Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"

Автор книги: Марина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

Даже рукой махнула на прощанье и выскочила за дверь.

Комната погрузилась в тишину, прерываемую всхлипами Натальи Викторовны, которая все-таки не осмелилась помчаться за дочерью. Стояла, как если б ей гири к ногам привязали, и сиротливо обнимала саму себя, скрестив руки и потирая плечи, будто бы ей холодно.

Оторопевшим взглядом оторвавшись от дверного проема, за которым исчезла Милана, Стах посмотрел на друга. Тот, вопреки угрозе, исходившей от него еще мгновением ранее, сейчас выглядел жалким и старым. А возможно, жалким и старым выглядел и сам Шамрай. Потому что его подкосило. Вся эта дикая сцена – подкосила его. На что он, бл*дь, рассчитывал? Куда спешил? Зачем?

Впрочем, об этом не думал. Думал о том, что нагородил Саша. Впился в него, будто бы добивая, и проговорил:

– Ну ты и дебил.

– Это ты мразь, Шамрай, – устало огрызнулся Сашка. – Ты не оставил мне выбора.

Последнее слово повисло между ними уже окончательно. Оно же и определило последующее движение Стаха. В прихожую, на лестничную площадку, к лифту. За Миланой. За Миланой, которую он так и не догнал, потому что он слишком медлил, а она – слишком спешила.

Спешила уйти из этого дома так же, как два дня назад бежала из дома Назара. Впрочем, если даже родители – предали. Продали. Наверное, если бы Милана чувствовала себя менее гадко, ей было бы любопытно, какую цену ей назначили.

И даже, наверное, могла бы посмеяться.

Но спешно топая по тротуару под холодным осенним дождем, она понимала, что единственный человек, оставшийся у нее, – это Олекса. К нему она и торопилась, выуживая из кармана случайно завалявшуюся там наличку, запрыгивая в трамвай, набирая замерзшими, дрожащими пальцами его номер и без сил привалившись к стене у его двери.

Он выскочил на лестничную площадку и покрутил головой, а наткнувшись на Милану в тусклом подъездном свете, глухо выдохнул от ее промокшего и несчастного вида и, ухватив за руку, увлек в квартиру, где спросил только одно:

– В ванную пойдешь греться? Ты до нитки мокрая.

– Не, – мотнула она головой, стаскивая с себя пальто, – я на трамвае. Мне б переодеться и чаю.

– Ща, – коротко брякнул он. И в его случае «ща» – было реально кратким мигом между стоянием в коридоре, когда Милана еще в пальто, которое хоть выжимай, и стулом на кухне, на котором она сидит в его толстовке и штанах, широковатых ей по размеру, зато теплых. И сжимает тонкими пальцами с голубоватыми венками большую чашку чаю, а Олексе кажется, что они чуть подрагивают. Или это он дрожит, глядя на нее вот такую, будто бы побитую, хотя, вроде бы, цела.

– У меня коньяк был, хочешь? – зачем-то спросил он, поставив перед Миланой тарелку с бутербродами и овощами.

Она долго изучала предложенную еду, задумчиво взяла один бутерброд, откусила и уныло усмехнулась:

– Мне типа коньяк нельзя.

– Чего это? Дубак, ты под дождём, ещё и на трамвае… Черт, – Олекса запнулся и посмотрел на нее вдруг прозревшим взглядом. – Чёрт! А какого черта было вообще про трамвай?!

Она снова усмехнулась, отпила чаю и принялась медленно, но складно рассказывать обо всем с самого начала. О своей поездке в Рудослав, о больнице, о сватовстве Стаха и о том, что теперь она без дома, без денег, без жениха…

– Зато с ребенком, – закончила Милана и вздохнула.

Все это время Олекса слушал молча и очень внимательно. Не перебивал. Только однажды потянулся за сигаретами, потом почему-то осекся, хотя до результатов анализов по ходу рассказа еще не дошли, отложил зажигалку в сторону и слушал дальше. Слушал и слушал, сосредоточенно вглядываясь в черты лица лучшей подруги, и по виду его совсем нельзя было понять, что он обо всем этом думает. Только Милана очень хорошо знала, что когда он такой, то едва сдерживает злость, но до того ли ей было, когда ее мир разваливался на куски, а она не представляла, как выжить среди обломков.

А Олексе?

То, что с ней беда, он понял еще накануне, в клубе. Но там было никак не подступиться, игнорировала на полную катушку, а он и сам видел, что спрашивать без толку, пока не будет готова ему рассказать, что не мешало ему периодически рявкать и гавкать. Внимания она не обращала, а единственное, что ему оставалось, пока она в эдаком состоянии, отгонять от нее кого попало, а потом вывести из клуба, потому что кто-то же должен был оставаться вменяемым. Пусть будет он.

И с того мига, как они расстались под утро, он спал, ел, работал, бродил по комнате в ожидании, когда же Милана снова появится и хоть что-нибудь объяснит.

Появилась.

Объяснила.

Объяснила, черт подери.

И все, что он мог сделать в ответ, это глухо спросить, когда она замолчала:

– Вот прямо с ребенком?

– Угу, – глухо ухнула она, не замечая, что сделала это совсем как Назар.

– Охренеть, – пробормотал Олекса. – И когда… это… рожать?

– Сказали шесть недель, – пожала плечами Милана, – значит, еще месяцев семь с половиной. Для точности надо к врачу идти.

– Жесть… как это ты так?

– Как-как, – хохотнула она, – обыкновенно.

– Ну ты и балда… если не хуже… Говорил же я тебе, что он долбоёб.

– Не уподобляйся папахену. Ты его в глаза не видел, а ярлыков нацеплял.

– Да какие, нахрен, ярлыки, детка! Он же тебя обманул. Предал. Изменил тебе, настрогал буратино какой-то левой бабе, а ты… вот ты ему собираешься про беременность говорить или нет?

Милана задумчиво потерла лоб и отвернулась к окну. Она и сама задавала себе этот вопрос, но он как-то сам собой перетекал в другой – что ей делать с ребенком. Рожать или не рожать. Это Аньке там просто. Мужик под боком, дитё в животе.

– Не знаю, – пробубнила она, – он, типа, имеет право, наверное… но я не знаю.

И словно бы читая ее мысли, Олекса спросил:

– А чтобы… избавиться… блин, ну аборт сделать – еще же не поздно?

– Не поздно.

Олекса кивнул и отвернулся к окну. Тоже еще трагедия – аборт. При современной медицине – это почти что насморк вылечить. Ну, кто-то из девчонок так говорил в салоне и почему-то сейчас вспомнилось. Это не отменяло того, что мужики козлы, и не отменяло того, что Милану он не представляет себе беременной. Или матерью. Но представить себе ее, решившейся на аборт, он почему-то тоже не мог, пусть и никакая не трагедия. Еще морду хотелось набить. Только неясно кому – этому ее дикарю, неведомому польскому шляхтичу или Александру Юрьевичу с воплем «что вы творите?!»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Пусть бы хоть кто в руки попал.

– Средневековье какое-то, – пробормотал Олекса. – Что значит – они решили тебя замуж выдать, а? С чего? Один раз сходила в больницу – и нет никакого ребенка! Это даже, наверное, не ребенок еще!

– Ага, фасолинка, – рассмеялась Милана. – Кто б мне сказал полгода назад, во что я вляпаюсь – не поверила бы! А отец… не знаю, мутно как-то все. Знаешь, мне девчонки из Рудослава, ну те, сестры, помнишь? Так вот они говорили, что в городе болтали, меня на смотрины прислали. Но ведь если бы не моя съемка – отец бы не придумал эту ссылку, – она тряхнула головой и посмотрела в упор на Олексу. – Блин, я нифига не понимаю. Будто это все части разных головоломок, а меня заставляют сложить из них единую картину.

– Не складывай! Это не твоя задача! И вообще не твое это все. Твое – это решить, как жить дальше. Че делать с… фасолинкой. Ты ведь наверняка что-то думаешь, а?

– Думаю… думаю, что если бы Назар был сейчас здесь, то и думать бы не пришлось. Тогда было бы все понятно само собой. Но его нет и не будет. Мне жить как-то надо, а для этого надо работать… А как беременной работать?

Олекса несколько секунд внимательно смотрел на нее. Очень внимательно, а потом негромко спросил:

– А по существу?

– Че?

– Ты сама-то ребенка хочешь?

– Вообще?

– Милана, не тупи!

Она помолчала, потом улыбнулась и негромко проговорила:

– Хочу. Именно этого – очень хочу! Только он же не котенок. А если я не справлюсь?

– Почему не справишься-то?!

– Не знаю. Страшно. Нам даже жить негде…

Он снова завис, соображая и в полной мере пуская в себя осознание, что именно она имеет в виду, а потом медленно кивнул и, будто бы отчасти боясь того, о чем говорит, но стараясь казаться уверенным, выдал:

– Жилье – фигня. Я тебе сколько предлагал переехать ко мне. Наконец-то созрела. Не так, конечно, как я себе представлял, но неужели ты думаешь, что я в таких обстоятельствах тебя одну брошу, а?

– Если бы я так думала, я бы сейчас к тебе не явилась, – возразила Милана и вздохнула: – Я вообще не представляю, что бы без тебя делала.

– Выкрутилась бы, ты ж боец! – возмутился Олекса. – Помнишь, как когда вы с Ленкой на конкурсе обе продули, она разнюнилась, а ты младше ее, а еще и успокаивала, говорила, что в следующий раз лучше будет. Жизнь – этот тот же конкурс. В твоем случае – точно. Так что давай это… когда у тебя следующая съемка? До нее ты должна быть огурцом, тебе пока заказы терять нельзя точно.

– Послезавтра. И мне б еще чего найти, пока не заметно.

– Ты с агентством успела договор заключить? Несколько месяцев у тебя, наверное, есть. И потом… Милан, ты же копила деньги, впахивала все это время для… ну в общем, собирала. Так что стартовый капитал имеется. Не пропадешь! И я же рядом.

– Ты всегда рядом, – согласно кивнула Милана и подперла голову рукой. – А еще ты самый лучший. Поэтому учти, кому попало я тебя не отдам. Да и вообще просто так не отдам, понял?

– Да кому я, нахрен, нужен всерьез, кроме тебя? – усмехнулся Олекса. – Слушай, а там у тебя мальчик или девочка? Или это еще неясно?

– А ты кого больше хочешь? – расхохоталась Милана. Он по-прежнему умудрялся в любой ситуации поднять ей настроение.

– Шутишь? Девку, конечно! – не подкачал Олекса.

– М-м-м… – весело хмыкнула она. – Ну пока придется мучиться неизвестностью.

– Пусть другие мучаются, – улыбнулся он и вдруг помрачнел, опустил глаза и пробормотал: – Если он мне когда в руки попадет, я ему все зубы выбью.

– А толку?

– Толку? Толк в том, что уродов надо наказывать. А он поступил как урод.

– Он тебе в ответ наваляет, а я тебя потом лечи, да?

– Вот совсем ты в меня не веришь. Зря я, по-твоему, грушу в зале молочу три раза в неделю?

– Я за тебя переживаю, балда! – усмехнулась Милана. – Хотя вряд ли вы, наверное, вообще когда-нибудь встретитесь теперь.

– Значит, все-таки не будешь ему говорить?

– Думаешь, оно ему надо?

– Откуда ж мне знать. Я тебе свое мнение давно сказал, а у тебя оно иное, вроде.

– Угу, – отозвалась Милана и мотнула головой, – нафиг! Не сегодня. Слишком много впечатлений для одного вечера.

Олекса, соглашаясь, кивнул. Они многое еще успели обсудить на его кухне. И сейчас, и в последующие дни. Но именно тот, самый первый вечер Милана запомнила на всю жизнь. Не потому, что он был счастливым, скорее уж наоборот, а потому, что она приняла решение, которое круто изменило ее цели на многие годы вперед. Изменило их навсегда.

30

Считаться следует лишь с теми людьми, которые в состоянии принимать решения, а приняв их – не отступать, как бы ни было тяжело. Все остальные напоминают песок, пыль, щепки. Когда-то в прошлом так сказал Стах, и его слова врезались в память настолько ярко, что Назар воспринял их за чистую монету, никогда не забывал, и ему казалось, что если он будет следовать сказанному, то однажды придет в ту точку, в которой Шамрай заметит, что рядом человек, во всем похожий на него, на которого можно положиться и который ни за что не подведет.

Они крутились в его голове тем чаще, чем больше он взрослел и понимал, что мир, построенный вокруг, работает как-то иначе, чем ему представлялось все это время. И иначе, чем в детстве объяснял Стах. А еще он подмечал то, что ради красного словца ляпнуть еще и не то можно, потому жил как живется до дня, когда перед ним встал тот самый выбор в трудной ситуации, касавшейся лично его. И тут выяснилось, что верность и преданность – куда как сильнее страхов и соблазнов. А способность принять решение – это что-то внутри, в крови, в водородных связях, формирующих его как живое существо. Как человеческое существо, естественная потребность которого – быть свободным.

В день ареста он торчал дома по договоренности со старшим Шамраем нигде не отсвечивать и ловил отходняки. На третьи сутки после потасовки состояние было ничуть не лучше, разве что температура уже спадала. Да и вообще на Назаре все заживало, как на собаке. Быстро и без лишних хлопот, а тут поди ж ты – еле подживает. Может, поэтому приезд наряда милиции он воспринял так пофигистически и безропотно. Только успел порадоваться, что мамы нет, что она еще не успела вернуться – потому что одно дело, когда ей домашние на словах передадут, и совсем другое – своими глазами увидеть. Ей и без того довольно горя, какая бы ни была.

Стах, кстати, не показывался. Вроде как, дома не было, а впрочем, черт его знает. Главное, Назар был. И Лукаш – приехал арестовывать друга детства, потому что принципиальный и потому что реально верит, что это правильно. От этого стало весело, но Назар готов был ухватиться за любую мысль только ради того, чтобы не думать о главном, о том, что с ним будет дальше.

Сначала был обыск в доме, потом в гараже. Когда осматривали машину, ожидаемо нашли обрез. На вопрос чей, отпираться не стал, вопить, что подбросили – тоже. А смысл? Лукаш глядел на него такими глазами, что лучше молчать. Как чужой человек, как если бы его предали. А Кречет воспринимал это как-то странно – вроде, и стыдно, но в то же время разве предали не его? Сам бы он так поступил? Или всеми силами вытаскивал бы друга?

Вопросы эти служили пищей для размышлений следующие дни, которые тянулись в районном СИЗО. Но сначала его увезли в рудославский КПЗ, там показали видеозапись – какая-то падла на телефон сняла потасовку на копанке. И отчетливо виден был выстрел Назара. В небо. В небо, но им разве докажешь. Зная, что никак, Наз пожимал плечами и твердил одно: «А вы еще разберитесь, точно ли из этого ствола в мужика попали».

«На то экспертиза будет», – буркнул Лукаш в присутствии другого опера, торчавшего в захламленном и пыльном кабинете, а уже потом, когда тот куда-то отлучился и они остались наедине, Ковальчук, смертельно бледный и злой, упрямо задал вопрос, поставивший Назара Шамрая перед выбором: «Не отпирайся, Назар, слышишь? Только хуже сделаешь. Иди на сделку со следствием, сотрудничай, предоставь все, что попросят по Стаху. Ты влип, но это из-за него, а не из-за тебя, слышишь?»

Кречет вскинул голову и внимательно посмотрел на друга, пытаясь совладать с резко накатившим отчаянным желанием вцепиться тому в глотку за то, что позволил себе о таком заговорить. А потом быстро кивнул и, не отводя глаз, проговорил, будто слова чеканил: «И что? Думаешь, скостят мне срок, если расскажу все, что знаю?»

«Может, и условкой отделаешься».

«Условкой?»

«Ага. Ты же дохрена в курсе его дел! Просто слей его и все, потому что он тебя бы не пожалел».

«Как ты меня?»

Ковальчук даже отшатнулся, будто его шарахнуло. И Назар имел сомнительное, но все же удовольствие несколько секунд наблюдать растерянность в глазах бывшего друга.

«Чего?!»

«Того. Так хочется Стаха за жабры взять, что рад хотя бы в меня вцепиться. Пофигу, что мы с тобой вместе штанги тягаем и Надьку твою я к тебе возил, когда ты в больницу с аппендицитом попал», – рассмеялся Назар. И рассмеялся совершенно искренно, наблюдая за тем, как у Лукаша перекашивается лицо. Для него все это было одно, единое. А Ковальчук… Ковальчук, выходит, разделял. Наверное, прав. Наверное. Но как понять, чья правда правдивее? Назар бы за своих горло рвал, а Лукаш – за правду.

«Я тебя предупреждал! Я тебе сколько говорил, Назар! Ты сам в это говно влез, как мне тебе помогать, если ты сам себя не хочешь вытаскивать?» – горячился Лукаш. И хотел еще что-то там сказать, но не успел. Опер вернулся, устроился за своим столом в желтоватом свете настольной лампы. А потом его еще пару дней продержали в КПЗ, периодически приводя на будничные допросы, уже без лирических отступлений, да и увезли в райцентр, где ему оставалось только ждать. Появления адвоката и появления Стаха и мамы, которые должны же были, в конце концов, как-то обозначиться.

Назар впоследствии как ни вспоминал, но плохо помнил те дни, хотя казалось, врежутся в память навсегда. Он мало думал, мало говорил, мало чего человеческого чувствовал, потому что понимал: едва позволит себе распуститься, так сразу и проявится то, чего он знать в себе не хотел – и животный страх, и отчаянное желание выбраться любыми путями и любыми средствами. Но «любое» ему не подходило, потому гасил в себе все, что можно было пригасить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Его тягали по допросам, по десять раз спрашивали одно и то же, периодически начинали давить так, что в любое другое время он мог и ответить, однако кое-как отбивался с некоторой ленцой, которую сейчас позволял себе – после потрясения и злости накрыло апатией. Он больше не представлял себе никакого будущего – ни какого хотел бы, ни какое могло бы быть. Оно словно бы стерлось, а он завис в пространстве, не делая шага, поскольку делать его было некуда. И ловил себя на необнадёживающем открытии – началось не здесь, не теперь. Он давно никакого своего будущего не видит. Что бы ни собирался предпринимать, куда бы ни планировал податься, а будущего не существовало, даже тогда, когда предлагал Милане его разделить с ним.

И так жить нельзя. Невозможно, ведь его словно тоже не существует.

А реальна – только камера, в которой он отстраненно думает о том, как бы не привыкнуть. Не хотелось привыкать, хотя в быт сокамерников шансов не вовлечься не было. Те были шумные, склочные, но его остерегались, приглядывались. Назар тоже приглядывался и на данном этапе его устраивало – не лезут и слава богу. Что он Шамраев подопечный известно стало быстро, вот и не лезли.

Ляна и Стах приехали вместе и даже вместе пришли на свидание в специально отведенное помещение, где они говорили как в кино, из-за стекла, да еще и под присмотром. Ляна рыдала так сильно, что Назару казалось, что еще немного, и она потеряет сознание или у нее разорвется от горя сердце. И ее было жалко – какая бы ни была, а мать. От этой жалости, прорезавшейся сквозь нежелание чувствовать, его и скрутило впервые за короткое время пребывания за решеткой.

Она билась в истерике, которая, наверное, и не заканчивалась у нее все эти дни, а он ничем не мог ей помочь и ничем не мог ее утешить. И словно попал в свое прошлое, переживая нечто похожее на тот день, когда едва не убил Ивана Анатольевича Бродецкого, только лет ему теперь больше, а растерянность – все та же. Замкнутый круг, из которого нет никакого выхода, потому и будущего – нет.

«Дядь Стах, выведи ее! – выкрикнул Кречет, сжав кулаки и не понимая, почему никто ничего не делает, когда человек так сильно плачет и бьется в стекло. Человеку же плохо. – Выведи, а то я сам уйду».

«Устроили балаган», – проворчал страж закона, и Шамрай-старший, досадуя на все и сразу, и правда вытолкал Ляну из комнаты и передал ее кому-то в руки. Шоферу, должно быть.

А потом, постукивая нервными пальцами по столу, проворчал:

«Она обещала держаться, а сама концерт устроила, прости».

«Ничего. Ей лучше?»

«Да что Лянке сделается? Таблетки она с собой носит, заставил выпить… Ну… ты как тут?» – и Стаховы глаза блеснули неподдельным беспокойством, будто бы он ожидал услышать что-то нелицеприятное и заранее «что ты им тут наговорил уже, не бойся, не наругаю».

В ответ на это Назар со всей свойственной ему немногословностью буркнул:

«Нормально».

Что именно нормально – он и сам не знал, но пусть так.

Стах, же несколько более нервный, чем обычно, и куда как более мрачный, вытрясал из него постепенно все, что происходило в эти дни, ничуть не хуже следователя на допросе, с той лишь разницей, что даже следователя Назар сейчас воспринимал спокойнее, чем Шамрая, и это было совершенно необъяснимо. До него только потом дошло, что Стах так ни разу и не сказал, что будет за него бороться. И ни разу не сказал спасибо. Неужели не за что? Все эти годы службы, изнурительной работы и собачьей верности вылились в брошенное словно походя:

«Адвоката я тебе нашел, парень молодой, но мне рекомендовали на такой случай. Говорят, толковый. Посмотрим, что можно сделать при твоих вводных».

Твоих вводных.

Твоих, а не наших.

Но даже и это Назар выдержал, не моргнув глазом. Просить искать варианты с освобождением под залог он права не имел. Да и вообще просить о чем бы то ни было не собирался, довольно того, что есть, того, что дают, но когда Шамрай уже собирался уходить, Назар дернулся напоследок и выдал на одном выдохе, от самого себя не ожидая такой порывистости:

«Дядя Стах, а Милана не объявлялась? Меня не искала? А то телефон же забрали…»

Черт его знает, зачем ему эта информация, но все же, оказывается, нужна. А еще нужно, чтобы она и правда его искала. Приехала. Была. Он никому ни слова не сказал о том, что видел и узнал про нее, ни одному человеку не признался, что, скорее всего, она его бросила – видимо, как раз за этим. Чтобы позволить себе ждать, что Милана приедет. Или будет его разыскивать. Ведь он столько времени уже без связи, должна была заметить.

Впрочем, что-то заметил, должно быть, Стах, потому как взгляд свой внезапно отвел и будто бы смутился. И когда заговорил, то тоном, который Назару не понравился, будто бы напихал в рот колючей проволоки.

«Нет, Брагинцы не звонили. Вообще давно не созванивались, не до того».

«Значит, она так ничего и не знает».

«Ты хочешь, чтобы узнала?» – приподнял бровь Шамрай.

«Ну а как?»

«Хм… ну да…»

«Скажи ей, ладно? А дальше пусть сама решает».

«Скажу, не волнуйся. И держись тут, разберемся. Прокурор этот новый, мразь, решил давить, но посмотрим еще».

И отсюда Назар вынужден был сделать вывод, что его освобождение – вопрос более чем туманный. А вернувшись в камеру, вдруг осознал главное: если бы на его месте сегодня по любым причинам оказался Митя, Стах сердце бы свое отдал, реки вспять повернул, в рубище по паперти на коленях прополз бы, но Митя ни дня не провел бы в тюрьме. Просто Назар – не Митя и никогда не будет Митей. И потому смирись и терпи, Назар Иванович, человек без роду и племени, без будущего и без желания чувствовать, потому что абсолютно любое чувство – слишком мучительно.

Да, вот тогда его и правда скрутило так сильно, что выть хотелось. Безысходность сжигала последний кислород, и в безвоздушном пространстве схлопывались легкие. А ему было дерьмово, хоть в угол камеры забейся, спрячь лицо в коленях, зажмурься что есть мочи и представь себе, что ты не здесь. Где угодно на свете, но не здесь, где каждую минуту, отсчитываемую часами, он все ближе к бездне, которая его поглотит. Отсутствие воли. Воли в наивысшем значении: воли как свободы и воли как силы за свободу бороться.

Воля – это вперед, а не на месте, в то время как он – только на месте и назад, в прошлое, которое и сам ненавидел. Милана ведь просила, звала с собой, а там и до звезд вполне могло быть близко. До самых звезд, к зеленому солнцу, куда в действительности, в глубине души, даже если не признается никому, стремится все же каждый человек. Они манят. Они, а не норы и углы, куда мы заводим себя сами, цепляясь за свое прошлое и за свое место. Место, которое он, оказывается, все это время продолжал считать своим, хотя в действительности не стоило.

И так, как жил он, жить нельзя. Получается, нельзя, ведь жизнь привела его в эту точку. Он самого себя в нее привел.

«Ты почти ребенок был, а они походу нифига об этом не думали», – услышал Назар рядом с собой голос Миланы и распахнул глаза, тревожно оглянувшись и немедленно вперившись взглядом в одного из соседей, возвышавшегося над его нарами.

«О! Очухался!»

«Шамрай, тут тебе передачу притаранили, вставай!» – гаркнули у двери в камеру. И он поднялся с кровати, с трудом возвращаясь в реальность, которая вторых шансов не дает, сколько ни жди. Если однажды уже влез в болото, оно все равно затянет.

Передачу собирала, очевидно, мама. Одежда, средства гигиены, еда. Позднее через адвоката он просил привезти какие-то книги. Ни Ляны, ни Стаха больше не видел и все его последующие дни слились в чередование лиц. Адвоката, ментовских, соседей-друзей по несчастью. Ни одного родного. Ни одного близкого. Милана не приезжала. Он не осмелился бы признаться в том даже самому себе, но мечтал о ее приезде так сильно, как вообще ни о чем не мечтал. Просто поговорить один раз, расставить все точки. Изменила она ему или нет – значения уже не имело, будто бы отступило прочь. Та Милана, которую он знал, возможно, и могла натворить глупостей в обиде на слова, произнесенные им по телефону, но никогда бы не бросила в беде. Это она предлагала найти отца, это она оправдывала его проступок многолетней давности, это она взяла его однажды за руку и сказала: «Бежим!»

Он с тех пор и бежал, пытался бежать, как мог. Учился бежать, хотя не умел. К звездам, к зеленому солнцу, из своей норы, вцепившейся в него и настигавшей раз за разом, едва он вырывался. Потому что Милана была рядом. Единственная, толкавшая его вперед. И ему казалось, что все остальное перед этим меркнет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Они бы поговорили, да. И пусть он ни за что не просил бы ее ждать, даже скорее просил бы об обратном, но… он бы знал, что имеет значение. Что для нее он важен – там, где начинается пресловутое «и в горе, и в радости» для нее он важен.

Но дни шли. Миланы не было. Родичи больше не появлялись после того, самого первого своего визита. Что творится с его делом Назар не знал. Адвокат, вроде бы, с энтузиазмом взявшийся его защищать, тоже носа не казал, лишь иногда выныривая из небытия. И словно бы все забывалось. Потом снова пришла мама, теперь уже не истеря, а тихо плача в своем горе. Ему было жаль ее до невыносимости, куда жальче, чем себя, но утешить нечем, он слишком хорошо понимал, что если за него взялись, а Стах не похоже, чтобы всерьез готов был вписаться и явно свои проблемы разгребает, то тут без вариантов, только смириться. К еде добавились несколько книг, которые он проглатывал по одной в сутки, только бы ни о чем не думать. И забывал самого себя, уверенный, что списан со счетов.

Иногда вспоминал мамино лицо, когда они прощались. Зареванное и некрасивое, хотя в жизни она всегда была хороша. И почти постоянно – испытывал день ото дня усиливающуюся злость от того, что Милана так и не дала о себе знать. Мама о ней молчала, значит, ее и не было.

Сначала он чувствовал уверенность в том, что приедет. После – надежду. Потом просто ждал. И наконец понял, что равнодушие било его сильнее, чем измена. Равнодушие отовсюду – било страшно. На них с Ляной плевать всем. Кроме Аньки, из области трагикомедии тоже взявшейся передавать ему харчи, которые он скармливал сокамерникам, а сам задавал себе вопрос – неужели и сейчас он ей все еще нужен.

А однажды Назар потерял и то немногое, что все еще считал своим, реальным, за что можно было цепляться хоть как-то.

Спустя две с лишним недели пребывания в районном СИЗО его вызвали в комнату для краткосрочных свиданий, где уже находился Станислав Янович, которого племянник и не чаял увидеть. Стах был бледнее и мрачнее обычного и смотрел на него настороженно, будто пронизывал взглядом до самого нутра, а пальцы его нервно теребили оправу очков. Он то складывал, то раскладывал дужки, пока не нацепил их на нос, едва Назар сел на свой стул и взял в руки трубку.

«Ляна умерла», – хрипло проговорил Стах, не дожидаясь пока Наз спросит. И повторил еще раз, добивая до конца:

«Вчера Ляна умерла».