Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"

Автор книги: Марина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Но к ночи они были так далеко от Рудослава, что и не угонишься, даже если бы кто-то за ними гнался. Из пологих, раскидистых, растянутых будто бы в параллелях горных гряд они устремлялись дальше и выше, так, что иногда начинало закладывать уши, а дорога в небо все не заканчивалась, словно бы Назар ехал туда, куда она ведет, мало задумываясь над тем, где они окажутся в итоге.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍У него был проложен какой-то маршрут на навигаторе и, вроде как, он даже говорил о чем-то конкретном, что хотел посмотреть, но сейчас уже и не помнил. Они сидели рядом, бесконечно говорили до севших голосовых связок и не могли остановиться, как и не заканчивался их бесконечный путь.

Обед – в придорожном кафе, а потом будут сами готовить или искать что-то поблизости.

Из магнитолы – тишина, потому что музыка в какой-то момент перестала быть им необходимой. Им нравилось изучать оттенки голосов друг друга.

На заднем сидении – фотоаппарат, который они хватали по очереди, когда останавливались, чтобы что-то сфотографировать на их пути. Или сфотографировать Милану, потому что ему понравилось снимать ее.

Телефоны – отключены, чтобы не садить, все равно связь здесь ловила плохо. И даже если кто-то звонил, узнают они об этом нескоро.

Они много и часто целовались, съезжая на обочины. Желание никуда не исчезало, становилось все сильнее, и чувствуя это, они снова пускались в путь, не зная, где и как застанет их будущее. И каким оно будет.

В этот день они существовали друг для друга.

Они открывали друг друга. Они открывались друг другу. И от этого становились немного иными, не такими, какими были вчера.

Предвечернее время, когда еще очень светло, но солнце неумолимо катится к склону, настигло их где-то далеко от населенных пунктов, посреди одного из бессчетных перевалов, и в поисках места для ночлега, недолго думая, Назар свернул на безымянную грунтовку, уводившую их в густые, темные ели. По той грунтовке, напоминавшей скорее тропу лесников или таких же, как сами, путешественников, они взобрались на вершину, обнаружив там огромную, бескрайнюю полонину, заросшую густыми изумрудными травами и цветами, с разбросанными то тут, то там острыми, похожими на зубцы, валунами.

И казалось, что вот теперь – они в верхней точке этого мира, пусть есть горы и выше, и величественнее этих.

Назар готовил им ужин, хозяйничая в трейлере и не подпуская Милану к плите, куда она, впрочем, и не стремилась. Милана суетилась снаружи, разложив на траве плед и раскладывая по нему нарезанные хлеб и овощи.

А потом с двумя чашками крепкого чаю они сидели близко-близко и касались плечами друг друга. Им было тепло и сладко. И вид полонины и горных склонов, по которым скользило золото, будто вода, стекая вниз, заставлял чуть жмуриться и говорить тише обычного, как если бы они боялись нарушить волшебство, которое лежало под их ногами.

Когда допили чай – так и вовсе замолчали, став частью тишины. Милана отставила чашку, устроив голову у него на плече, чувствуя умиротворение, которого никогда не знала раньше, но не вникая, что может быть тому причиной – летний вечер вдали от всего или молодой мужчина, который так близко, что она чувствовала его не только кожей, где они касались друг друга, но и сердцем, с замиранием стучавшим за ребрами, томлением в животе и мелкими иголочками в кончиках пальцев.

Ими она принялась обводить остроконечные треугольники, бывшие, вероятно, лучами, на татуировке Назара.

– Почему солнце? – спросила она, продолжая свои исследования.

– Потому что солнце – это начало всего.

– И что началось у тебя?

– Это в армии было еще. Я придумал себе, что после дембеля начнется. Жизнь новая. Программировал вот.

– Сработало?

– Тогда – нет. Сейчас думаю, что это и неплохо. Тебя дождался.

– Чудной ты, – улыбнулась Милана и снова склонила голову ему на плечо, глядя в бескрайний горизонт. – Олекса тоже вечно какие-то теории про свои татухи толкает. Пока я здесь – новую себе набил. Ему похвастать не терпится, а я не поддаюсь.

«Пижон чертов!»

Назар дернул уголком губ, но промолчал, хотя только ему и богу было известно, чего это стоило. Потому что от одного упоминания этого Олексы почему-то просыпалась дурная, глупая, нерациональная, первобытная ревность, о которой он и не подозревал до того дня, как встретил свою Милану.

Свою. Она была своей – его. Настолько, что хоть впечатывай под кожу ее имя.

И единственное, что примиряло – что она здесь, с ним.

– Я тоже еще хочу, – после некоторого молчания проговорил Назар.

– Уже знаешь – что?

– Не-а. Просто хочу и все.

– Тогда что-нибудь красивое, – заявила она. Становилось прохладно, но вставать совсем не хотелось. Милана забралась к нему под руку и устроилась удобнее, согреваясь теплом его тела, – чтобы мне тоже понравилось.

– Красивое, как ты, – улыбнулся Назар и поцеловал кончик ее носа, после повернул голову к бескрайнему простору, за который почти уже занырнуло солнце, как вдруг вздрогнул и напрягся всем телом. – Милан…

– М? – тихонько спросила она, с удивлением глядя на небо. И то вдруг разлило по краю утонувшего за чертой солнечного диска изумрудно-синеватую вспышку, дающую цвет закату. Эта зелень отразилась в ее глазах и скользнула по коже тихим, магическим, потусторонним лучом, от которого выступили мурашки. И у Назара тоже, потому что на эту зелень он смотрел безотрывно и ошалело, крепко прижимая к себе Милану, и как не мог оторваться от нее, так не мог оторваться и от того, что видел. Хоть слово сказать.

И лишь темные горы, покрытые зеленью трав и елей, казались сейчас черными против зеленого цвета, которым вдруг заполыхало солнце в одно мгновение, но навсегда оставаясь в их воспоминаниях.

Заполыхало и погасло. Все закончилось так же резко, как началось, будто бы ничего не было. Всего две секунды, которые пронеслись целой жизнью. И на горы стали ложиться сумерки.

– Скажи мне, что это были не глюки, – шепнул Назар.

– Это были не глюки, – так же шепотом отозвалась Милана, – только я понятия не имею, что это такое было.

– Зеленый луч.

– А вдруг марсиане? – хихикнула она.

– Нет, – мотнул Назар головой, – это как у Жюля Верна… Зеленый луч. Я думал, его только на море можно увидеть…

– Уверен?

– Да. И… и не может быть… Это охренеть, какое редкое явление.

– Зато прикольно! – восхищенно выдохнула она.

– Прикольно… а знаешь, что это значит?

– В этом ты точно умнее меня.

– Нет, просто чукча читатель… – Назар улыбнулся и коснулся пальцами ее подбородка, поднимая лицо так, чтобы губы оказались рядом: – Это примерно как попугай. Знаешь дохрена, а зачем – не знаешь. Так вот… у шотландцев есть легенда. Кто увидит зеленый луч – обязательно будет счастлив.

– Тогда… давай будем? – проговорила Милана, глядя ему прямо в глаза – две темных бездны, в которых не страшно было затеряться.

– Давай будем, – она не знала, услышала это или увидела в его взгляде. Но он ответил ей – хоть так, хоть эдак. Время в горах остановилось. Сумерки залили все пространство, ни намека не оставив на свет до появления первой звезды. А важнейшим из чувств стало осязание. Спиной – мягкого хлопкового пледа. Грудью – его широкой груди. Пальцами – позвонков его шеи и развитых мышц на плечах. Лицом – дыхания.

Губами – губ.

И все это и было счастьем. Сейчас им достаточно.

18

– Хватит, Стах, достаточно! – хриплым, страшным голосом проговорил Шамрай, опершись обеими ладонями на умывальник, вцепившись в его бортики до побелевших костяшек и фокусируя мутный воспаленный взгляд на собственном отражении в зеркале.

Выглядел он мерзко. Как человек, который не спал всю ночь и всю ночь пил.

До уродства. Взъерошенный, седой, с помятой мордой, на которой резко проступили морщины, а пьяные глаза – сделались булькатыми. Словно седьмой десяток разменял. Хотя до этого еще было время. У него, черт дери, еще было время. И на то, чтобы быть, и на то, чтобы любить, и на то, чтобы получить то, что он хочет получить, – было!

А получилось так, будто нет. Просто отодвинули в сторону, на том и все. Он и понять не успел. Он ведь правда нихера понять не успел, как так вышло. Был слишком занят своими эмоциями, своими переживаниями. Носился с дурацкой любовью, как с писаной торбой, вместо того, чтобы сразу ставить вопрос правильными ребрами, выгнуть дугой и скрутить. Похрену как – ее саму выкручивать или через Сашку. Ответных чувств захотел: ну, гляди и радуйся, как она таскается с Лянкиным байстрюком. Ему назло. Конечно, назло, как иначе?

Милана с Назаром застали его вчера врасплох. Он работал, раздумывал над тем, чтобы сгонять в Кловск – там были дела, которые требовали присутствия. Хотел повидаться с Брагинцом. И усердно размышлял над перспективами предварительно сговориться с другом, чтобы тот потом не удивлялся, а лучше бы – способствовал. Тут важно быть первым. Да, он боялся, что Милана фигни отцу наговорит, но если сам подаст это в нужном свете, то вряд ли встретит сопротивление или напорется на отказ. Чушь, что от родителей мало зависит и дети наперекор им все делают. Если Милану в Рудослав сослали за фотографии в журнале, то и тут найдут, где надавить. Вариант «стерпится – слюбится» его не то, чтобы устраивал, он все еще надеялся ее завоевать. Но если нет – то сойдет и так.

Стах хочет эту девочку. Страшно, до дрожи в пальцах и до невыносимого жжения в груди, которого с ранней молодости не помнил. Да и тогда – было ли? Или приснилось?

И вот… пришли. Вместе. Вдвоем. Она и Назар. Как два школяра, выпрашивающих что-то у своего родителя. Друг на друга поглядывали исподтишка, за руки не держались, но стояли рядышком, плечом к плечу. Дети! И Назар что-то бубнил о том, что не был в отпуске уже три года и, дескать, хочет, а тут так совпало, что она тоже хочет – скучно ей здесь, а там горы, и ничего не случится, если они уедут на несколько дней, и по работе он все организовал, чтобы его отсутствие не помешало делу.

В общем, приспичило трахаться. И возразить ему формально на это нечего.

Шамрай едва зубами не скрежетал. Судорожно пытался сообразить, как запретить, но сходу ничего не придумал, пока в голове сами собой на место становились пазлы – и как Назар Милану подвозил пару дней назад под утро, а она его в щеку поцеловала. И то, что на празднике Купала накануне они были тоже вместе. И как известно, в толпе ведь можно быть только вдвоем, даже если рядом маячит Ляна. Внутренности скручивало от подозрений, которые теперь отравляли все его тело, каждый сосуд, но ему, мать его раз-этак, нечего было возразить этим двоим, которые, делая из него дурака и хлопая глазами, просились уехать с выражением лиц «и шо такого?».

В течение нескольких минут после их ухода, Стах переваривал и их просьбу, и собственное согласие. А потом его прорвало, когда вдруг дошло окончательно. Едва не ломанулся за ними следом, чтобы остановить, но останавливать пришлось только себя.

Потому что сказать ему им по-прежнему нечего. Оба совершеннолетние, а стоит хоть немного выдать себя, то Милана немедленно уедет и нажалуется отцу. Успешную комбинацию девчонка разыграла, ничего не скажешь. Окрутила недоумка Назара, устроила ловушку для Стаха и почти гарантировала себе безопасность от любых поползновений – иначе она тут же получит резонный повод вернуться домой досрочно. Четко! Умыла! Это одновременно восхищало его и приводило в бешенство, потому что единственное, чего Стах хотел – это разгромить собственный кабинет.

Но вместо этого нажрался до невменяемого состояния и продолжал нажираться весь последующий день, с трудом отдавая себе отчет, что в данный момент им руководит не только уязвленное самолюбие, но и ревность. Странно ревновать к мальчишке. Ненормально.

Назар – это бешеный нрав, дурная сила и мозги там, где Стах позволял им проявляться. Не больше. Больше – это уже опасно при бешеном нраве и дурной силе. Потому он держал его в узде, головы поднять не давал, контролировал, чтобы Назару было позволено ровно столько, сколько любому другому его работнику, пусть и правой руке. А тут поди ж ты! Молчал! Подругу выгуливал! Это Милану, что ли? Милана ему подруга?!

Да что у них может быть общего?!

Молодость!

Молодость трещинами по стеклу, потому что в зеркале ее нет.

И разбитые костяшки пальцев, так, что кровь полилась, а из раны с кровью – мелкие стеклянные осколки. Как по́шло.

Два молодых здоровых организма трахаются где-то на обочине грязных и пыльных дорог в старом трейлере, которому лет больше, чем им, и в котором неизвестно кто трахался до них. А он, как малахольный идиот, мечтал подарить ей все лучшее, что есть на земле, потому что у него были деньги, силы, знания и… время. На то, чтобы быть. И на то, чтобы любить.

– Достаточно, Стах, прекрати… – прохрипел Шамрай и открыл кран с холодной водой, подставив под струю разбитые руки. На правой все еще обручальное кольцо, которое он так и не снял после смерти Ирины. Сейчас оно ему мешало, и он с трудом стащил его, еще сильнее задевая кровоточащие порезы и загоняя глубже мелкие стекла. Это очень больно. Чертовски больно, но Стаху плевать. Он дышал раненым зверем и теперь смотрел сквозь отверстие в золотом ободке. А после зажал его в кулаке и вышел из ванной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Словно бы враз протрезвел. Позвал Марью, попросил привезти из Рудослава врача – порезался, дескать.

Потом кое-как переоделся, а когда его подлатали, уже знал, что сделает.

Уедет. Как и планировал – в Кловск, где его ждали.

Отвлечется работой.

Подумает.

Посетит клинику репродуктивной медицины и своего юриста. Потому что ему по-прежнему нужен наследник. Свой. Собственный.

А потом сотрет в порошок байстрюка.

19

Милана

Осталось полтора месяца.

Эта мысль выстрелила неожиданно, пробила кожу и вошла куда-то в мягкие ткани брюшной полости под солнечным сплетением, отчего Назар на мгновение задохнулся. Момент был самым неподходящим. Милана, уйдя в глубину террасы, прежде чем войти в дом, крутанулась на сто восемьдесят градусов и помахала ему рукой, напоследок добив счастливой улыбкой. А он из себя улыбки выдавить не смог, только что-то невразумительное. Но руку поднял, пальцами что-то изобразил. А когда она скрылась за дверью, тяжело выдохнул, и на него словно накатила вновь та тяжесть, от которой он избавился, отправившись в отпуск с Миланкой.

Вот только до этого дня Назар вряд ли осознавал, что в дядиной усадьбе ему тяжело. А тут прибило к земле – не разогнуться. Из-за контраста. Еще только этим утром в дороге он был свободен. И был свободен целую неделю – семь дней их разъездов, во время которых ни дня не чувствовал себя так, как всю жизнь, настолько внове было все испытываемое. И что же тяготило здесь, сейчас – не понимал.

Понимал, что осталось полтора месяца. Потом наступит конец лета, и Милана уедет.

И это мысль, которую еще надо обдумать, потому что ни мгновения до текущей минуты Назар об этом не задумывался. Кто думает на пике?

А теперь ему надо к ней привыкнуть. Хотя бы для начала привыкнуть.

Он перевел дыхание, завел двигатель и потащил «фиат» с прицепом к гаражу. Домой шел с тяжелым сердцем. Когда за неделю лишь пару раз говорил с матерью, часто по объективным, а еще чаще по необъективным причинам – жди беды.

– Явился, – всплеснула руками Ляна Яновна, выскочив в прихожую, едва он переступил порог дома. – Что ж ты творишь-то, а? Укатил неизвестно куда, не пойми с кем, сам не звонишь, на звонки не отвечаешь. Назар, я же места себе не нахожу, ночей не сплю. Но кто ж обо мне подумает?

– И тебе привет, – глупо улыбнулся ей Назар и, не наклоняясь, чтобы разуться, стащил кеды, наступая пятками самому себе на задники. – Ничего я такого не творю, раз в жизни отпуск, ма!

– А обещал меня на море отвезти! – с обидой в голосе проговорила Ляна.

– Так ведь сначала ты пролечиться должна была, а я не помню, чтоб ты этим занималась, – растерянно ответил Назар. Чувствовал себя как набедокуривший школьник, хотя оснований для этого точно не было. И вкупе с его странным чувством тяжести, накрывшим по возвращении, коктейль получился еще тот. Но все же оправдывался. Мама же. Как не оправдываться?

– Я про тебя не забывал, там связи не было. Ну ты ведь знаешь, что в горах не везде связь, а мы ездили по такой глуши, что там и вышек, наверное, нет, далеко от сел даже. Нам интересно было, понимаешь?

Мать неотрывно вглядывалась в его лицо, пока он объяснялся. Назар как Назар, а будто другой. Что-то изменилось, пока неуловимо, и словами не выразишь.

– Интересно, – грустно покивала головой Ляна Яновна. – Знаю я этот интерес, тоже молодой была. Да только что ж в ней такого, чего у других нет? Опоила она тебя, что ли? Заворожила? Хотя такая разве что порчу навести может, – буркнула она. – Назарчик, меня не жалеешь, Аню не жалеешь – на девочку глянуть больно, себя пожалей! До беды она тебя доведет. Поиграется и дальше поскачет. Еще и Сташеку свинью подкладываешь. Ему перед отцом этой попрыгуньи отвечать. Рассориться с ним хочешь? Из-за… из-за интереса? Эка невидаль – девка смазливая!

«Полтора месяца», – на сей раз прострелило в голове. Назар поморщился, прислонился спиной к двери и скрестил на груди руки, словно бы отгораживаясь по своей давней, еще детской привычке. Когда его ругали, даже имея к тому основания, он всегда вот так отгораживался и словно бы обхватывал себя. Потому что кроме себя, его утешить было некому. Ругать – было, а утешать – нет.

– Ей двадцать лет, мам. Она взрослая и сама за себя отвечает. И никакой свиньи тут быть не может, ругаться нам не о чем. Дядя Стах нас сам отпустил. А то, что ты про привороты несешь, – себя послушай, это ж язычество какое-то, а ты, вроде как, верующая.

– А ты меня не поучай! – прикрикнула Ляна. – Своих детей заведешь – вот их и будешь учить.

– Прости. Но ты зря это все, правда. Милана… она умная и добрая. Веселая просто, потому и кажется тебе попрыгуньей, но это не так.

– Вспомнишь ты еще мои слова, да лишь бы поздно не было, – вздохнула мать и кивнула головой внутрь дома. – Проходи, кормить буду. Эта твоя небось другими разносолами тебя потчевала. И не зыркай на меня своими глазищами. То все глупости, только по новизне голодно, а борщ сварить – талант нужен!

– А она вообще готовить не умеет, – вдруг расплылся в дурацкой улыбке Назар, отлепившись от двери и сделав шаг к кухне.

– Вот я и говорю… – засеменила за ним мать. – Иди умойся с дороги, а я быстренько на стол накрою.

Назар обернулся к ней и посмотрел сверху вниз с высоты своего роста. Страшно захотелось обнять эту маленькую несчастливую женщину, но что-то удерживало. Может быть, то, что она сейчас почувствует слабину и снова начнет давить? В его жизни было два человека. Мама и дядя Стах. Первую он всю жизнь мечтал защитить от всех бед, пусть сам и стал ее главной бедой, ведь так часто слышал в детстве эту обидную фразу «Когда мне было семью строить? Я тебя родила и на ноги ставила». Второго – любил щенячьей любовью и мечтал заслужить хотя бы долю уважения, готовый в лепешку со всего лету расшибиться, но Стах не замечал живых, он горевал по мертвым. И оба они, ни мама, ни дядька, – понятия не имели о том, что у него на душе нет ничего для себя. Ничего. Один раз для себя – Милана. И вот мама – не понимает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍А теперь он стоит возле умывальника, ополоснув лицо и намыливая руки, и думает, что никогда не видел счастья рядом с собой. В этом доме его давно не было. Когда умер дед Ян, оно ушло вместе с овдовевшей бабой Мотрей, едва она переехала в родительскую хату. И Назар с тех пор его не видел и почти что не помнил. Близкие были больны каждый своим горем и заразили однажды его. Единственным радостным, светлым, счастливым человеком, оказавшимся в усадьбе Шамраев за много лет, стала Милана. Будто бы здоровый молодой побег возле умирающего дерева. Вот и тянуло, как если бы она могла его излечить – потому что с ней легче.

– Ма, а ты когда в больницу-то ложиться собираешься, а? – невпопад спросил Назар, оказавшись на кухне.

– Ляжешь тут с вами, – отмахнулась Ляна. И заканчивая накрывать стол, поставила на место перед стулом, где всегда сидел Назар, тарелку ароматного борща.

– Надо.

– Ну потом…

– Куда тянуть?

– Ну хорошо, хорошо, – согласно кивнула мать, – поговорю с врачом. Но вот ты б не заставлял меня нервничать, так, глядишь, и больница б не пригодилась.

Назар на мгновение опустил глаза. Лишнее напоминание, что он – причина ее недуга, тоже привычно болезненно отозвалось в душе. Повод теперь стал другим, а результат тот же.

Только на сей раз Кречет заставил себя отогнать чувство вины. За Милану он точно извиняться не станет.

– А врач холостой? – вдруг спросил он, сунув в рот первую ложку борща.

– Что?

– Ну я помню, что он твоего возраста. И это… внимательный, ты говорила. А вдруг холостой?

– Ты к чему это клонишь? – подбоченившись, спросила мать.

– Да я тут чёт подумал… это же пища богов! Я вот когда-то ж женюсь, стану отдельно жить, а тут такая еда будет пропадать. Давай мы тебя замуж выдадим, а? – заржал Назар.

– Батюшки! – ахнула Ляна и осела на соседний с сыном стул. – До чего додумался, от матери родной избавиться. Это чтобы я тебе глупости делать не мешала? Так вот не выйдет у тебя ничего. Кто тебе еще правду-то скажет, кроме меня, да как жить – подскажет. Так что не городи чепухи – и ешь!

– Вот блин, не проканало, – прозвучало в ответ нарочито весело, хотя и доли этого веселья он не испытывал. В итоге свел разговор к коротким информативным репликам – когда мать впадала в подобные состояния, то разговаривать с ней становилось невозможно, а злить и расстраивать тоже нельзя. Дежурно поинтересовался, все ли в порядке в усадьбе, с удивлением узнал, что дядя Стах в отъезде всю эту неделю тоже и все еще не вернулся. А остаток вечера слушал невыносимо скучную тираду, в которой городские сплетни перемежались с нравоучениями о том, что он творит какую-то лютую дичь. Основной массы упреков Назар совершенно искренне не понимал, кроме того, что, согласно материной теории, они с Миланой друг другу категорически не подходят: ты посмотри на себя и посмотри на нее, – восклицала раз за разом Лянка, имея в виду что-то совсем другое, чем в итоге получалось.

Для полного счастья посреди разговора позвонила Милана, беззаботным тоном позвавшая его выйти к террасе и посидеть вместе, поскольку (о радость!) Станислав Янович свалил, а значит, чинного ужина не предвидится и можно устроить безобразие прямо на ступеньках – Марья уже приготовила им еды.

Динамик на его телефоне был слишком громким, и мать прекрасно слышала начало разговора, сведя брови на переносице в неизменном выражении: я же говорила! Пришлось сбежать в коридор и уже оттуда невнятно, будто оправдываясь, полушепотом объяснять, что, наверное, сегодня не получится. Куда ему после такой головомойки? Как? И мать оставить такой неуспокоившейся, тоже как?

«Она что-то чудит», – это было самое жесткое, что он мог позволить себе сказать, но Милана не менее беззаботно, чем обычно, фыркнула свое: «Ну и ладно!» – и отключилась, оставив его успокаивать и сторожить Ляну. А когда он вернулся в кухню, та и правда вела себя как оскорбленная королева, поджимала губы и периодически громогласно вздыхала, всем видом демонстрируя Назару его неправоту и будто бы ставя перед выбором.

При всей готовности к тому, что с мамой может быть непросто, такого напора в первый же вечер Назар попросту не ожидал.

Позже они разошлись по своим комнатам. И впервые за эти дни он остался наедине с самим собой. Знакомые с детства звуки со двора и бормотание телевизора в маминой спальне. Знакомые запахи из кухни и сквозь открытое окно – из сада. Каждый шаг в тишине по чуть скрипящим половицам – знакомый. Здесь все было родным и вместе с тем казалось неуловимо и неумолимо изменившимся. Впереди все то же самое, что было раньше. Так почему же кажется, что другое? Потому что у него есть полтора месяца, пока здесь Милана?

Всего лишь полтора или целых полтора?

А он, наверное, обидел ее своим отказом. Идиот. И без того против нее никто… а с этим-то грузом…

Назар втянул носом воздух и завалился в кровать, закрыв глаза. Для сна было слишком рано, чтобы чем-то заняться – слишком поздно. Свежесть, которой тянуло из сада, где с вечера поливали цветы и деревья, бодрила. А его накрывало с каждым вздохом, раз за разом все сильнее, потому что это время он должен, обязан был провести с Миланой! Потому что это правильно и этого он хочет сильнее всего.

Брал в руки телефон, находил Миланкин контакт и зависал, глядя на него. Наверное, нужно написать ей, извиниться, но каждое начатое смс он быстро стирал – слова казались недостаточными. Хотелось чувствовать. Вряд ли возможно чувствовать через текст со светящегося экрана.

И Назар с трудом дождался, когда мать у себя притихнет – она засыпала обычно рано, была той еще соней, и никогда это не радовало его так, как сейчас. Часы показывали начало двенадцатого, когда и на подворье настала глухая ночь. Большой дом погружался в сон. И именно в это время Назар вышел на крыльцо, едва слышно скрипнув дверью, и крупной тенью скользнул вниз, к клумбам, где душно и пышно цвели бабкины розы. Сорвал бутон, цвета которого в темноте и не видел, а после тропинкой, не менее знакомой, чем каждый клочок земли в этих краях, двинулся к балкону Миланы, чтобы, привычно взобравшись по липе и перемахнув через парапет, оказаться перед ее дверью, сейчас открытой. Из-за нее лился неяркий, приглушенный, теплый свет.

На него Назар и пошел, переступив через порог и отодвинув в сторону занавеску. Следом раздался тихий вздох кровати, на который был отброшен ноутбук, а еще через мгновение Милана обнимала его за шею, радостно шепча его имя.

– Не могу без тебя спать, – выпалил Назар ей на ухо.

– Как мама?

– Ерунду придумывает, как обычно. Не злись, хорошо? Она уймется. Ей привыкнуть бы.

– Я не злюсь, – она потерлась носом о его щеку. Сейчас колючую, но, оказывается, она к этому уже привыкла. Вот только Ляна Яновна вряд ли когда-нибудь привыкнет к Милане.

– Честно не злишься?

– Честно-честно!

– Фух! – с тихим облегчением рассмеялся Назар и, повернув ее лицо к своему впился горячим поцелуем в ее губы. Вечер не видел – смертельно соскучился. Ему казалось, он хочет ее постоянно. Никогда такого не было, даже в пубертатном периоде, когда парни вожделеют вообще всех девушек сразу. Ни на ком не замыкало, а тут чем больше погружался в нее, тем сильнее кружило голову.

Он многое знал теперь о ее теле. Изучал его. Запоминал, где нужно касаться, чтобы она теряла от него голову, как ее целовать, как ласкать пальцами, как – губами, а жажды это не утоляло. Милана открывалась ему раз за разом, и открывала его самого. Для себя, для него. Оказывается, ему нужно больше. Оказывается, ему всегда мало. Оказывается, ему до одури нравится ловить ее оргазмы – больше, чем собственные – так это красиво.

Сейчас он подхватил ее на руки и отнес в кровать, не разрывая их поцелуя. А когда уложил на подушку и навис сверху, замер, вглядываясь в ее лицо. Зрачки его были расширены то ли из-за освещения, то ли от желания, овладевшего им. И срывающимся шепотом Назар проговорил:

– Не надо было сегодня возвращаться. Не надо было вечер отдавать.

– Нет! – напряженно выдохнула Милана и уперлась ему в плечи, не давая приблизиться. – Нет, Назар. Не сейчас. Не здесь!

Он, совершенно опьяненный ее близостью, в это мгновение уже снова тянулся к ней, когда до него дошло. И эти ее ладошки, которыми она удерживала его, и ее просьба остановиться. Едва последнее проникло в сознание, он замер, все так же на весу, прямо над ней, лицом к лицу, и ошалело спросил:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– А?

– Нет. Я не хочу тут. Не могу. Это как-то… неправильно.

– В смысле тут? В твоей комнате?

– Она не моя, Назар. Это вообще дом твоего дяди. Там прислуга ходит, – Милана кивнула на дверь. – Говорить потом станут…

– А мы тихо… никого там нет, не услышат, – охрипшим, просящим голосом проговорил Назар и чуть толкнулся бедрами ей в ногу, будто передавая то возбуждение, которое до судороги сковывало его мышцы.

– Нет! – она еще сильнее уперлась ему в плечи. От этого ее отчаянного усилия он словно встряхнулся и резко отпрянул, сев на кровати. Мотнул головой, пытаясь вернуться в адекватное состояние, прижал пальцы к внутренним уголкам глаз у переносицы и остервенело потер их, заставляя себя выдохнуть все, чему нельзя давать воли. И только после этого посмотрел на Милану, замершую на подушке.

– Блин, – пробормотал он севшим голосом. – Ну ты чего? Ты стесняешься, что ли, Миланка?

– Ты меня еще в дом к своей матери приведи, – вздохнула она, села рядом и коснулась пальцами его ладони.

Может, туда и правильнее бы было… честнее… Если бы только Лянка иначе воспринимала ее. Даже без приставки – просто принимала бы. Этого Назар вслух не сказал. Они неделю спят, как такое сказать-то? Для него самого происходящее – как сон, в реальности этого происходить не может.

Вместо того чтобы озвучить свои мысли, он сгреб своей большой горячей пятерней ее ладошку и прижал к своему лицу, такому же горячему от неутоленного желания. А потом глухо ответил:

– Понял. Будем теперь играть в школьников. Чтоб никто ничего не подумал.

– Будто это сильно по-взрослому, втихаря лазить через окно… – улыбнулась Милана.

– Я к тебе и повыше куда влезть могу… – Назар помолчал, а потом поднял на нее все еще лихорадочно поблескивающий взгляд, глубокий и черный, утонуть можно. – Скажи хоть, что тебе тоже хочется, а то чего я один страдаю?

– Назар! – прыснула она и закатила глаза. – А еще что-то там про школьников втираешь!

– Так и знал, что не хочется! – рассмеялся и он, откинувшись головой на спинку кровати, и от его смеха затрясся матрас. – Милана, ты динамо. Это ж надо так бортануть!

– А я вот надеялась, что ты пришел о литературе поговорить, – похлопала она ресницами, мечтательно накручивая на палец прядь волос. – Но если тебя только это интересует, то учти: у меня через неделю еще и критические дни начнутся.

– Блин! Это для стимуляции моей мозговой деятельности, чтоб быстрее думал, где нам убежище найти?

– Я бы на твоем месте подумала, где раздобыть хорошего коньяка.

– Это зачем еще?

– Меня отпаивать.

– А? – Назар непонимающе уставился на нее. Вид у него при этом был самый потешный.