Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"

Автор книги: Марина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

4

День в их предгорье тоже полнился звуками леса и трав в полях, рокотом речки, шустро убегающей еще ниже и восточнее. Жужжанием пчел и стрекоз, стрекотом кузнечиков и птичьими захлебывающимися голосами. Иногда по трассе промчится машина или мотоцикл. Изредка – кто пешком пройдет. И чем глубже в сосняк, чем дальше от трассы, тем тише и реже следы человеческого присутствия. Но это иллюзия. И в нечищеных сосновых рощах, забитых подлеском, есть свои тропы, а то и грунтовые дороги, которые куда-то, да ведут.

К прогалинам, с выпиленными деревьями, к раскопанным, размытым канавам, к помпам с водой и разрухе – неконтролируемой и жестокой.

И народ здесь – неконтролируемый и жестокий.

И Назар совсем иначе смотрит, совсем другими глазами, чем накануне. Такая в них мгла, что вот-вот затянет.

– Вроде, уговор у нас был, Петро Панасович, а? – медленно говорил он, глядя как удав на кролика на старого Никоряка, у которого все семейство занято на копальнях, даже дети, хотя Шамрай и запрещал несовершеннолетних. – Стах Шамрай за твоего долбоёба бабок отвалил по зиме, от ментов отмазал, свою часть всю выполнил. А нам шепнули, ты опять за старое взялся. На наших пятках намываешь, нам мелочь отдаешь, а что приличного – так у тебя свои перекупщики появились. Что скажешь? Правду говорят или нет?

– А ты мне покажи того, кто такое шепчет, – сплюнул Никоряк под ноги и вынул из кармана мятую пачку сигарет. Прикурил, выпустил в воздух струю едкого дыма и задиристо заявил: – Пусть в глаза мне скажет.

– Павло! – гаркнул Назар, не поворачивая головы в сторону копателей. – Ты язык проглотил? Было? Нет?

Кто-то в толпе, сошедшейся на клондайке, зашелся кашлем. А потом выдохнул:

– Да своими глазами видел, как его жинка товар передавала заезжим на иномарке. Неспроста же, мужики! Все пашут одинаково, а Никоряк вечно мутки мутит.

– Стукач ты, Павло! – зло плюнул кто-то еще.

– Тихо! – гаркнул Назар и снова глянул на Петра. – Ну так как?

– А ты никак с бабой воевать собрался, а, Назар Иваныч? – ехидно спросил тот.

– С бабы твоей и волоска пока не упало. Но это пока, Петро. Так что ты бы поберегся.

– Не пугай. Пуганые мы.

– Бабки за сына вернешь, понял. До копейки. И чтобы мы тебя здесь больше не видели. Шамрай с людьми, которые слова не держат, не работает.

Никоряк зло отбросил под ноги Назару окурок.

– Как он не подавится!

– Ты меня услышал, Петро Панасович. Мужики, чтоб больше на прииски его и всю его ораву не допускали, ясно? – с этими словами Кречет развернулся в сторону минивэна и махнул парням, которые ездили с ним на подобные «воспитательные» мероприятия. Но сейчас и шагу ступить не успел, как его догнал голос младшего Никоряка.

– А ты не охуел, шестерка Шамрайская? Нам жрать что?

Наз обернулся и равнодушно пожал плечами:

– Не мои проблемы. За столько лет при тех бабках, что вам платили, мог бы уже придумать, что тебе жрать.

– Так за что платили-то? За то, что мы сами же спины гнули на своей земле, а Стах отжал? Бать! Ты что молчишь?

– А ты сам-то знаешь, чье жрешь, а, Назар? – подал голос старший Никоряк. – Так же, как и мы, подачками перебиваешься.

– Ебальник завали. Каждый свой хлеб отрабатывает, как знает.

– Вот мы и брали свое!

– Так по-хорошему не свалишь?

– А то что?

Губы Кречета исказила неприятная, кривая усмешка, не коснувшаяся глаз. Те по-прежнему были полны мглы и совершенно нечитаемы. И едва ли кто понимал, что он сделает следующим, но кому есть что терять – тем страшно. Кому нечего – тем страшно вдвойне, потому что Назар и землю сожжет, а будет как Стах велел.

– Петро, угомонись, только хуже делаешь! – крикнул кто-то из толпы.

– Сколько молчать будем?! – отреагировал младший Никоряк. – Пошел нахер отсюда, Шамрайский выблядок! Наша это земля!

И кинулся с лопатой на Назара, за что через мгновение уже летел в канаву от молниеносного столкновения с Шамрайским кулаком. Чвякнула жижа размокшей от воды песчаной почвы. Парень прямо лицом в нее угодил и теперь барахтался, пытаясь встать на ноги, да хотя б на колени.

– Сука! – выкрикнул Петро, побагровев, сорвавшись с места, но парни его скрутили быстро, даже рыпнуться не успел, повалили на волглую землю и прижали к ней мордой вниз.

– Это для скорейшего понимания, – рявкнул Назар, разминая кисть и глядя на мычащего Никоряка. – Еще раз увидим на наших пятаках, блядь, пеняй на себя. Хотел свободной торговли – лес большой. Ищи свою жилу.

– Да вы ж с дядькой и отожмете, если найду, – прохрипел Петро.

На это Кречет ничего не ответил. Только усмехнулся снова, поднял теперь уже не мглистые – острые, злые глаза на мужиков, мрачно наблюдавших за происходящим, но не лезших на рожон. Не потому что Шамраи были правы, а потому что знали – никуда ты от них не денешься. Все ими схвачено. И если кто действительно месторождение новое в этих лесах найдет, туда очень быстро зайдет это чертово семейство, потому как хрен скроешь. Едва к другим скупщикам пойдешь – сразу и прижмут вопросом, где взял. Некуда здесь идти, кроме Стаха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Были в их положении и плюсы. Их крышевали, обеспечивали им более-менее приличные условия на копанках, в случае проблем – приходили на помощь. Сколько намыл – все твое. Но за блага приходится платить. В данном случае тем, что хрен продашь за ту цену, которую хочешь. Продавай за ту, что дадут. Не устраивает – вали. И похрен, что за янтарь такого качества, да еще иногда и зеленый, водившийся в их краях, в отличие от большинства других месторождений, 4–5 тысяч условных единиц на черном рынке получить можно. Стах сказал 3,5 – и не прыгнешь ты выше. Посторонних здесь Шамраи не терпели. И договор с ними был скреплен если не кровью – то куском хлеба для собственных детей, а иногда такое даже важнее.

Это знал Стах. Это знал Назар. Это знал Никоряк. И каждый из всех, кто хмуро смотрели на избиение обоих «бунтовщиков», предназначенное преподать урок остальным, чтоб неповадно было. А наказали их жестко.

После парни погрузились по своим машинам и свалили. Настоящая банда.

Платили им хорошо, но и поручения выполняли они не самые безобидные. Часть из них официально работала в охране на нескольких точках, которые держали в городе Шамраи. Еще часть – Назар привел из спортклуба, в котором занимался сам. Не хочешь гнуть спину в поисках солнечного камня – умей чистить рожи. В любом случае за нормальный заработок придется потеть, и не только от жары. Назар эту истину усвоил с младых ногтей. Еще с того самого времени, как Стах уберег его от колонии, а потом отправил в армию – «учиться уму-разуму». Там научили.

Ну и дядька добавил. Назар не лукавил, когда говорил, что каждый свой кусок он отрабатывал. Его жизнь из них и состояла, из этих кусков. Кусочничал, перебивался. И искренно считал, что только того и стоит. Куда выше-то, даже если мужичье на клондайке прозвало Кречетом?

Он мчал по грунтовке к трассе последним. Остальные вырвались вперед, но Наз поотстал. Нужно было заехать еще на другие участки, где дела шли гладко. В итоге в город добирался один, да еще и объездными путями. На скупке сегодня не он, потому можно и не спешить. Рука, черт подери, ныла – сбил костяшки. Привычно, что тут непривычного-то, но и приятного – что?

А потом увидел ее.

Панночку. Милану. Гостью Стаха.

Верхом на белой кобылке, по грунтовке, ему навстречу. Волосы собраны в хвост, выпущенный вдоль спины над застежкой брендовой бейсболки. Джинсы, завязанная под грудью рубашка, чтоб плечи не сгорели. Обувь по всем правилам – чтоб плотно ногу обхватывала. Такая ладная, сдуреть можно. И держится уверенно как для городской. Хотя разве может такая как-то иначе.

Назар притормозил, высунулся из окошка машины и только после этого увидел, что следом за Миланой скачет и Станислав Янович. Что-то кричит ей вслед, отчего она хихикает. А потом они оба замечают его и тоже замедляют лошадей.

Стах никогда в это время не ездил верхом. В жизни среди рабочего дня, среди рабочей недели не ездил, разве что когда приезжают их польские родичи или еще какие… высокопоставленные.

«Ну а она тебе чем не высокопоставленная?» – хмыкнул сам себе Назар, вспомнив прием и радушие, какие Шамрай-старший редко к кому проявлял.

– Привет! Ты с пятака? – бросил Стах, когда они подъехали друг к другу вплотную.

– Да, закончил все.

– На Змеевке решил проблему?

– Решил.

– Хорошо. Если еще что возникнет – сообщай.

– Угу.

И разъехались. Она даже не глянула. Не успел двинуться, как уже что-то звонким своим голоском спрашивала у дяди Стаха. Обернулся сам на этот голос, а там – высоко поднятая голова, длинная шея, прядка волос, подхваченная ветром. Ровная спина. Тоненькая талия. И… охрененные ноги, которые обхватывали лошадиный круп. Просто охрененные ноги.

Он видел ее накануне вечером, да и этим утром.

Вчера из дому выходил, топал в гараж, а она… на балконе. И в полотенце. Нет, там и видно ничего не было. Джинсы и махровая пушистая ткань, которой она обернулась, как одеялом, но Кречет оторваться не мог. Одна мысль, что мокрая майка, под которой никакого белья не угадывалось, снята, и это полотенце – даже не одежда, прошибла током по позвоночнику и ниже пояса.

Она задрала голову и смотрела в небо, и мелкие дождинки ложились на ее кожу, на волосы, впитывались махрой. Наз забыл, как дышать, боялся пошевелиться, спугнуть боялся. И дальше идти не мог, как магнитом прилепило. Интересно же? Так и стоял в тени высокого грецкого ореха под серым, едва начавшим светлеть, но все еще без ясных синих прогалин небом, пялился. Аромат роз окутывал их обоих, из него не было никакого спасения. И будто околдовал, лишил воли. Не пускал с этого места. Панночка и не видела ничего. Улыбалась чему-то своему, о чем он понятия не имел и даже не знал, хочет ли знать. А потом с той же улыбкой ушла в комнату, скрипнув балконной дверью.

И он тоже заставил себя уйти. Дел еще невпроворот, а тут эта…

Наутро ноги уже сами понесли его под балкон Миланы. Ранняя рань, еще даже прохладно. Спят все, в доме только-только начинает негромко копошиться обслуга, он же успел сгонять на клондайк, расставить патруль. Ему хорошо, мать уехала в областной центр на обследование, будет только к следующей неделе, вот никто и не донимал вопросами или просьбами. У него есть Тюдор, который ждет тренировки. Они никогда не начинали охотиться раньше середины июля, но с кречетом нужно было заниматься каждый день. Почему под панночкиным балконом?

Нет, ну а где? Они всегда на этой лужайке. И ничего в том нового нет.

И все равно, что дверь балконная приоткрыта – как вчерашнее полотенце, закрывающее тело, но не дающее покоя.

И не суть важно, как зашлось сердце, когда Милана вышла не иначе как на его голос. Сонная, растрепанная, в невесомой светлой короткой ночной сорочке на тонких бретельках и с разрезом на ноге, открывавшей бедро почти до самой линии бикини. Хоть в рекламу женского белья ее. Или там, в «Playboy».

Тюдор, взметаясь вверх, пролетел совсем близко от нее, но ее это не испугало и, вроде, даже не удивило. Она только улыбнулась то ли ему, то ли утру. И наблюдала за полетом, совсем не видя его, стоявшего теперь куда как ближе к балкону, чем накануне. Назар не выдержал. Достал приготовленное вабило – чучело голубя с привязанным к нему куском мяса, туда, где должна быть голова. Махнул им в воздухе несколько раз, выставив вперед руку в перчатке. И Тюдор ломанулся вниз за своей добычей. Следом за ним и Милана опустила голову, наконец наткнувшись на него взглядом.

Ох и глазищи. С ума сойти можно. Она что-то спрашивала, он односложно отвечал, вдруг осознав, что сегодня с кречетом не тренироваться, а красоваться пришел. А когда она снова ушла, остался на лужайке под окном с чувством, что выглядит идиотом, который и разговаривать толком не умеет.

«Ромео рудославский», – мрачно подумал он, и настроение его покатилось вниз. А потом еще и Никоряки добавили со своей хитрожопостью.

Но глядя вслед им с дядькой, умчавшимся верхом ниже по грунтовке, в сторону леса, Назар снова чувствовал то же самое. Как разряды тока по позвоночнику прошибают от ее вида. И понятия не имел, что это такое и что с этим делать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Следующий день он продолжал наблюдать, всерьез не приближаясь, но и не выпуская Милану из виду, словно бы проверяя собственные реакции. В дядькином кабинете – запах ее духов. И потом на лестнице, когда он поднимался следом за Стахом за какими-то бумагами в его комнате, с которыми нужно было сгонять в область и заодно мать там проведать.

Потом столкнулся с ней, когда она шла в столовую завтракать, а он – из дома, наружу. Назар вместо приветствия пробубнил что-то нечленораздельное, а она и бровью не повела. Кивнула молча и пошла себе дальше, будто его и не было.

Со стороны наблюдал за ее балконом, на котором она иногда мелькала. И прислушивался. К голосу. Привыкал, как тот кречет должен привыкнуть к голосу того, кто его приручил.

А в пятницу утром застал ее с книгой.

В парке.

В садовом подвесном кресле-коконе, как какую-то фею в капельке росы.

В коротких шортах, очередной маечке, в которой слишком сложно игнорировать высокую девичью грудь и ложбинку, видную в вырезе.

Она забралась в кресло с ногами, удобно устроившись на подушке кораллового цвета, а ее шлепанцы валялись под конструкцией, на траве.

«Дюймовочка-переросток», – подумал Назар Иванович и сам не понял, как оказался возле нее, уставившись сверху вниз на ее макушку, пока она не подняла голову.

Несколько секунд молчала, ожидая, что если этот лесной человек подошел, то объяснит зачем. Но Назар ни звука не издавал, и заговорить пришлось ей.

– Что? – коротко бросила Милана.

– Читаешь? – отмер Кречет.

– Ну не радио же слушаю.

– Угу.

Он снова засопел носом. Потом зачем-то обхватил пальцами металлический каркас, на котором висела «капля». И выдал новый вопрос:

– И что читаешь?

Ее брови невольно дернулись в удивлении. Она почесала острым ноготком лоб и сообщила:

– Книгу.

– А…

Какую книгу она читает, Назар спрашивать не стал. Просто наклонился, потянулся к томику и перевернул, не забирая у нее из рук, чтобы обложку разглядеть. Милана почти открыла рот, чтобы возмутиться подобным самоуправством, но взгляд ее остановился на кисти его руки. Яркие свежие ссадины были слишком заметны. Бровь ее снова дернулась, она подняла голову и посмотрела Назару в лицо. Тот резко отдернул ладонь, моментально сообразив, что конкретно ее так подбросило. И, тоже не отрываясь от ее глаз, криво усмехнулся, пытаясь скрыть смущение, которое было непривычным, незнакомым и, чего уж там, поставило его в положение слабого.

– К-хм, – кашлянул Кречет. – Ладно…

– Это все? – насмешливо проговорила она.

– Все!

И оторвался от каркаса, сунув разбитые, только начавшие заживать, но еще воспаленные пальцы в карманы шортов.

«Милые кости», – мелькнуло в его голове название книги, когда он спешно покидал поле несостоявшегося боя. И мрачно подумал, что и правда дебил.

***

«Милые кости» – роман 2002 года американской писательницы Элис Сиболд, ставший бестселлером» – гласила статья в Википедии, которую немедленно разыскал Назар, добравшись до нормального вай-фая в большом доме, решив воспользоваться советом Миланы и посмотреть в нете. Но не про цветы. А про эту дурацкую книжку, которую она читала.

Что-то девчачье, но, вроде как, с идеей.

В библиотеке дядьки ее, конечно, не было, он бы помнил, потому как читал все, до чего дотягивался. Назар быстро качнул роман в память телефона и только после этого проследовал к Шамраю-старшему, который наверняка уже заждался.

– Доброе утро, дядь Стах, – поздоровался он, сунувшись в двери по своей привычке не стучась.

– Привет, – отозвался Шамрай, поднимая голову от очередных бумаг. – Ты припозднился. Все в порядке?

– Как обычно. Так вышло. Сам как?

– На боевом посту, – развел руками Стах, пружинисто поднялся на ноги – засиделся и сделал пару шагов к окну. – День опять жарким будет, давно такого лета не бывало.

– И еще только июнь, что дальше будет… Мы давно с тобой никуда не выбирались, может, съездим на ночную рыбалку, а?

– А почему бы и не да, но об этом позже подумаем – повернулся к Назару Станислав Янович и перешел на деловой тон: – Сгоняй в Перевальный, забери мотопомпу и отвези в Ясень. Да, и Шинкоренко предупреди.

– Хочешь сегодня поставить? – Назар подошел к Шамраю ближе, остановился у подоконника и положил на него обе ладони. Теперь они были плечом к плечу. Оба высокие и статные, но так мало похожие друг на друга. Дядька казался тоньше и был немного ниже племянника, что, впрочем, нисколько не умаляло его мощи и какой-то породистости, которой обоим было не занимать. И в который раз разглядывая Назара Шамрая, Стах задавал себе один и тот же вопрос: почему он? Почему этот парень? Дурной, горячий, с порченой кровью и согнутый в бараний рог лично им – почему он? Именно он единственное, что осталось у него рядом. Наследник? Да черта с два.

Взгляд Стаха привлекло какое-то движение в окне, и он повернул голову, увидев Милану, со скучающим видом бредущую из парка в сторону дома. Опять в этих крохотных одежках, сообразных ее возрасту и времени года. И четвертый день подряд ставившая его в тупик, потому что он совсем не понимал того, что ощущает, глядя на нее. Что-то странное, что-то из того времени, когда он чувствовал себя очень живым и счастливым. Он тоже положил пальцы на подоконник и внимательно вгляделся в девушку.

И вовсе не видел, что в это же самое время очень похожим взглядом, откровенно раздевающим, горячим и дурным, на Милану смотрит его собственный племянник. Между ними было немало общего, между этими их двумя взглядами. В основе каждого из них неожиданно оказался… голод. Голод по чему-то большему, чем то, что можно себе позволить.

Она, между тем, поправила очки от солнца на макушке, которые то и дело норовили слететь, затем одернула шорты, вероятно, врезавшиеся ей в задницу – сочную и подтянутую. А потом замельтешила своими стройными ножками через двор на террасу.

Стах выдохнул.

И услышал голос Назара, пробившийся к нему откуда-то из его реальности:

– А она надолго?

– На все лето, – заставляя себя отвернуться от окна, ответил старший Шамрай, – у нее каникулы.

– Учится где-то?

– В университете на юридическом.

– Ясно, – Назар кивнул и глянул на дядьку: заметил или нет? Наверное, вряд ли… – Так что там с помпой? Сегодня ставить?

– А нахрена откладывать? Ждать, пока старая развалится? – Стах вернулся к столу. – Так что дуй, не теряй время.

Назар и не терял. Он вообще никогда не был склонен к тому, чтобы тянуть с тем, что можно сделать быстро. Пронестись мимо гостиной, где реально теперь стоял запах панночкиных духов, оставшийся после того, как она прошла в свою комнату. Выбросить его из головы, этот запах, дурманящий голову. И вид ее голых рук. Заскочить к себе – за ключами от машины и документами. И вперед, в Перевальный. Чтобы дорогой, уткнувшись в собственные сбитые костяшки, лежащие на руле, вдруг вспомнить: учится на юридическом, приехала на каникулы, читает «Милые кости». Шамрай. Куда ты лезешь, блядь?!

В Перевальном он был к обеду и справился быстро, часам к трем. Жрать в поселке не стал – сначала в Ясень, по пути заскочив к Шинкоренко. Тот изъявил желание ехать с ним, чтобы на месте уже все и проконтролировать. За техническую сторону процесса отвечал он, этот немолодой уже, но очень основательный мужик. И пока Кречет жевал в машине переданные Шинкоренковской женой пироги, потому как «куда голодному, не обедамши ехать, на вот», тот командовал рабочими, подключавшими оборудование. А пообедав, присоединился к остальным – как раз вели свежую канаву, на которой планировали новьё испытать, и нужно было вкапываться. Еще через час мотопомпа выбила водой первый пласт грязи, жижи и камней, и технарь наконец угомонился.

«Ну вот, другое дело!» – довольный собой, упал он на соседнее сиденье. Грязные, потные и уставшие, они добрались до Рудослава, когда уже темень стояла.

А въехав в ворота имения, Наз слегонца подофигел, потому как, судя по звукам, обитатели большого дома на ушах стояли – так сильно гремела музыка на всю округу. Да и судя по количеству машин у террасы, Стах принимал гостей, вот только… Когда такое было-то?! Пытаясь поднять челюсть, оказавшуюся в районе тормозов, Назар высунулся из машины и кивнул одному из охранников, торчавших во дворе:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Кость, это шо за нахрен?!

– Да это у Миланы Александровны вечеринка.

– Какая вечеринка? С кем? Она ж только приехала! – «Александровна, значит…»

– Станислав Янович гостей позвал, ей же с кем-то тут два месяца общаться надо, – пожал плечами охранник, и Кречет хмыкнул. Ну да. У Стаха времени столько нет, мать в отъезде. Сам Назар – так себе компания.

Наверное, потому его и не позвали.

Что ему там делать?

Наверное, это разумно. Столичная же, наверняка не привыкла к глухомани. Вот только… С кем и о чем такая, как она, может тут дружить?

– А кто хоть приехал?

– Мэра Голованова сын, Андрей Пономарь – приятель покойного Дмитрия Станиславовича, сестры Иваненко, которых батя директор «Агро-Опта». Эти, с винодельни, ну детишки. Аня Слюсаренко. Ну и так… по мелочи… с фабрики там, из вашей школы…

– Слюсаренко, говоришь, Аня?

– Ну да. У ней же батя теперь в горсовете, а не просто директор рынка. То чего б и не позвать, раз мажорская вечеринка для столичной Барби, – Костя хохотнул, будто бы сам повеселился от собственной шутки, но Назару этот смешок совсем не понравился. Он нахмурился, и этого взгляда было достаточно, чтобы охранник заткнулся, а улыбка на его лице стала застывшей маской.

– Хлебало завали, понял? – медленно сказал Назар.

– Да я ж ничего такого.

– Вижу я, как ты ничего такого.

С этими словами Шамрай вдавил педаль газа, тронувшись с места в сторону гаража. И пытался отделаться от идиотской мысли, что его на этой вечеринке как раз и нет. В принцессином обществе – нет. А ведь он – единственный племянник Стаха Шамрая. И ближайшая родня. Но его даже не поставили в известность, что тут что-то планируется на сегодня, куда уж приглашение вручить.

Черт.

Головановский сынок – избалованное говно, которое мнит себя великим боксером, а по сути все бабки, что его батя вбухивает на тренеров и соревнования, просто уходят в черную дыру. Пономарь – нарик, торчок со стажем, но зато крутится у кормушки в горсуде. Девки Иваненко – тупые шлюхи, которые были бы обычными сельскими давалками, если бы их папаша не был директором довольно прибыльного аграрного предприятия, а сами идиотки – выгодными в области партиями. А Аня… Аня его одноклассница, они полжизни дружили и тусили в одной компании. Для Ани он – ровня. Для Аниного отца – Шамрайский племянник и правая рука.

Черт.

Назар выругался.

***

В гараже никого уже нет. Шофер давно отпущен. Духота и тишина, если бы только тупое туц-туц не пробивалось со двора. Хотелось пить, под сидением по обыкновению валялась бутылка воды. Два глотка. От самого себя противно. У мажоров вечеринка, а он из канавы вылез. От него разит по́том и единственное желание – поскорее убраться куда-то подальше, где не слышно.

– Черт, – выдохнул Назар, пролив на себя несколько капель воды.

– Привет! – послышался веселый голосок у него за спиной.

Он вздрогнул и обернулся.

Будь она неладна.

– Аня? Ты чего тут?

– Увидела, что ты приехал, – Аня сделала несколько шагов к нему, но остановилась. Оперлась на машину. – Я на террасу вышла, мама контрольный звонок устроила, – хихикнула она. – Ну и засекла твой бусик. Ты неисправимый трудоголик! Все гуляют – ты пашешь.

– Зато вам не мешаю, – пожал он плечами. Аня всегда была довольно миловидной, а сегодня выглядела прямо очень хорошо. Волосы распустила и завила, и теперь светлые волны ложились на плечи, не прикрытые ничем, кроме тонких шелковистых бретелек сарафанчика. Пестрого и обрисовывающего ее фигурку, а Ане было чем похвастаться. Она была невысокой, хорошо сложенной, хоть и немного приземистой, и оттого иногда казалась чуть плотнее, чем была на самом деле. Но это ей даже шло, совсем не портило. А некоторые в Рудославе так и вовсе заглядывались – кровь с молоком девка. Розовощекая, пышущая здоровьем. У нее были крохотные ладошки и уж совсем детский размер ноги – предмет вечных шуток друзей. Ей было непросто подобрать обувь, но сейчас, в босоножках на высоких каблуках, явно не из «Детского мира», она казалась выше и стройнее. И мордашку подкрасила. Явно расстаралась, думая, что Назар будет на вечеринке, тут и к бабке не ходи. И самое мерзкое в их ситуации – то, что он все это понимал и все это его совсем не трогало. Скорее вызывало раздражение. Не по жизни, а именно сейчас.

Взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы понять, что она навеселе – ей и немного алкоголя было достаточно, чтобы захмелеть. Да и на машину, наверное, оперлась, чтобы стены не шатались.

– Ты иди веселись, я реально устал как черт, – проговорил Назар и запихнул бутылку назад в кабину.

– Да с кем там веселиться, – махнула она рукой. – Тут и то интересней.

– Чё?

– Голованов окучивает младшую Иваненко, чувак с винодельни шуршит вокруг вашей гостьи, Дрон как обычно накачивается бухлом, – Аня переместилась на полшага ближе к Назару. – Слушай, а эта ваша… откуда она вообще взялась? Родственница?

– Понятия не имею, но не родня точно. С винодельни – Остап, что ли? – оживился Кречет, во всех красках вообразив себе этого Диониса, подбивающего клинья к Милане. – Руки распускает?

– Ну это точно не мои заботы, чтобы я за его руками следила, – опять хихикнула Аня и оказалась совсем близко от Шамрая. Пошатнулась на каблуках, отчего ее волосы легонько коснулись его обнаженной кожи у самого плеча с причудливым рисунком татуировки. Ойкнула и ухватилась за локоть Назара, удерживая равновесие. Он от неожиданности вскинул руки и поддержал ее, а впрочем, даже если бы у него было время подумать – все равно бы не позволил грохнуться – девушка же. Глупо улыбнулся и сказал:

– Шо? Опять развезло, да?

– Там и попьянее меня есть, – снова махнула она ладошкой в сторону дома, откуда по-прежнему шумело весельем, и подняла на него глаза. – Назар, а я тебе ни капельки не нравлюсь?

Его лицо сделалось каменным. Кажется, шевельнет хоть мускулом – пойдет трещинами и осыплется глыбами. Она первый раз спросила прямо. А он ведь знал, что однажды это случится. На всякий случай чуть отодвинулся, завозился в кабине бусика, вытаскивая оттуда документы, рубашку, что-то еще, и, не глядя на нее, пробубнил:

– Ань, ты фигню-то не говори. Мы ж друзья. Дружил бы я с кем-то, кто мне не нравится?

– А я, может, замуж за тебя хочу, а не дружить, – задорно заявила она, подбоченившись.

Он повернулся к ней. Заглянул в глаза. И кроме задора, разглядел там еще что-то такое, что заставило его очень спокойно сказать:

– А я жениться не хочу, а для остального ты не подходишь.

– Ой, какой серьезный, – рассмеялась она, – аж страшно. Больно ты знаешь, для чего я подхожу, а для чего нет.

– Знаю. Знаю, что не собираюсь тебя на всю жизнь обижать. И потому лучше спать пойду, а ты возвращайся на праздник.

– Ну и вернусь, – кокетливо усмехнулась Аня и развернувшись, неторопливо потопала обратно к большому дому. Он некоторое время смотрел, как она виляет задницей – неуклюже, спьяну, но в полной уверенности, что это выглядит сексуально. После прикрыл глаза, успокаиваясь. Жгло под кожей, разъедало душу, шевелилось, будто живое, чувство неудовлетворенности жизнью, отношением Стаха, людьми, собой. Собой особенно. Как будто не свое место занимает. Чужое.

Чужое и есть – Мити Шамрая.

Митьке он пацаненком в рот заглядывал, поскольку тот был старше, а младшие всегда за старшими тянутся. Восхищался им. Бегал хвостиком. И за Митей, и за дядей. Завидовал. Мечтал о том, вот бы и у него был отец, как Стах, чтоб его так же любили. И на долгие годы уверовал в то, что та крамольная мысль и убила Стахового наследника. Подменив вообще все на свете и навязав каждому из них чужие роли. Его так и не полюбили, так и не разглядели, а он – сильнее всего на свете хотел быть хоть немного… утешением. О том, чтобы стать отрадой – даже не смел надеяться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Митька… Митька был талантливый. Говорил на трех иностранных языках, учился в лучшем вузе страны, на фортепиано играл шикарно, а главное – любил это дело. И мог иметь блестящее будущее. Если бы не та роковая трагедия, в один момент отнявшая у каждого из них кусочек привычного мира и собственной души.

Всех коснулось. Даже матери, чьи глаза в день гибели дядиной семьи от безысходной черноты горя в миг загорелись зловонным огоньком алчности: Назарчик, это ж мы теперь единственные родичи Сташека, получается, понимаешь? Это ж все теперь кому, если не тебе?

Как ему противно было тогда. Как мерзко.

Не его роль. Не его жизнь!

Будь он кем-то вроде Мити – был бы в доме, с Головановым, Остапом Наугольным, Пономарем… с Миланой. Получается, и с ней тоже, потому что весь этот балаган – чтобы столичной девочке не было скучно, чтобы было с кем погулять. Стах предусмотрителен, предупредителен и радушен. Уж Назар-то знал. Видел и далеко не первый раз. А его удел – мотопомпу в канаве на клондайке заменить, Никорякам морду начистить. Новый пятак посмотреть – в камнях он разбирался, схватывал быстро. На охоту сопроводить, но теперь все реже. Стах после ноябрьской соколиной охоты предпочитал один на один с Бажаном – классической ружейной развлекаться.

Как там Петро сказал? А сам-то ты знаешь, чье жрешь?

Он ведь был уверен всегда – свое. Свое, потому что он правая рука, потому что на кого еще надеяться, потому что ему доверяют. А выходит, что в дом на вечеринку его не позвали, хотя он про каждого идиота в этой компании всю подноготную знает. Аристократия, блядь, рудославская. Один он – байстрюк. Да еще и уголовник малолетний.

Слюни на девочку пустил? Утрись. Не про тебя девочка.

Назар мрачно хохотнул, вышел из гаража, запер его и напрямик по газону через подворье поплелся в свой с матерью дом. Как хорошо, что ее не было. Дерьмово, что из-за здоровья, но хорошо, что здесь, сейчас – ее нет. Не преминула бы влезть снова в мозги с вечным нытьем: ну и что, что не звали? Не прогонят же!

Она всю жизнь прожила из принципа «не прогонят же». И ничего своего не имела, кроме сына, которого нагуляла от женатого мужика, испортившего ей будущее. Назару всегда было жаль ее. Из-за себя. Потому что не появись он, черт его знает, как бы сложилось. Быть может, она была бы добрее и бескорыстнее? И никто никогда не слышал бы ее причитаний: соблазнил, обещал, обманул, бросил.