Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"

Автор книги: Марина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

Ляна была молоденькой студенткой Левандовского университета, по классике жанра влюбившейся в препода. Препод – тоже по классике, но совсем другого жанра, ее обрюхатил, но ушел в несознанку и ответственности на себя не принял – у самого было семейство с двумя дочками и любимой супругой. Сама, дескать, виновата.

Потом был академ. Декрет. Перевод в другой вуз. Попытки что-то из себя изображать. До тех пор, пока Ляна не бросила учебу окончательно. Сначала на нее махнул рукой отец, после Стах – позволил жить как живется, раз на большее сестра оказалась не способна. Все равно он в Рудославе почти не бывал, все больше они с Ириной в Кловске обретались. А Ляна изображала из себя эдакую помещицу в отцовской вотчине, из которой и получила-то – часть прибыли от унаследованных акций и этот дом, утопающий в розах.

Но даже в нем Назар не чувствовал себя на своем месте, как будто бы должен был проживать совершенно другую жизнь. Все надломилось в тот день, когда на его шестнадцатилетие на их пороге появился отец. Да, именно тогда. Не раньше. До этого он принимал вводные – как свою данность, в которой семья состояла из матери, любимого дяди, двоюродного брата и тети Иры, которая старалась быть к нему справедливой и не сильно разделяла их с Митькой. После этого – мир пошел трещинами. И каждый переживал свой собственный Армагеддон.

Дом встретил его тишиной и покоем. Здесь не было слышно музыки, гремевшей с террасы. Задний двор. Дальше парк, за парком лес. Неподалеку вольер с Тюдором. Принять душ, смывающий этот день и жару, переодеться в чистое. Собрать все, что больше не наденет, в корзину с грязным бельем.

В холодильнике банка пива. И можно пожарить картошки на ужин. Потом лечь спать, потому что рубит на ходу. На часах почти полночь. Ему вставать в три и ехать на клондайк. Потом, если днем дел не появится, как сегодня, то можно перекемарить позже. Устал как собака, нахрен. Какие могут быть еще мысли? К чему мысли? Не думать. Костя правильно сказал – столичная Барби. А он все «панночка», «панночка». Она даже и не смотрит, все правильно. У Остапа Наугольного явно и язык лучше подвешен, и зарабатывает неплохо, и голова на плечах. И он уж точно куда лучше Голованова или Пономаря.

Кречет перевернулся на другой бок. Взял телефон в руки, подсветил экран – 00:22.

Элис Сиболд. Милые кости.

«… когда меня убили, мне было четырнадцать лет…»

А наутро каждый ловил свой собственный отходняк.

Кто-то после ночной пьянки-гулянки.

Кто-то после обслуживания данного мероприятия.

А кто-то – после поездки на копальни еще до света.

Пружинистым шагом Назар Шамрай пересекал двор, закрыв глаза очками от солнца. В черной футболке, выгодно подчеркивавшей его широкие плечи и узкий таз, шортах и кроссовках. Сейчас – Тюдор. Дальше – спать. Потому что ночные чтения еще никого не доводили до добра.

И он бы обязательно выполнил свой план без промедления, если бы не одно обстоятельство, в это самое время показавшееся на террасе. В слитном купальнике шоколадного цвета с одной широкой бретелью и парео, повязанном так, что оно выглядело короткой юбкой с замысловатым бантом на талии. В руках шляпа с широкими полями. Милана… Александровна, мать ее! Вид у нее, будто и не было накануне бурной вечеринки до рассвета. На билборд ее такую размести – все шею сломают.

Она неторопливо спустилась по ступенькам, обогнула угол дома и направилась прямиком к бассейну. Ничуть не смущаясь тем, что после вчерашних развлечений здесь было еще безлюдно и тихо. Слишком рано для начала нового дня.

Назар сглотнул, разом позабыв о вчерашней мантре про слюни. И двинулся в том же направлении, выбросив из головы, куда шел. Куда ноги понесли, туда и потопал.

– Привет! – крикнул он ей еще на подходе, издалека, чтобы заметила.

Милана повернулась и осмотрела его с головы до ног, чуть склонив голову на бок. Экземпляр был все-таки любопытный. Но не более.

– Привет, – вяло сказала она в ответ, скинула парео и присела на один из шезлонгов, на котором уже был привязан коврик и лежало полотенце.

– Чёт ты рано после вчерашнего. Жаворонок, что ли?

– А что?

– Гудели долго.

– Лично у меня – каникулы, – пожала плечами Милана, легла и накрыла лицо шляпой.

– Порядочные люди после такого по стеночке за минералкой ползают, – не отставал Назар. – Или ты уже коктейлем каким похмелилась?

– Мне нравится быть непорядочной, – раздалось из-под шляпы, с которой разговаривать было, по крайней мере, странно. Разворачивайся да уходи. А он отчего-то так и стоял, сунув кулаки в карманы. И глядел – оторваться не мог. Потому как и кроме мордашки было на что посмотреть. Слишком уж было…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Резко вспомнилась ночная Анькина болтовня про Остапа Наугольного с винодельни. Вчера не все разъехались, кто далеко живет – после пьянки остались. Тачка Наугольного на месте как раз, значит, здесь. Назар перевел дыхание и отстраненно спросил:

– И как тебе наши? Никто не обижал?

Милана приподняла шляпу, успела заметить его взгляд в районе собственных ног и хмыкнула:

– А что?

– Ну если вдруг чего… ты говори, я решу.

– Я даже могу представить – как… – равнодушно проговорила она и снова накрыла лицо шляпой. Назар заставил себя выдохнуть. Чертов взгляд не отводился, хоть она и заметила, хоть и было стыдно. Ужасно стыдно и невозможно не смотреть. Ноги, линия бикини, выпирающая грудь, которая из-за тоненьких рук казалась еще больше. Сдуреть можно. Хоть в бассейн прямо в одежде сигай. А что? Жара же!

– Угу, – отозвался Назар, резко отвернулся и ломанулся подальше отсюда. Потому что это ненормально, когда мысль затащить живую чужую и почти незнакомую девушку куда-то в укромное место и там наконец попробовать, какая она на вкус, под губами и языком, какая на ощупь под пальцами, начинает через несчастных четыре дня казаться вполне приемлемой.

На ходу вытащил телефон и набрал Лукаша.

– Ты на дежурстве? – без приветствия рявкнул он.

– Э-э-э! Полегче! Может, поздороваемся для начала? – отозвался тот сонным голосом. Значит, не на дежурстве. У обычных людей – выходной. Это только он в режиме нон-стоп крутится.

– Через час буду в спортклубе, подъедешь? – проигнорировал его замечание Наз.

– Во припекло! Да буду, буду, все равно разговор есть.

Да. Да, черт подери. Пусть говорит, о чем хочет. Хоть всю душу вытрясет.

Только б голова не взрывалась от недосыпа. И яйца б поменьше мешали от недотраха. Надо было найти какую-то девчонку из своих подружек и выпустить пар, но как-то не до того, да и раньше не было необходимости. Назар в принципе считал себя достаточно холодным в том, что касалось секса, и за каждой юбкой не бегал. Было у него несколько приятельниц, с которыми можно весело провести время, тем и ограничивался. Ему вполне хватало и на приключения не тянуло. Он так упахивался на работе в своем бешеном, почти нечеловеческом ритме, выполняя всю черную работу, чтобы чистые оставались чистыми, что иногда на баб совсем сил не оставалось. А потому и не страдал, хотя ему вслед половина Рудослава женского полу облизывалась. И поди ж ты… из-за кого крышу рвет. Вот так резко, сразу, с первого дня, с первого взгляда, черт подери.

Но вместо того, чтобы искать, кого срочно трахнуть, Назар поперся тягать штангу в тренажерке и достигать умиротворения путем душеспасительной беседы с Лукашем. Явился первый, переоделся. Ушел в зал. И уже делал разминку, когда подтянулся его закадычный еще со школы товарищ, почесывая грудь – сонный и довольный жизнью.

– Не выспался, что ли? – буркнул Назар, глядя на него и не прекращая кардио на беговой дорожке.

– Не выспался, – беззаботно буркнул Лукаш и уселся на скамью пустующего тренажера, устроив себе наблюдательный пункт за Назаром.

– Что так?

– Полночи слушал, какой ты придурок.

– Надька?

– Ну а кто? – Лукаш задумчиво почесал щеку, заросшую щетиной. – Ей среди ночи Аня звонила, рыдала. Что у вас произошло? Надя говорит, ты ее вчера обидел сильно. Ну вот нахрена ты, баба же все-таки. С детства дружим. Не можешь, что ли, по-человечески?

– По-человечески – это как? Трахнуть ее бухую в гараже, куда она приперлась, когда я среди ночи с работы приехал? Зашибись понятия человечности у вас!

– Придурок, блядь, и есть, – скривился Ковальчук и рыкнул на подвалившего чепушилу-недомерка с просьбой освободить тренажер: – Глаза разуй – я занимаюсь!

– Полегче, мужик! – поднял вверх руки мешавшийся чудик и попер в противоположную сторону. А Назар соскочил с дорожки и взялся разминаться перед основными упражнениями.

– Ходит за мной который год, ходит… будто выпрашивает, – проворчал Назар. – Вот ты говоришь – дружим. Я дружбу иначе понимаю.

– Значит, херово объяснил, – в тон ему буркнул и Лукаш. – Хотя и не понимаю, что ты нос воротишь. Типа лучше здесь найдешь. Но хрен с тобой, твое дело. Девку мучить перестань.

Назар, в этот момент делавший наклоны, резко разогнулся и глянул на друга. Потом свел брови на переносице и проговорил:

– Вы ведь с Надькой со школы вместе. В академии учился – так вы друг к другу мотались. Ты к ней вернулся, возле нее осел. Так?

– Ну и?

– Это потому что лучше искать поленился? Или потому что она – лучше всех?

– Так поговори с ней раз и навсегда. Не дура ж она! Поймет.

– Хрен она поймет. Такие, как она, никогда не понимают. У нее любовь в жопе играет – ото и все, – Назар глухо выдохнул и потянулся, глянул на Ковальчука, тот все так же лениво наблюдал за ним. – Я бабу хочу, чтоб… чтоб не вздохнуть без нее, понятно? А с Анькой наоборот все, смотрит своими глазами умоляющими – и прям воздуха не хватает, она отбирает. Я ее пальцем не тронул, Лукаш. Нельзя так, неправильно. Для нее это будет другим, чем для меня, она ждать начнет, надеяться. Да и не хочу я ее, других баб полно, кому просто по приколу, чтоб потом без претензий. А она твоей Надьке жалуется на то, чего нету. Я вчера упахался до полусмерти – что мне ей было объяснять? Что у меня на нее не встанет?

– А ты меньше паши! – сердито громыхнул Ковальчук, и тон у него сейчас был таким, каким он на работе общался с «нарушителями правопорядка», по методичке. – Работничек! Каждая собака знает, чем Стах Шамрай промышляет, и ты при нем… В каком качестве, а, Назар?

– В каком надо! Я ему всем обязан. Вообще всем! И ты это знаешь. Вот и не задавай неудобных вопросов. Ваши-то тоже… в курсе. И спускают.

– Тебе тариф озвучить? Восемьсот баксов в день. Неплохо, да?

Наз хмыкнул, рассеянно глянул на Лукаша и, словно между прочим, спросил:

– Это он тут на месте? Или в области?

– В области надежнее, – выражение Лукашевого лица стало напряженным, упрямым. – И Стаху спокойнее. Он, между прочим, ищет выходы на столицу, чтобы по полной зад прикрыть. А ты, идиот, дешевое благородство разводишь.

– Я его не предам. Ты бы предал? После всего? Я в это дело по самую глотку вкопался, уже не вылезу… да и… за янтарь не сажают, это не криминал. Так, административка.

– За другое – сажают. А вылезти из всего можно. Иди учись, ты же в классе самый умный был. Твоя же жизнь! Стах сына угробил, тебя подмял. Вокруг него даже воздух гнилой.

– Ты что городишь! – дернулся Назар. – Это мой родич, единственный и самый близкий. Не будь его, я бы в колонию попал. И еще неизвестно, что мать бы жрала. Он мне отца заменил, Лукаш! Если он мне завтра скажет выгребные ямы рыть, а не канавы с янтарем – я буду, ясно?

– Всей разницы, что камера у тебя сейчас побольше по площади будет, – вздохнул Ковальчук. – А свободы ни на грош.

– Можно подумать, ты в своей ментовке сильно свободный… нашего брата, вон, и то прихлопнуть не можешь. Вот и получается, что прав тот, у кого есть восемьсот баксов в день платить за крышу.

– А я верю в справедливость. Так что будет и на нашей улице праздник.

– Чё? Если надо будет – и меня посадишь? – рассмеялся Назар.

– А ты повода не давай, – в противовес ему мрачно ответил лейтенант милиции Лукаш Юзефович Ковальчук.

– Я постараюсь, – вышло с чувством.

С чувством выходило и все остальное. И на бабочке, и на тренажере Смита. А уж со штангой Назар вообще был на ты. Они с Лукашем страховали друг друга, фиксировали и их тренировки всегда выходили слаженными, сработанными и эффективными, потому что спуску один другому не давали.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Шамрай с Ковальчуком были знакомы черную тучу лет и даже толком не помнили, как познакомились. Вернее, математически-то понятно, первого сентября в начале девяностых, когда в школу пошли, попали в один класс и оказались за одной партой, но иногда казалось, что это такая толща времени, будто всегда были вместе и дружили. Задолго-задолго до.

Все их первые проделки, первые открытия, первые подвиги и первые загулы до утра – были исключительно вместе. А потом, уже в старших классах у Лукаша появилась Надька. Хотя, наверное, она тоже была всегда – одноклассница же. И Ковальчук еще лет в восемь заявил на весь класс, что когда вырастет, то женится на ней. Слово свое сдержал. Учились в разных городах – а не расставались. Вернулись оба в Рудослав и сразу же расписались.

Это с Шамраем маленько развело.

Назар рос безотцовщиной. Мать каждый день своей жизни проклинала тот час, когда связалась с «этим уродом». И Шамрай с мальства привык, что он – отродье, нежеланный, ненужный, нарушивший планы. И что отец у него гондон.

До тех пор, пока однажды этот гондон не явился к ним на порог в день, когда Назару исполнилось шестнадцать, и не сказал, что хочет общаться. Представился Иваном Анатольевичем, торжественно сообщил, что овдовел и более не в силах гасить душевные порывы, потому как госпожу Шамрай так и не позабыл, про отпрыска своего помнит и готов узаконить. И даже трепался, что якобы и алименты платить всегда был готов, но Лянка гордая, дескать, оказалась. Мать и сейчас была гордая. Выдала что-то насчет того, что сама ребенка поднимала, а спустя столько лет никакой Иван Анатольевич ни ей, ни сыну ее не нужен, а Назар был с ней в этом солидарен – кому нахрен сдался такой папаша, если с детства слышишь, что он «урод». Ну и выбросил его за шкирку из поместья. Только потом сообразил, как его это отцовское появление растревожило, но пытался справиться самостоятельно.

И вроде бы, вернулось все в прежнее русло. Успокоилось. Назар успокоился. Несколько недель папаша не показывался. А потом снова приехал. Растрепанный, помятый, с покрасневшими глазами и желанием что-то доказать. Бахнувший двести грамм для храбрости, что было отчетливо слышно по запаху, пытающийся поведать какую-то там свою историю, которую Назар и слушать не хотел. Впрочем, если бы и посчитал возможным – мать не давала, возмущаясь и требуя, чтобы «урод» убрался. Назару всегда было жалко маму, из-за себя, из-за нее, из-за неприкаянности, которая крылась в уголках ее глаз. Из-за того, что одиночество и обида ее испортили с годами. И если Иван Анатольевич и спустя шестнадцать лет заставляет ее плакать, то какого хрена он все еще уперто сидит в их кухне, отказываясь уходить.

В памяти отпечаталось, как схватил его за грудки, как тащил в коридор, а тот упирался и громко кричал, как выкинул на крыльцо, чтоб не смел больше здесь никому на глаза показываться. Глухой звук падения потом долго звучал в его ушах. И материн плач. То, как она раз за разом повторяла, что все ее беды от одного Ивана. Еще запомнилось, что вскоре дом наполнили какие-то люди. Врачи со скорой, милиция, взрослые дочки Ивана Анатольевича с визгливыми голосами, напирающие на Ляну. Все они наперебой галдели, а ему уши закрыть хотелось, чтобы не слышать всего, что говорят – о нем. Конечно, о нем. О ком же еще?

А ведь Назар так и не понял – живой батя или таки помер. Никто не сказал, а он спрашивать боялся.

Потом его увезли давать показания, он со всем соглашался, во всем признавался и все подписывал. Потому как справедливо же.

Если убил – то должен сидеть. Как же еще?

В итоге, словно ангел милосердия, появился Стах и забрал его из рудославской каталажки, вернув домой. Назар рыдал первый раз жизни, когда дядька в дороге еще, совершенно мимоходом, случайно оговорился, что Ивана Анатольевича он перевез в Кловск, в нейрохирургию, и тот уже вышел из комы. И что «эти склочные бабы» заявление заберут.

Эти склочные бабы – его родные сестры по отцу. Сводные. Как Ляна Стаху. Мысль эта удивила его тогда, даже поразила. Но плакал он не поэтому, а от облегчения, что тот человек остался жив. И правда. Никто же не говорил, что ему убийство инкриминируют, только нанесение телесных повреждений, опасных для жизни. Но это он далеко не сразу понял.

Еще какое-то время ушло на то, чтобы все утрясти. Девкам выплатить компенсацию, договориться в органах, чтобы дело вообще «потеряли», чтобы никакого пятна на Шамраях. О Митенькином будущем пеклись, не о его – нафиг такую славу среди людей. Но у Митеньки будущего уже почти не оставалось.

Назар еще пару месяцев не ходил в школу, не мог себя заставить, прогуливал, вместо уроков сбегал в лес и там шлялся дотемна – лишь бы не среди людей и не дома с матерью. Мать вообще видеть не мог – она все время плакала, и ему казалось, что она теперь уже его винит за все, что он натворил.

Экзамены Назар сдавал кое-как на старом багаже – голова-то работала у него всегда неплохо. Учителя пожалели – обошлось без трояков. А по окончании школы, когда все куда-то поступали и куда-то разъезжались – он остался. Митя погиб. Митя и тетя Ира.

Куда он, преданный, верный, почти боготворивший, мог ехать от едва не сошедшего с ума дядьки, жаждавшего мести, готового сжечь весь мир?

Остался. Конечно, остался. Здесь, с ним, во всем с ним. До конца с ним.

Даже тогда, когда на его глазах в янтарной канаве пристрелили ублюдков, подсадивших младшего Шамрая на наркоту.

Назару было семнадцать, его взяли с собой. Он – видел. Он – смотрел.

И Стах, стоя рядом и держа его за плечо, говорил: «Иногда приходится и так, Назар, иногда приходится и так».

Еще через год он ушел в армию, от которой отмазывать его никто не собирался, довольно, что отмазали от тюрьмы. А когда вернулся, оказалось, что самое честное и самое правильное, да и единственно возможное для него – работать на Стаха. Тот после дембеля ему предложил взять на себя охрану, Назар и согласился. Согласился. Тогда это была только охрана. Но он всегда знал, что однажды придется «и так».

Потому не давать повода себя посадить – в этом единственном он вряд ли сможет последовать совету Лукаша Ковальчука, лучшего друга детства и самого светлого человека, что он видел.

Они разошлись спустя еще час, пообедал Назар тоже в центре, в пиццерии в универмаге.

А после поехал домой. Спать. Чувствуя себя хотя бы немного выдохнувшим и унявшим разбушевавшихся бесов. Разговоры с Лукашем всегда были в чем-то сродни глотку свежего воздуха, когда ему и самому хотелось хотя бы немного поверить, что может быть и другая жизнь, пусть и не с ним.

Спалось дерьмово. Жара раскалила воздух и землю до невозможности, кондиционер включить сначала забыл, потом ленился. Потом снилась какая-то ерундень, из-за которой постоянно выныривал из сна, но до реальности не доплывал. Так, в спутанном, смешанном, перемешанном, душном состоянии и провалялся до звона будильника, оповещавшего, что пора идти в большой дом, сообщать дядьке об отсутствии каких-либо неожиданностей и ехать снова на клондайк, пройтись с патрулем, объехать каждый пятак, выкупить накопанное.

Но так уж вышло, что форс-мажор ожидал его в доме Стаха, а не снаружи или в лесу. Они по своему обыкновению пили кофе в гостиной, когда обстоятельство непреодолимой силы кубарем катилось по лестнице, а они оба замерли, не донеся чашки до ртов.

Их разуму было не доступно, как можно с такой быстротой нестись по ступенькам в спартанках на высоченной шпильке. Мелькали голые коленки. По мере того, как Милана спускалась ниже, в поле их зрения попали короткие шорты оливкового цвета, едва прикрывающие задницу, строгий двубортный пиджак того же оттенка, лицо в вечернем макияже и собранные в небрежный хвост волосы.

Скатившись вниз, она наполнила гостиную запахом своих духов и деловито сообщила:

– Ребята предложили съездить на танцы.

– На какие танцы? Куда? – впечатленный такой красотой выпалил Стах, пока Назар пытался отскрести от небольшого журнального столика свою челюсть.

– Ну что у вас здесь? – спросила она, поправляя на плече цепочку-ремешок, на котором в районе бедра обнаружилась сумочка красно-фиолетового цвета. – Клуб культуры? Не знаю, в общем. Игорь сказал, будет весело.

– Игорь Голованов? Ты с ним едешь?

Назар даже встрепенулся. Ей-богу, хоть бы уже с Наугольным, а!

– Да нет, мы все вместе.

С улицы раздался звук автомобильного сигнала. Дядя резко повернул голову к окну, потом снова воззрился на «воспитанницу» и, очевидно, в качестве попытки вразумить неразумное дитя, осторожно спросил:

– Милан, ты же хорошо понимаешь, что рудославские танцы немного… к-хм, к-хм… не то, к чему ты привыкла, да?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Ага, – хмыкнула она, – у вас там, говорят, еще и театр имеется. Бывали?

– В Ла Скала бывал. Рудославский даже для меня экзотика. А Назар вот в школе ходил, наверное, а? – Стах резко обернулся к племяннику, только бы не смотреть на полураздетую Милану. Но тот и сам не знал, куда взгляд свой спрятать. И единственное, что смог выдать, это свое вечное: «Угу».

– В общем, к которому часу будешь?

– Я же не знаю, когда в местном Ла Скала представления заканчиваются, – повела она плечом и весело рассмеялась: – Но потом сразу домой. Обещаю.

– Отцу звонила?

– Маме. Папа в командировке.

– Ну… ладно. Беги.

– Пока-пока, – кинула она и помчалась из дома.

Назар и Стах синхронно повернули головы ей вслед и несколько секунд молчали, хотя ее уже в гостиной и в помине не было. А потом Шамрай-старший перевел дыхание, глянул на племянника и выдал:

– А ну гони за ней, еще не хватало, чтоб с ней что случилось. Ее батя за нее нам бошки пооткручивает!

– А как же?..

– Разберусь. Давай!

И кажется, им обоим от этого решения стало легче. Потому что Назар кивнул, его ноздри чуть дрогнули – втягивал в себя воздух, а после подхватился с кресла и, не допив свой кофе, пулей вылетел следом за Миланой, совершенно не думая о том, что одет-то не для танцулек, а на клондайк.