Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"
Автор книги: Марина Светлая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)
С таким положением Назара примиряло лишь то, что каждый раз, каждый день, в конце каждого их разговора Милана упорно уговаривала его все бросить и как можно скорее ехать к ней, в Кловск. Потому что нужен.
А он не мог просто так все взять и бросить. И рад бы, а не получалось. И пусть она то ли шутя, то ли с обидой говорила, что камни, помпы и канавы ему интереснее ее, но это было не так. Месторождение оказалось очень богатым, с отличным ювелирным зеленым янтарем, чистым и качественным. Давно такого не случалось. И дядя Стах, словно бы почувствовав, какую прибыль оно сулит, никого не хотел подпускать к этому делу, кроме Назара.
«Ты пойми, – говорил он, – я только тебе доверяю, кому же еще-то? Потерпи немного, до зимы справишься и поедешь».
И словно нарочно ставил задачи, которых раньше в жизни не ставил. Собрать команду. Выбрать первый, самый богатый пласт, посмотреть, что там ниже. Все – своими руками. Ни крохи не отдать местным, которые позарились на участок. Лишь спустя месяц работ удалось убедить все-таки допустить до работы рудославских мужиков, и то – самых проверенных. Еще год назад такое доверие и такая возможность все сделать самостоятельно его бы порадовали. Сильнее всего Назар любил эту работу в земле, с камнями. Но сейчас ему нужно было другое – как можно скорее развязаться с жизнью в Рудославе. Он пытался достучаться до дяди Стаха с тем, что в его отсутствие самым оптимальным вариантом будет попросту установить блокпосты на обустроенных участках и брать плату за вход. В смысле охраны и патрулей – оставить по-прежнему. Деньги можно будет поднимать не меньшие, стабильнее, но заодно это решит проблему возни со сбытом. Копатели сами начнут сбывать, это перестанет быть их головняком. А им – бабки получай и все.
Но Стах на подобные разговоры шел неохотно, ворчал, что тяжел на подъем, когда нужно что-то менять, и уверял, что ищет нового начальника охраны, правда пока безуспешно. Да и вообще они теперь редко виделись. Шамрай-старший пару раз в неделю выдавал указания, а потом исчезал в своих сделавшихся бесконечными поездках и словно бы избегал прямого контакта. Назар бы обязательно это заметил, если бы не был под завязку занят. И его дни, начинавшиеся с восходом, теперь и тянулись практически без перерывов на сон и еду, заканчиваясь поздними ночами, потому как и прежних обязанностей с него никто не снимал. Он до сих пор отвечал за патрулирование леса.
За этот месяц Назар похудел и даже казался изможденным. Почти без сна и без возможности нормально поесть. И все же не останавливался ни на минуту, потому что знал – чем скорее закончит, тем скорее уедет.
Нужно было решать с Тюдором. Заниматься птицей у него теперь уже совсем не было времени. Пришлось перевезти его из вольера в усадьбе Шамраев к Бажану, но кречет егеря слушался неохотно, толку от него на охоте не было, и чаще всего Бажан ворчал, что лучше бы насовсем его отпустить, однако расстаться с ним окончательно у Назара не хватало духу. Да и Стах встал на дыбы – слишком дорогая птица, чтобы так разбрасываться.
«Стах Стахом, а ты его хозяин, тебе и решать. Но не жизнь ему здесь, только в небо и глядит», – пожимал плечами Бажан и оставлял все это на Назаровой совести.
«Пусть хоть перезимует», – вздыхал тот и старался вырываться на полчаса в охотничье хозяйство, но выходило это отнюдь не каждый день. А ловчей птице нужны ежедневные тренировки. Это тоже мучило его совесть.
Еще хуже становилось с мамой. Та демонстрировала ему полное неодобрение, часто плакала, давила и регулярно закатывала истерики о том, что эта «столичная лярва» ему не пара. Назар ничего ей не отвечал – физически все силы высасывала из него работа. А головой он давно уже был не здесь. До такой степени не здесь, что лишь тянул лямку от звонка до звонка Миланы и все еще оставался в Рудославе по единственной причине – он не мог бросить дядю Стаха решать все проблемы самостоятельно только потому, что сам надумал жениться.
А потом количество звонков сократилось. Нет, не сразу. Первый месяц все было хорошо. А уже в начале октября Милана ошарашила новостью: предложили несколько кастингов в журналы, а какое-то агентство всерьез рассматривало возможность с ней поработать. И это было первым крупным предложением, которое сулило перспективы, потому Милана прыгала едва ли не до потолка и увлеченно рассказывала ему, что собирается надеть, куда ей надо подъехать, кого она там увидит, и как будет выкручиваться с папой – она опасалась его злости, но и профукать свой шанс тоже не хотела.
Назар не очень понимал, отчего злится «папа», не особо вникал, что там за шанс такой, и слабо себе представлял, сколько Милане платят. Но знал одно: все это снова ее отнимает. Потому что в октябре она и правда начала пропадать, а Назар, как тот кречет, словно бы забился в угол вольера и не знал, к чему себя применить.
Фантазия рисовала ее жизнь как череду вспышек камеры, новых знакомств, влиятельных и обеспеченных мужчин и развлечений. А он в земле ковыряется, у него мозоли на пальцах и под ногтями грязь. И камни эти чертовы он почти уже ненавидит.
И особенно сильно в те дни, когда не удается с утра дозвониться, потому что она снова похватала что-то быстренько со стола и умчалась в неизвестном направлении.
Вечером расскажет. Если сможет. Если время найдет. Так наступало похмелье. То самое, которого не случилось сразу. И постепенно он начинал замечать вокруг себя что-то еще, но даже смотреть по сторонам было больно.
В этой реальности пару раз он видел в городке Аню Слюсаренко. Видел, но не подходил. Внутри от этих случайных взглядов ворочалось что-то неопределенное, мутное, вязкое. Стыдное. Он понятия не имел, сделала ли она аборт, но спрашивать напрямую не хотел и выдерживал характер. Знал, что если проявит интерес, то потом не отвяжется. Лучше бы, конечно, сделала. Лучше бы хватило благоразумия. Что учинят ее родители, если узнают, – он себе не представлял. В скандале, который устроят ему, не сомневался, но это, черт подери, чепуха. Аньку было немного жалко. А еще маму. Маме это тоже как ножом по сердцу. И тут уже ему следовало принимать какое-то решение – молчать ведь и правда никто не будет, если Аня решила сохранить… ребенка. Наверное, это уже известно, если решила.
И дурацкое «если» тоже терзало его в ту осень, от которой спасала только работа, но она же и затягивала, будто бы болото, не было ей ни конца, ни краю.
Узнал он от Лукаша. И нет, не в тренажерке. Назар ее забросил давно. Он вообще все на свете забросил, кроме телефонной трубки, которую сжимал в руках – Милана сбрасывала ему фотографии из портфолио, селфи и виды «нашей» квартиры. Хотя и не так бодро, как поначалу.
«Устаю», – говорила она. И он старался ей верить.
В тот вечер, единственный более-менее свободный за долгое время, она отмахалась от него своей чрезвычайной занятостью – сначала не взяла трубку, потом коротко отписалась, мол, показ у нее. Шамрай мрачно усмехнулся в ответ на это сообщение и увалился на кровать, чтобы задрыхнуть со злости и не думать больше ни о чем. Потом его разбудила трель телефона, и он спросонок подумал, что Милана все-таки перезвонила. А нет. Не она. Лукаш. Кречет выругался, но вызов принял, прохрипев в микрофон сонное: «Алло».
– Привет, – без особенной радости в голосе поздоровался Ковальчук. – Дрыхнешь, что ли?
– Угу. Сморило. Ты что хотел?
– Поговорить хотел, но не по телефону, – заявил Лукаш. – Надо встретиться.
«Опять, блядь, не судьба» – мысленно сообщил подушке Шамрай и поднялся, скидывая одеяло.
– Куда-то подъехать? Или лучше ты ко мне? А то в рань вставать.
– Тетка Ляна дома?
– Та не, вроде. Сегодня в Левандов уехала. На оперу, с ночевкой.
– Ну тогда скоро буду. Только не засни снова, – буркнул Ковальчук и отключился.
Пришлось вставать и топать на кухню. Хлебать воду из носика чайника. Потом варить кофе. Открыв дверцу в подвесном шкафчике, наткнулся на початую бутылку коньяка. И почему-то вспомнилось, как вот так, кофе, он отпаивал Милану, добавляя понемногу алкоголя. Она не шутила тогда. У нее месячные были болезненные. Настолько, что без допинга не справлялась, а Назару почти на неделю пришлось забыть о чем-то большем, чем поцелуи. Первые дни вообще был сплошной кошмар. Гормоны у нее шалили не по-детски. Они смотрели слезливые мелодрамы в ее комнате, развалившись на кровати, и ели мороженое, запивая его кофе с коньяком. Только на третий день ее начало отпускать, а Назар сделал невероятное открытие: петтинг его тоже капец как заводит. Даже в полном обмундировании. Правда он раньше и слова этого не знал, но Миланка просветила.
Назар скрипнул зубами и решительно вынул бутылку, поставив на стол стаканы. Потом соорудил бутерброды на скорую руку, и когда заявился Ковальчук, был уже в целом проснувшимся и ожидал его на ступеньках крыльца.
Друг припарковал машину у ворот и топал к нему с самым серьезным видом. Аж тошно.
– Я нам пожрать сварганил, пошли, – махнул ему Назар.
– Надеюсь, аппетит у тебя не пропадет, когда новости узнаешь, – ворчал друг, пока раздевался в прихожей. Прошел за Назаром на кухню, окинул взглядом стол и сунулся к чайнику. После потянулся за бутербродом и некоторое время молча сосредоточенно жевал. Назар тоже молчал, отвернулся и угрюмо налил себе кофе, плеснув пару капель коньяку, как тогда Милане. Потом глянул на друга и спросил:
– Будешь? Постелю у себя, Надьку предупредим.
– Мне чаю хватит, – отказался Ковальчук и, залив подоспевшим кипятком чайный пакетик, устроился на стуле. – Я предупредить приехал. Скажу один раз, в дальнейшем обсуждать не стану. В прокуратуре перестановки серьезные, в район новая фигура зашла. Интересуется всем, вообще всем, сечешь? И я подозреваю, что ни к чему хорошему это не приведет. На Стаха мне наплевать, но он и тебя утащит в свою яму. А новый прокурор роет землю всем, чем можно.
Назар напрягся и приподнял голову. Отхлебнул из чашки, горло обожгло.
– Ты хочешь сказать, что сунется к нашим приискам?
– Есть основания считать, что может сунуться, – Лукаш тоже хлебнул чая. – Назар, вали от дядьки, добром не кончится.
– Ты ж говорил, что он выходы на Кловск ищет. Значит, есть варианты. Не вылезает сейчас оттуда. Ты сам знаешь, что дядя Стах всегда найдет, как выкрутиться.
– А ты?
Шамрай на секунду завис. В груди что-то трепыхнулось, но он не мог идентифицировать, что именно. Он всегда, с шестнадцати лет, знал другое, главное. Это и озвучил:
– Ну я же с ним. У нас участок новый, очень жирный… он никому, кроме меня, не доверяет.
– Тебе это нахрена? – рявкнул Ковальчук.
– Ты сам знаешь, что я на полпути не могу бросить. Не Стаха. Да и деньги мне сейчас во как нужны, – рубанул у шеи воздух Назар. – Позарез!
– Деньги не пахнут, да?
– Лукаш, мать твою! Я никого не граблю! А пашу как вол. Днями и ночами. Да ты… ты ведь внутри системы! Кто больше дал, тот и хозяин. И тебе тоже!
– Ты себя грабишь, Назар, себя, – в который раз принялся объяснять очевидное Ковальчук. – Но упрямо, как тупой осел, не хочешь понимать, что ты для Шамрая такой же расходный материал, как и все остальные. Только твой поводок даже короче, чем у всех остальных. Вали от него, Кречет, вали, пока не поздно. Тем более, тебе есть для чего… для кого.
Назар коротко вдохнул и глянул на Ковальчука. Понимал, что и злиться уже не может – губы сами собой растянулись в улыбку.
– Свалю, – кивнул он. – Уже скоро. У меня уговор со Стахом, как закончим новый участок осваивать, то я ухожу. Это максимум до зимы, но я думаю раньше. Не могу тут уже, задрало. Меня Миланка в Кловске ждет.
– Ты совсем долбоёб? – снова взвился друг. – Какая, нахер, Миланка? Сначала Аньке пузо надул, теперь сбегаешь? Блядь, а я не верил. Думал, у Аньки гормоны на мозги давят.
– То есть аборт она не сделала? – выхватил самую нужную информацию из всего потока мыслей Назар, пока еще не осознав, что означает резкая отповедь Ковальчука.
– Ты и это додумался ей брякнуть? – охренело выдохнул Ковальчук. – Ты совсем берега попутал?
– Это она попутала! – Назар вскочил со стула и отошел к плите. Зачем-то поджег спичками конфорку и встал спиной к Лукашу, опершись ладонями об углы. По вздымающимся венам на его руках видно было, насколько напряжен. И насколько пытается сдерживаться. Но все-таки короткий возглас заполнил кухню единственным звуком: – Сук…
И Шамрай так же резко повернулся к другу.
– Я тогда с Миланой еще не встречался. Мы повздорили, я нажрался. Аня потащила меня к себе, как мешок с картошкой, и я понятия не имею, как…. черт… как умудрился. Утром встаю, а она оладьи жарит. Оладьи, твою мать! Я не собирался с ней спать и, тем более, я не собирался становиться папашей ее ребенка. Если ты считаешь, что из-за этого я обязан, то… я не обязан. Она сама так решила, пусть и пластается.
– Типа она одна во всем виновата? – хмыкнул Ковальчук. – Я знаю ее с детства. Думаешь, поверю, что она способна на подставу?
– А я? Я тебе сколько говорил, что не хочу ее?
– А ты возомнил о себе много! На дядьку насмотрелся – теперь тебе девок столичных подавай и бабла побольше, чтобы на все хотелки хватало.
– А вот это, Лукаш, не твое дело, кого мне подавай, и совета твоего я не спрашивал, – угрожающе тихо ответил Шамрай. – Мы с Миланой поженимся. Я ей предложение сделал, и она согласилась.
Ковальчук некоторое время изучающее смотрел на друга, а потом снова криво усмехнулся и спросил:
– И как ей идея – брать Аниного ребенка на выходные?
– Не будет никакого ребенка! – сорвался Назар. – Нет у меня никакого ребенка, ясно?! Нужны бабки – дам, я ей сказал! Но все остальное – без меня!
– Не знаю, как с другими, но с Аней не все решается бабками, Кречет, – сказал Лукаш, поднявшись. – Ты ошибаешься, и очень крепко.
– Мне насрать на нее. Мне. На нее. Насрать.
– Зря ты так. Анька – преданная. Для нее никого, кроме тебя, не существует. Много ты еще таких знаешь?
Она не преданная. У нее с головой не в порядке. И Назар с трудом сдержался, чтобы не сказать это вслух. Вместо этого он выдавил:
– Лучше бы ее преданность изливалась на кого-то другого.
И больше уже ничего не говорил. Ковальчук выругался и свалил, оставив его одного. Но одиночество это было весьма и весьма условным. Вновь навалились осточертевшие мысли, и вспоминался Иван Анатольевич Бродецкий. Кажется, Бродецкий. Назар был в фамилии не уверен, мог неправильно расслышать или неправильно запомнить. Ну, тогда. Между их поступками была колоссальная разница, просто огромная – так считал Назар в те времена, а вместе с тем по всему выходило, что результат-то один. Брошенная девушка с «надутым пузом». Но разве он бросал? Разве бросал? Они ведь и не были никогда вместе. Или для того, чтобы обвинить, и того, что случилось даже не по его желанию, уже достаточно? Оно же все равно случилось.
***
Назар Шамрай злился. Злился, убирая на кухне. Злился, снова набирая Милану, которая в очередной раз не взяла трубку. Злился после, ворочаясь с боку на бок в своей комнате. Показ. У нее там – показ. И это охренеть, какое большое событие, потому что она визжала от восторга, когда прошла несколько кастингов, так звонко, как будто бы сбылось самое большое, самое потаенное, самое сокровенное желание в ее жизни. Может, так оно было. Но теперь получалось, что ее мечты и желания лишают его собственного глотка воздуха. И не сделаешь ничего, пока он тут, а она – там.
От собственной злости, потихоньку закипающей под черепушкой, он и пытался сбежать. Подорвался незадолго до полуночи, собрался и уехал на новый участок. Кроме охраны там сейчас никого не было, но и те патрулировали окрестности. Лесной черноты и глухоты даже фонарь не прорезывал, и вдруг резанул свет фар минивэна, на котором Назар приехал.
Он выбрался из машины, включил генератор, мотопомпу, осветил пятак. И теперь лес загудел. Сколько их было, этих гудящих участков, в округе? До десятка только вблизи Рудослава и окружавших его сел наберется точно. На этом Назар оставался сейчас один. Передал по рации мужикам, чтоб не дергались на шум, мол, он это. И по уши вгрызся в почву, почти до самого утра не вылезая. Если что и может привести мозги в порядок, то это труд физический.
Пластался он до рассвета, когда сон начал морить окончательно, и уполз в бытовку, которую установили, только стало ясно, что тут они надолго задержатся, сняв с себя кирзовые сапоги, куртку, кое-как обмылся в тазу холодной водой – лень было греть, и в итоге завалился на топчан в надежде поспать хоть немного, натянув на голову шерстяное грубое одеяло, чтобы пробивающиеся через маленькое окошко солнечные лучи не мешали, и жаждая провалиться в черноту, в которой не останется ни мыслей, ни новостей, ни планов. Устраиваясь поудобнее, он повернулся набок и понял, что щека его уперлась в нечто твердое, острое и прохладное. Впрочем, в неотапливаемой бытовке прохладным было буквально все.
Назар поморщился, брякнул что-то про принцессу на горошине и завозился, вытаскивая торчавший из-под тонкой подушки предмет, оказавшийся изрядно затасканным, мятым, но сохранившим свой глянец журналом.
– Идиоты, – проворчал Шамрай, намереваясь отбросить его на пол, как вдруг замер. Лицо опалило жаром. Яркий визуальный образ всплыл перед ним еще до того, как Назар успел осознать то, что увидел. Еще до того, как разглядел. До того, как прилип взглядом.
Ми-ла-на.
На обложке. Полуголая, в одном пепельно-голубом белье, да и то – полупрозрачное, не скрывающее практически ничего на ее смугловатом, отливающим перламутром теле. Она стояла, чуть прогнувшись в пояснице, оттопырив задницу и прикрывая ладонями соски, как будто бы это что-то меняло! А глаза… Назар множество раз именно такими видел ее глаза. Будто бы затуманенные, полуприкрытые, вызывающие только одно очень четкое и безыскусное желание – развернуть ее к себе именно так, задом, и оттрахать хорошенько, чтобы только попискивала от возбуждения и его резких движений.
В горле резко пересохло. Подростком он бы за такой журнал и такой снимок многое отдал, чтобы в ящике хранить и доставать, когда матери рядом нет. Подрочить. В бытовке он затем же валяется. И кто из мужиков на него дрочит – лучше не знать. Для того такое и печатают. Назар прижал ладонь к глазам, то ли развидеть, то ли воспроизвести по памяти, а потом резко раскрыл журнал и зашуршал страницами, разыскивая другие фотографии, которые, возможно, опубликованы. Нашел на развороте. Миланка у зеркала с шикарной укладкой и в комплекте телесного цвета. Миланка на белоснежной постели в чем-то розовом, таком же сетчатом и ничего не прячущем – прикрывает лицо ладошкой и смеется. Миланка в невесомом, воздушном кружевном пеньюаре у окна, за которым угадывается утро. И здесь тоже видно все. Все, что должен был видеть только он. Что никому больше не позволено. И он урыл бы всякого, кто бы позарился.
Шамрай вскочил с лежака и ломанулся к бутыли с водой. Бросил журнал на грубый стол разворотом кверху, наполнил черпак, шумно хлебнул, не отрываясь от снимков. Потом выдохнул сквозь зубы, громко и как-то сипло, и остатком со дна – освежил лицо.
Идиотизм. Как есть идиотизм.
Он здесь, а она – там. На показе. В котором участвует и наверняка точно так же – полуголая шастает среди толпы.
В голову моментально полезли картинки одна краше другой, от которых хоть волком вой, хоть по стенам бегай. Да он бы и забегал, наверное, если бы в бытовке не было так тесно. Когда ребенком был, в Рудослав привезли зоопарк и какие-то аттракционы. А среди прочих – выступали мотоциклисты. Это прошлое было смутным, неясным, словно бы отгороженным от него чем-то, через что не пробиться. Он помнил только шар под куполом циркового шатра. И этих наматывающих круги с оглушительным ревом трюкачей. И как ему было страшно, как вцепился ладонью в ладонь бабы Мотри и просил ее уйти.
А сейчас – сам был тем мотоциклом, шумно метавшимся внутри жуткого металлического шара, похожего на клетку.
Воздух.
Ему нужен воздух.
Ему надо на воздух.
Туда он и вылетел, распахнув дверцу вагончика и спрыгнув на землю. Воздух показался ледяным, влажным, мерзко облепляющим лицо, брызгающим в глаза поздней октябрьской моросью, но все лучше, чем эти всполохи. Язычки пламени, слизывающие возможность соображать. От ревности. Потому что если бы кто-то из мужиков сейчас оказался рядом, он бы вытряс из них, чей журнал. И кто на него пускал слюни. Потому что только затем такое и печатают.
Вкруговую он возвращался к этой мысли словно в исходную позицию, пока не пошел еще дальше. Если она в своем мире выбрала эту профессию и направляется к ней, то куда идти ему? И как на нее смотреть, зная, что смотрят другие? Смотрят – и хотят. Потому что она показывает.
Одно громоздилось на другое. Какие-то дикие истории из девяностых о скандалах на подиумах, кокаиновой зависимости топ-моделей, беспорядочных половых связях, карьерах через постель. Может, потому и… «занята»? Может, потому и… «устала»?
Назар сам не понял, как оказался в своей машине, разыскивающим телефон. Но когда набирал Миланкин номер, не задумываясь, что еще слишком рано для звонков, обнаружил, что на соседнем сидении валяются страницы, которые он выдрал из журнала. И снимок с обложки тоже. Ничего своего здесь бросить он не мог.
«На ней же пробы ставить негде», – в ушах голос матери прозвучал отчетливо и почти в унисон с гудками, протянувшимися от Назара – к Милане. Ему повезло. Здесь связь была. Могло и не быть.
– Привет! – прервались гудки немного заспанным, но радостным голоском. – Привет! Ты вчера звонил, я поздно увидела. Не стала перезванивать, чтобы не разбудить. Или не мешать. Я, кажется, так и не разобралась в твоем графике.
– Я в твоем… тоже, – отрывисто проговорил Назар, с трудом сдерживая эмоции. Или не сдерживая. – Ты дома?
– Где ж еще, – хмыкнула Милана. – А ты где?
– В лесу, как положено дикарям, – зло хохотнул он. – Ты у себя или у родителей?
– Да что мне у них делать? Только контролировать будут.
Назар поморщился и растер переносицу. Секундная пауза, прежде чем рявкнуть:
– А что ты такое делаешь, что контроля боишься?
– Я не боюсь, – удивленно проговорила она, – просто… просто лучше без него.
– Что лучше? Шляться по своим показам? Приходить под утро? Сниматься с голой задницей? Тебя тогда за это в Рудослав сослали, да?
– Шляться? – опешив, переспросила Милана. – Я не шляюсь. Это работа, Назар!
– Я сейчас лицезрел… твою работу! У меня в бытовке на нее мужики передергивают!
– А я при чем, если им трахаться не с кем! – звонко выкрикнула Милана.
– Главное, чтобы тебе там не с кем было!
– Ну ты же все для этого делаешь, да? Чтобы не было!
– Я пашу с утра до ночи! А ты тем временем жопой вертишь перед кем попало. Думаешь, я идиот? Не понимаю, как девок, вроде тебя, обрабатывают?
– Знаешь что! Если ты, действительно, не идиот, то лучше остановись. Потому что нифига ты не понимаешь.
– Тогда объясни мне как ты видишь нашу жизнь? – выкрикнул он. – Ты… ты будешь изображать из себя великую модель, шляться голышом, жить по указке агентства, гулять, с кем они скажут… пропадать по ночам на своих показах и вечеринках. А я кем буду? Лохом, который все это сожрет?
– Интересно, а как ты ее видишь, ковыряясь в своей грязи?
На мгновение он замолк, позволяя ее словам проникнуть под кожу. Сам знал, что зря это делает. Потому что проникнув, они пустят там корни. И потом не избавиться. Но все же Назар замолк. Сжал телефон крепче и тихо, зловеще заговорил:
– Плох я для тебя, да? Ну извини, другим не буду. Может, присмотришь себе кого в вашей тусовке, чтобы соответствовал твоим запросам. Нахрен тебе неотесанный селюк? Для летнего романа еще сойдет, а дальше – пусть отдыхает.
– Не мели чепухи и приезжай, – тут же выпалила она – без пауз и раздумий. – Но предупреждаю, печь тебе булочки я точно не буду.
– Ну да, у тебя руки для другого предназначены. Моя мать тебя иначе, чем лярвой, не называет, как мне ей объяснить, что это такая работа, если я сам не понимаю?!
– Где ж понять, это ж… – она резко оборвала себя, шумно выдохнула и глухо спросила: – Чего ты хочешь?
– Чтобы ты все это бросила!
– Не брошу. У меня сейчас хороший старт, и уже сейчас хорошие деньги.
– Я тебя всем обеспечу! Я смогу!
– Тебя здесь нет!
– И это значит, что можно хвостом крутить?
– Это значит, что я просто зарабатываю деньги. Так же, как и ты, – ровным голосом, сдержанно проговорила Милана. – Потому что они нам нужны. Потому что я так же, как и ты, не горю желанием во всем зависеть от отца. И потому что, если я захочу сделать тебе подарок, то я не собираюсь сначала у тебя попросить на это денег.
– Ты думаешь, я в это поверю?! – сорвался он, уже с трудом соображая, что несет. – После того, как ты мне дала на какой там день? Третий? Четвертый? Или чем проще к такому относишься, тем легче заработать?
В трубке стало тихо. Враз оборвалось. С этой тишиной внезапно затихло и в его голове. Какой-то полный штиль. И внезапное понимание, что именно он сказал, накатило, с силой ударив в грудь. Назар вздрогнул и, так и не дождавшись никакого ответа, отнял телефон от уха, с недоумением уставившись на загоревшийся экран. Потом экран точно так же погас по истечению секунд, отмеренных до блокировки. Милана сбросила. Глупо считать, что просто сеть лагает. Милана сбросила. Потому что он пересек черту, за которую лучше не заходить.
Шамрай сцепил зубы и несколько мгновений так и сидел, играя желваками и глядя на дисплей по мере того, как все больше прибивало к сидению понимание, что перегнул. Слишком перегнул. Он же совсем не то хотел… не так… и не такое!
В себя привел вскрик какой-то птицы сквозь приоткрытое окошко минивэна. Она так громко и протяжно закричала, что его пробрало. Насквозь прошибло. Он судорожно разблокировал телефон и сунулся в список вызовов, чтобы перенабрать Милану. Чтобы сказать ей… извиниться чтобы!
Но с каждым гудком, обрывающим сердце, все больше убеждался – не возьмет. Не хочет слышать. Нахрен ей его извинения. Потому что если он не прав был сейчас, то он унизил, получается. А был ли он прав? А вдруг прав?
Назар крепко выругался и бросил телефон на соседнее сидение. Туда, к фоткам. Над ними и застыл, не понимая, как вымарать это из памяти. Никто, кроме дяди Стаха и матери, не знал, что он на ней жениться собрался. Ну, со вчерашнего вечера еще Лукаш в курсе, а вместе с ним, значит, Надя и Аня. Теперь все будут… А у нее фотки в журналах, и ей – ничего такого, просто работа. Он по ее телу с ума сходил, относился как к чему-то сокровенному, первообразному, что только ему позволено. А она так легко это все напоказ. И хуже всего – глаза ее с томной поволокой, как перед сексом. Нет, не задница, не грудь, совсем ничем не скрытая. А вот эта внешняя готовность отдаться тому, кто смотрит чертов журнал. Черт! Черт! Черт!
Кречет несколько раз со всей дури долбанул ладонями по рулю и выскочил из машины.
Огляделся. По-прежнему один. Рано. Слишком рано. И ладони горят от ударов. Если бы кто-то сейчас попался ему под руку, рисковал бы остаться с разбитой мордой. Потому хорошо, что один. Наверное, да, хорошо.
Только он бы многое отдал сейчас за то, чтобы не один. Чтобы оказаться возле Миланы. Потому что рядом с ней все становилось просто и понятно, рядом с ней очевидно надуманными представлялись его страхи и напрасными – подозрения. Как это случалось прежде… он увидел ее с Наугольным в клубе, взревновал, а она всего несколькими словами, взглядами, движениями обезоружила, заставила понять, что ошибался. Когда она была рядом, то имела на него какое-то совершенно волшебное влияние, казалась… хорошей. Вот просто так – хорошей. Самое правильное, пусть и немного детское слово. Милана была очень хорошей и абсолютно его – он чувствовал ее такой, его кры́ло на этом, ему мозги сносило. Он и жил со снесенным мозгом, не понимая теперь до конца – это она манипулировала или правда? И тогда, с Наугольным – правда или он просто поверил, как лох. Могла ли она так запросто, пока его нет, с кем-то еще? Ведь с ее точки зрения все это – ничего такого.
А Назар – не привык. Ну вот не было так принято в его среде. Вокруг Милану за эти снимки безоговорочно назвали бы шалавой, мама бы просто поседела, а он сам не знал, как ей в глаза смотреть. Но черт подери, он вовсе не собирался так оскорблять Милану, потому что этого она точно не заслужила! Ведь это он тогда наседал и прохода ей не давал, а не она. И в этом Назар был категорически не прав, сам о том зная. Нужно было извиниться. Извиниться, сбавить градус и поговорить. Может быть, она поняла бы?
И чем больше он думал об этом, сидя в своей грязи, в своей канаве, тем отчетливее понимал: надо объясниться. Объяснить. Собрать как-то все слова в кучу и рассказать Милане обо всем, что его тревожит. Он перезванивал ей несколько раз, но она уже не брала трубку. Обиделась. Понятно, что обиделась, сам молодец. И решение зрело само по себе, уже к обеду превратившись в уверенность о неизбежности и необходимости того, что этот разговор должен состояться с глазу на глаз.
А раз так, то и вариантов не было. В усадьбу Назар спешил, как еще ни разу никуда не спешил. К главе семьи залетал в кабинет, даже не переодевшись и не вымывшись, как был. И с порога провозгласил:
– Дядь Стах, мне срочно уехать надо!
Тот поднял на неожиданного визитера глаза, в которых легко читалось крайнее удивление.
– Насколько срочно? – уточнил он, возвращая лицу спокойствие.
– Прямо сейчас хочу собраться. Мне в Кловск надо, к Милане.
– И что за спешка вдруг?
Назар раскрыл было рот и тут же его закрыл. Привычка вываливать Шамраю-старшему все и сразу сбоила во всем, что касалось Миланы. И объяснять причины внезапного отъезда не хотелось совершенно – не так поймет, не то выхватит, сделает не те выводы, в то время как сам Назар вообще не понимал, что следует из всего произошедшего. Потому сейчас надо было срочно что-то придумывать, а к этому он был не готов.
Но говорить все же что-то приходилось, потому он прошел ближе к Стаховому столу, но ни на диван, ни на стул не сел – еще испачкает. Вообще он в этом кабинете всегда выглядел чужеродно. Почесал затылок и проговорил:
– Ну… Милана там ремонт в квартире делает и обижается, что я никак не… не участвую. А я же и правда… в общем, надо сгонять. Я думаю, это ненадолго, хоть посмотреть.
