не кажет. Это как, детка? Отпустил, ни разу не приехал, зато скандалы дебильные по телефону устраивает, что ты потом как в воду опущенная ходишь, но еще и его оправдывать пытаешься. Чем? Мамочкой его? Воспитанием? Селом? Мужик – он либо мужик, либо нет. Вот я его пока мужиком не вижу.

– Я не знаю, почему он не приезжает, – уныло пробормотала Милана. – Говорит, что занят. Но он и правда там впахивает, на рудниках своих. Ну вот нравятся ему его камни!

– Поближе нигде камней не нашлось? Ты у меня брульянт, например, – не менее уныло хохотнул Олекса и взлохматил ее макушку. – А может, мы тебе кончики рваные сделаем?

– Если ты собрался участвовать в каком-то конкурсе, то я не подписываюсь, – тряхнула головой Милана. – У меня еще пара активных съемок.

– Я думаю, как оживить унылость на твоей мордахе. Милан, ну вот нахрена тебе мужчина, который не делает тебя счастливой, а?

– Много ты в счастье моем понимаешь, – усмехнулась она.

– Я видел тебя последнее время с Олегом. И вижу сейчас.

– Так похоже?

– Ну, Олег тоже собственник. Просто по другим причинам. Но скажи честно, тебе оно надо – заниматься перевоспитанием взрослого, сформировавшегося человека?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Да не собираюсь я его перевоспитывать, – проговорила Милана. – Как ты не понимаешь? Ну вот давай тебя перевоспитаем. Это же уже не ты будешь тогда.

– Хорошо. А вот такому, как есть, срывающемуся по пустякам, еще и по телефону, ты ему доверяешь?

– Не порти мне настроение! – обиженно сказала она. – Я ему доверяю, понял?

– Настроение у тебя и без меня испорченное. И ты – влюблена. А я, слава богу, могу позволить себе недоверие к неизвестному мне человеку. К тому же, кажется, придурку редкому. Сколько вы в молчанку с ним играть будете?

– А вот нисколько! – Милана фыркнула и потянулась за телефоном, который по привычке торчал в заднем кармане джинсов. – Сейчас возьму и позвоню.

– А поехать к нему слабо? Сюрпризом?

– Нафига?

Олекса удивленно вскинул брови, отбросил на столик ножницы с гребнем, повернул ее кресло так, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. И принялся перечислять, загибая пальцы:

– Во-первых, ты измаялась уже вся, а решать конфликты лучше при личной встрече. Во-вторых, надо показать ему пример правильного поведения. В-третьих, ты соскучилась, и если он идиот – то кто-то должен быть умным… Ну и в-четвертых, я тебя подстриг, сейчас уложу, когда еще ехать, если не сегодня?

– Ну а если он не дома, – с сомнением в голосе возразила она. – Надо позвонить все равно.

– Блин, Милана! Ты сама говорила, что там куча народу и слуг. Не пустят тебя, что ли? Подождешь на месте. Явится, поговорите. При хорошем раскладе – он обрадуется. А какой еще может быть расклад, кроме хорошего, а?

– Он иногда на границу уезжает, – гнула свое Милана. – Мне там жить?

– И долгие у него такие поездки?

– Не сильно, конечно. Но я не испытываю огромного желания гостить ни у его матери, ни у Стаха.

– Там гостиниц нет?

– Вроде, есть, не помню… – она пожала плечами и, оттолкнувшись ногами от пола, развернулась обратно лицом к зеркалу.

Олекса закусил губу, пожевал чуть бороду, наблюдая за ней, сунул лапу в карман и вытащил оттуда ключницу, после чего положил ее перед ней на столик.

– Ну вот и харе придумывать отмазки, детка. И выпендриваться тоже. Бери мою машину и дуй в свой дурацкий Рудослав, раз вляпалась, забирай своего дикаря и вези сюда. Буду из него человека делать.

Милана удивленно воззрилась на ключ, а потом быстро вскинула глаза на Олексу. Он ухмыльнулся. Нетерпение, вспышкой пронесшееся в Миланкином взгляде, которое она обязательно отрицала бы, если бы он посмел о нем заявить, было сродни одновременно и азарту, и предвкушению. А стало быть, радости. Замуж она собралась. Всерьез. И это, походу, охренеть как важно для нее. Кто бы подумать мог.

– Он и без тебя – нормальный человек, – фыркнула Милана. – Но будет классно, если вы подружитесь, иначе мне хоть разорвись.

– Ревнует? – хмыкнул Олекса.

– По-моему, это ты ревнуешь! – хохотнула она и суетливо дернула головой. – Ну ты закончил, а?

– Ага, увидит тебя – помрет от любви, если заметит кончики, – он снова хмыкнул, отступил на шаг от кресла и поднял вверх руки в сдающемся жесте.

Спустя час с небольшим, все же кинув в сумку самое необходимое на случай вынужденной ночевки и успешно преодолев столичные пробки, она направлялась на запад под занудное бухтение голоса в навигаторе. Старалась не гнать. В прошлом году уже имела неосторожность разбить папин подарок. Неслась к подруге на дачу, где та устраивала вечеринку. Машину повело на небольшом участке, с которого, как оказалось, не сошел лед. Ей повезло, пострадали только автомобиль и ограждение. Сама Милана отделалась легким испугом, и еще она осталась без машины. Отец и слышать не хотел о том, чтобы она снова оказалась за рулем, пока он не убедится, что его непутевая дочь «наконец повзрослела и взялась за ум».

Остановившись примерно на середине пути выпить кофе на заправке, Милана отчаянно боролась с желанием набрать Назара. Сдержалась. Придумала сама себе, что если он позвонит сам – ну ведь может же, почему нет – тогда она ему скажет. А иначе – пусть и правда будет сюрприз. И вообще, как она сама не додумалась. Сидела, ждала. Надо было давно поехать – поговорить, убедить. Не хочет она быть без него, не может. И ему бы всякий вздор в голову не приходил. Потому что, черт возьми, она тоже там с ума сходит, пока он торчит в своем лесу.

Чем ближе она подъезжала к Рудославу, тем лучше понимала, что их глупой ссоры не произошло бы, если бы они были рядом, вместе. Он бы не наговорил ей обидных слов, и она бы смогла ему объяснить, что съемки, показы, журналы, люди, которые ее окружают – всего лишь работа и ничего кроме работы. И, черт возьми, эта работа приносит хорошие деньги, которые им очень нужны.

Когда Милана, наконец, добралась до Рудослава, тот встретил ее унылыми, почти безлюдными улицами и грязью вдоль обочин после недавнего дождя. Серый, промозглый воздух ложился моросью на лобовое стекло, искажая линии зданий. Она поежилась и крепко вцепилась в руль, неожиданно осознав, что еще несколько минут – и они встретятся с Назаром, спустя столько бесконечных, дурацких дней и бездарно потраченных вечеров.

Больше не оглядываясь по сторонам, Милана быстро проскочила городок, преодолела расстояние до поместья Шамрая и остановилась у ворот, имея удовольствие лицезреть вытянувшееся от удивления лицо охранника, появившегося в калитке, когда он увидел, кого именно принесло в гости. Узнав от него, кроме прочего, что Назар дома, Милана въехала, наконец, сквозь распахнувшиеся ворота, неподалеку от которых и припарковала машину.

Спешно прошагав по влажным камням дорожки, ведущей к дому Назара, Милана взбежала по ступенькам крыльца, занесла руку, чтобы постучать, и вдруг вспомнила, как однажды, сейчас и не вспомнить по какому поводу, Назар рассказал ей, что они почти никогда не запирают дверь.

«Как в деревне», – хмыкнула тогда Милана.

Опустив руку, она нажала на ручку, услышала мягкий щелчок язычка, и дверь подалась.

«Сюрприз», – улыбнулась она, скользнула в полумрак прихожей и замерла, услышав негромкий голос… девичий, кроткий, теплый, будто мурчащий котенок.

– Назарчик, – доносилось до нее, – Назарчик, миленький, ну погляди, здесь уже все видно, я специально попросила снимок, чтобы тебе показать. Вот головка, вот ручки… смотри, как сложены. На пальчиках ноготки растут, я читала. А врач сказал, что он уже даже глазки открывать и закрывать может, а когда свет попадает на живот, то… – дальше стало не разобрать, сделалось совсем тихо, будто говорившая девушка перешла на шепот и в ее речи зависла пауза, а после с новой силой дом наполнился словами: – … скоро начнет голос запоминать. Ну, мой. Я стараюсь ему говорить почаще, как его люблю, чтобы он знал, что мы его ждем. Вот только пол узнать не получилось пока. Закрывается, сразу видно, что характером в нашего папу. Ну, взгляни, пожалуйста, Назарчик. Это же такое чудо, любимый мой!

Последнее слово вышло каким-то захлебывающимся, почти отчаянным, и все-таки очень нежным. И если бы Милана все еще испытывала какие-то сомнения о том, кому принадлежит этот голос, то через мгновение они были бы развеяны коротким, знакомым до боли, до рези у сердца голосом Кречета, сейчас сдавленным и тихим:

– Аня… Ань, не плачь.

«Сюрприз!» – взорвалось в голове у Миланы одновременно с тошнотой, подкатившей к горлу. Сквозь появившийся шум в ушах до нее долетел скрип отодвинутого стула, и она метнулась из дома. Еще не хватало, чтобы они ее здесь застукали вот так… прокравшейся без спроса, подслушивающей. Осталось только начать подсматривать! Но как же хотелось не видеть, не слышать, не быть. И поскорее убраться из этого чертового поместья. Прочь! От них от всех. Сбегая с крыльца, она чувствовала отчаянное отвращение к себе, примчавшейся как последняя дура к тому, кто не сильно-то и беспокоится ее отсутствием. И все его претензии – лишь повод для ссоры, когда надоело придумывать отговорки на все ее просьбы поскорее приехать. Наваливалась слабость, в ушах шумело все сильнее, сердце болезненно колотилось о ребра, и ей казалось, что она бежит по дорожке, которую совсем не различала, бесконечно долго.

Милана сделала резкий, глубокий вдох, и ее накрыла темнота.

Следующим, что почувствовала, было ощущение парения. Не земли, а воздуха, будто зависла в нем, и ноги до тверди не достают, опереться не на что. Вот только никакой это не полет. Совсем не полет. Держат. Крепко, вздохнуть не дают, но запах парфюма – дорогой и сильный, очень мужской – все равно отвратительно щекочет ноздри.

– Боже, Милана… что ты… – донеслось до нее, как сквозь стену, за которой ей, к сожалению, полностью не спрятаться. До конца – не спрятаться. Но хотя бы сейчас – немножечко глуше.

Накатившее отхлынуло.

Она потерла лоб, возвращаясь в сознание, и досадливо поморщилась.

– Не знаю… – пробормотала Милана, не представляя, куда деться от участливого взгляда Стаха. – Голова закружилась.

Ее голос был совсем слабый, негромкий. Да и Шамрай, ошалело ощупывавший ее глазами, словно бы и не услышал ничего. Только настойчивее стал. Сейчас он держал ее на руках, и это потому она не чувствовала земли под ногами. Как и когда поймал – не понимала. Наверное, когда падала, когда бежала. Откуда взялся – тоже. Не было же его здесь минуту назад. Увидел ее и вышел? Судя по тому, что одет он был сейчас отнюдь не в пальто и не в куртку, а лишь в темную кофту, недостаточно теплую для глубокой осени – так и было. Выскочил во двор как был лишь ради того, чтобы поймать ее падающей.

Сейчас он прижал ее к себе еще крепче и хрипло проговорил:

– Ты откуда? Что случилось? Ты у Назара была?

– Гуляла я, – слабо дернулась она, – и домой хочу.

– Какое «домой»! Ты бледная, господи… Ты как себя чувствуешь?

– Умопомрачительно, – хмыкнула она.

Стах поджал губы, а после зачем-то оглянулся за спину. То ли на дом, то ли на тропинку, ведшую к дому сестры. Потом вернулся обеспокоенным взглядом к ней и тоже почему-то сейчас показался ей бледным и взъерошенным.

– Тебе к врачу нужно, ты сознание потеряла, – заявил он совершенно безапелляционным тоном.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Теперь я его нашла, – отозвалась она и снова трепыхнулась. – Спасибо вам, что помогли, но я и правда хочу домой, а не в больницу. Уже все прошло.

– Нет, Милана. Это невозможно. На чем ты поедешь и как? Либо останешься здесь, по крайней мере до утра, либо к врачу. Если с тобой что-то случится, что я Саше скажу?

От перспективы оказаться в доме Стаха, еще и по соседству с Назаром и… Аней? у Миланы снова голова пошла кругом. Она мрачно кивнула и вздохнула:

– Хорошо, давайте к врачу. У ворот моя машина и я вполне могу дойти до нее самостоятельно, мне правда лучше.

Стах своими пронзительными в это мгновение глазами словно бы прочитывал все, что бушевало внутри нее, и даже не скрывал этого. Мерзко. Все это чертово семейство – мерзкое. Где уж ей было знать, что он и сам порядком перетрусил несколькими минутами раньше. О приезде Миланы Шамраю доложил охранник. И к кому именно она приехала – сообразил слишком быстро и слишком четко. Оттого и скрутило. Помешать встрече женщины, которую он отчаянно любил, и собственного племянника Стах не мог никак. И все усилия последних недель – насмарку. Наверное, потому и выскочил во двор, бросившись к Лянкиному дому, не имея ни плана, ни малейшей идеи, что делать дальше. Потому что если они поговорят… если только поговорят! Зря он что ли столько времени удерживал Назара в Рудославе? То и к черту все. Абсолютно конченая привычка держать все под контролем, включая собственный крах, толкала его шаг за шагом вперед, пока он не увидел убегающую фигуру Миланы. Убегающую прочь, к воротам, на выход. Его же шаги напротив все замедлялись, потому что гнаться за ней он не мог, не выдав себя с головой. Что случилось? Что случилось в этой чертовой Лянкиной халупе, которую лучше бы снес давно?! Они виделись? Поговорили? Поссорились? Почему она удирает? Почему Назар не бежит за ней? Не бежит же? Шамрай дернулся было обратно, чтобы увидеть племянника, но того не было. Не было, мать его ети!

Только вот сама Милана на полпути до ворот вдруг остановилась. Почти остановилась, нетвердой поступью продолжая идти вперед. Ее качало и мотало до тех пор, пока не начала оседать, и тут Шамрай превратился в ветер. В порыв ветра, в секунду оказавшийся рядом и подхвативший ее невесомое тело.

Как же он испугался тогда. Как же он, черт подери, испугался, увидев ее лицо, которое оставила жизнь. Пусть на мгновение, пусть. Но он думал, что теряет ее уже насовсем, и этого оказалось достаточно, чтобы не найти и самому веских причин, чтобы жить.

Стах судорожно вдохнул и снова посмотрел в ее глаза, в которых увидел прежнее, уже знакомое упрямое выражение. И понимал, что теперь можно выдыхать. Она сама дала ему карт-бланш. Она сама позволила. Потому он лишь чуть крепче прижал ее к себе и тоже, не менее упрямо, чем она, зашагал к воротам, до которых оставалось не так уж и много. Лишь бы Назар в окно не увидал всю эту возню, потому следовало поторопиться, что он и делал, лишь на ходу бросив:

– Нет уж, я сам лучше. И сам отвезу. Сразу в районную, у нас фельдшерица – идиотка, ей лет восемьдесят, а там вполне приличная клиника.

То, что в этой забытой богом деревне каждый второй идиот, – Милана уточнять не стала. Спорить со Стахом не было ни желания, ни сил. В голове звенела пустота, в ушах глухо пульсировало, и она могла лишь сконцентрироваться на том, чтобы пережить те полчаса, пока она оказалась запертой в пространстве салона машины, наполнившимся его властностью и запахом одеколона. Мутило и от того, и от другого. Как она ни старалась удержаться на грани нормальности, ей становилось все хуже, и первым делом, едва они переступили порог клиники, Милана шмыгнула в уборную.

Шамрай терпеливо стоял под дверью и, будто волк свою добычу, стерег снаружи. Пальцы его все еще подрагивали от пережитого волнения. И от переживаемого – тоже, потому что он не понимал, что с ней творилось. Он до сих пор, мать его, не понимал! Спросить ее не мог, а Назара – тем более. Потому как… ну вдруг они все же так и не встретились. Что-то же гнало ее прочь. И если Милану душил его запах, то Стаха Шамрая – неизвестность. Он не припоминал, чтобы было так дерьмово. Даже сходя с ума от ревности – такого не чувствовал. Забыл, каково это – бояться, а ему было страшно почти как в тот день, когда сообщили об аварии, в которой погибли Митя и Ира.

От невозможности что-то делать поймал первого пробегавшего мимо санитара, и убивая ледяной яростью, требовал, чтобы немедленно привели врача, потому как тут человеку плохо, а никто и не чешется. Парень еле унес ноги, когда Милана с посверкивающими, будто заплаканными глазами и красным носом наконец снова показалась в коридоре лечебницы. Стах весь подобрался и срывающимся голосом спросил:

– Ты как?

– По-прежнему, великолепно! – зло буркнула она и прислонилась к стене, найдя в ней опору, в которой отчаянно нуждалась. И так же отчаянно ей хотелось покоя. Откуда он только взялся на ее голову и именно сегодня!

– Идти можешь? Или сейчас каталку раздобуду?

– Я же не инвалид. Сама дойду.

– Девочка моя, ну ты же еле стоишь.

Ничего не отвечая, Милана с усилием оттолкнулась от стены и упрямо потопала к регистратуре. Стах рванул за ней и точно так же, не отлипая ни на шаг, после общения с регистратором топал к кабинету терапевта, куда ее отправили. Благо хоть очереди не было и в это время предбанник у кабинета врача оказался пустым.

Она протянула пальцы к ручке двери, чтобы войти, но он сунулся впереди нее, отворяя, отчего их ладони соприкоснулись. А возле уха она услышала его горячее:

– Можно я с тобой?

– Нет, – отшатнулась Милана. – Я точно не при смерти, чтобы мне требовалась поддержка.

– Ты слишком легкомысленно относишься к своему здоровью, – продолжал настаивать Стах.

– А вы слишком давите, – проговорила она, глянув на него исподлобья. И он растерялся. Права давить у него точно не было. Пока не было. И ему не хотелось, чтобы в этом была необходимость. Заботиться – пожалуй, хотел. Знать, что с ней каждую минуту – тоже. Иметь право любить ее открыто, не быть отталкиваемым – самое сильное, почти непреодолимое желание за очень много лет с тех пор, как похоронил семью. После вечной, имеющей запах затхлости и привкус гнили смерти – впервые что-то настоящее, свежее и юное. Как стебель молодого куста сирени, пробивающий себе дорогу из земли, в которую уходят мертвые. Гнуть его – значит тоже убить. Сломать. И именно этого он боялся. Ему нужно, чтобы сама. Покорялась, подчинялась, позволяла. Гнулась под ним и принимала ту форму, которую он хочет, чтобы она приняла.

– Хорошо, – Стах отступил на шаг. – Иди, но все скажи врачу, ничего не утаивай. Я пока договорюсь насчет палаты, потому что тебе точно лучше побыть под наблюдением докторов.

– Обязательно, дядя Стах, – она растянула губы в деланную улыбку, вошла в кабинет и демонстративно закрыла за собой дверь.

А он остался стоять, глядя на казенный номерок на ней. Двести пятый. Черные циферки на золотистом фоне. «Дядя Стах». Дверь, конечно, не стена, ее хоть открыть можно. Но это мерзкое «дядя Стах» – еще хуже. Он поежился и выдохнул. Нужно было что-то делать. Обязательно нужно, иначе он головой биться начнет, так ему страшно, что через «дядю» ему не перепрыгнуть.

Шамрай развернулся и ломанулся обратно к регистратуре, чтобы узнать, где здесь кабинет главврача. Ну и решить все остальные вопросы – о том, чтобы ее полностью обследовали, чтобы уход был самым тщательным и чтобы палата, в которую ее определят, оказалась лучшей из имеющихся в этом учреждении. Районный центр спасало то, что он – туристический, еще и с санаторным уклоном. Потому больничка оказалась вполне терпимой. Да и договориться было несложно. Шамрай в эту клинику когда-то в прошлом оборудование закупал в рамках благотворительной помощи. Теперь пора было получать ответочку.

Потому, когда Милана выходила из кабинета все того же пресловутого терапевта с какими-то бумажками, Стах встречал ее снова под дверью и осторожно спросил, кивнув на листки:

– Направления?

Она вскинула на него глаза, в котором была заметна растерянность, быстро отвернулась и негромко проговорила: