Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"

Автор книги: Марина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

11

Сумерки словно бы ждали его, как ждут прихода друзей.

Он вышел из дома еще до восхода – опять не спалось. Да и как спать? Разве можно спать в летнюю ночь, когда свежести воздуха и его напоенности ароматами трав так много, что голова кружится? Он и сам был наполнен воздухом и ночью. Те и не давали ему спать.

Они с Миланой не целовались. Они даже почти не касались друг друга. Лишь изредка их руки оказывались рядом. Они сидели тихонько на крыше, слушая концерт и глядя, как в умытом дождями небе рождаются первые звезды. И ему было так хорошо, так радостно, так светло, что, казалось, лучи прожекторов со сцены меркнут от того света, что внутри. А когда музыканты покинули сцену, ему все еще не хотелось никуда уходить, но пришлось. Потому что пора уже и потому что завтра снова на чертов клондайк. Вся его жизнь – день сурка, в котором теперь появилось что-то новое, чего не было раньше.

Так как же спать, когда приехал под утро, а на душе – столько невысказанного и необъятного, что кружится голова?

Назар стоял на крыльце и прислушивался к ночи. Большой дом в стороне от их маленького домика казался огромной тенью в пространстве, до краев наполненном запахом ночной фиалки, чайной розы, мяты и свежей земли после полива. Хотелось просто лечь на траве посреди двора и дышать, дышать, дышать, пока в голове не станет пусто, пока там не останется ничего, кроме Миланы. Ни его прошлого, ни клондайка, ни ругни копателей, ни той минуты, когда Стах его доломал. Пусть бы там была только Милана.

Да она и была. Чем-то очень большим, непостижимым, недостижимым. И еще тонким, звонким, как цвириньканье сверчка, чего он и не знал в себе никогда. Или знал, но давным-давно забыл, в прошлой жизни, которая закончилась, не успевши начаться. А теперь он словно бы снова там. Обрывает фиалки у матери под окном, пока она спит и не видит. Потом бежит к дядькиному особняку. Останавливается у липы и вскидывает голову.

Небо уже не черное. Мгла постепенно развеивается. И в этом полумраке видна колышущаяся занавеска в распахнутой балконной двери.

Меньше минуты – и Назар уже стоит на балконе. Суетится, торопливо укладывает мелкие нежные цветы на столике. Оставляет их здесь, чтобы, когда она проснется, ей в комнату лился дивный запах. Пусть ей тоже запомнится это время невозможными, невероятными ароматами. Так пахнут, должно быть, звезды, которые они смотрели прошлым вечером на крыше.

Назар разогнулся и снова уставился на занавеску, отчаянно желая и борясь с желанием одернуть ее и заглянуть вовнутрь. Она чуть развевалась от утреннего ветерка, будто бы от дыхания. И в этой предрассветной неге, в сизоватой дымке, из которой ярко проступает светлое, ему казалось, что там и правда кто-то дышит за ней. Назар замер, вгляделся во тьму комнаты. И совершенно ясно осознал – оттуда смотрят на него. И четок тонкий девичий силуэт. И ее духи. И волосы. И блеск глаз – он будто и впрямь их рассмотрел сквозь газовое полотно.

Она стоит за занавеской и наблюдает за ним.

Она стоит – и наблюдает.

Назар сглотнул и задержал дыхание. Замер. И возвращал ей ее взгляд, настороженный, изучающий, тихий-тихий, чтобы не заметил. Несколько секунд оба так и стояли, не шелохнувшись. А потом он судорожно выдохнул. Резко развернулся. Перемахнул через перила и по дереву в мгновение ока опустился на землю, скрывшись за кронами и исчезнув в густом кустарнике. Оттуда, с балкона, не видно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍12

Почти сразу Милана откинула занавеску и вышла на балкон. Поежилась от свежего рассветного воздуха. Взяв со стола фиалки, прижала их к лицу и вернулась в комнату. Там уже стояла в небольшом кувшине роза. Один лепесток кувшинки, которую Милана вчера обнаружила на балконе уже начинающей увядать, вложила между страницами книги. Фиалки она устроила на соседней подушке, и очень быстро ее сморил сон, глубокий и без сновидений.

И к завтраку она спускалась отдохнувшей, умиротворенной и чувствующей фиалковый аромат, будто витающий вокруг нее. Стах, уже восседавший в столовой и по своему обыкновению ожидавший ее за чтением новостей с планшета, отвлекся от экрана, когда она вошла. Оглядел ее всю от носков до макушки внимательным взглядом и, вроде бы, остался вполне доволен.

– Доброе утро! – густым и будто медовым голосом проговорил он. Шамрай теперь часто включал эдакого мирового дядюшку, будто бы ничего между ними не случилось. И стоило отдать ему должное – пока это успешно удавалось до определенной меры.

– Доброе утро! – отозвалась Милана, села за стол и, не дожидаясь прихода Марьи, налила себе сока.

– Выспалась?

– Ага, – кивнула она, и потянулась за тостом. Намазала его маслом, паштетом и с аппетитом захрустела поджаренным хлебом.

– «Ага», – передразнил ее Стах и шутливо спросил: – Ты вчера во сколько вернулась, лягушка-путешественница? Сколько надо твоему молодому здоровому организму, чтобы выспаться?

– А я не смотрела на часы. Приехала и приехала.

– И где была? Чего видела?

– На концерте в райцентре, – она дожевала бутерброд и принялась делать себе следующий. – Ну а что? Нельзя, что ли?

– На концерте так на концерте, – примирительно улыбнулся он. – Хороший хоть концерт?

– Мне понравилось, – не менее миролюбиво сообщила Милана.

– А машину почему не попросила? Гордая? Сама добиралась?

– Ага, это типа оригинально.

– Да уж… оригинально, – снисходительно согласился Стах. – Могу я тебя попросить в следующий раз все-таки предупреждать? Как-никак я отвечаю, с меня спрос…

– Я постараюсь, – сказала она, впрочем, прозвучало не слишком убедительно.

– Тебе скучно, я понимаю. И я перед тобой виноват.

Шамрай вздохнул, отхлебнул из чашки горячего кофе. Поморщился, потому что горячий, и посмотрел на Милану, снова залюбовавшись ею. Нужно было добавить что-то к сказанному, вообще им неплохо бы поговорить по душам, потому что осталась недосказанность после его неуклюжего признания. Но едва ли он готов был озвучивать то, что у него действительно имелось на душе. По логике событий – надо было уверить ее, что он больше ни-ни и давай обратно, как было. Но какое там ни-ни, когда он сожрал бы ее всю прямо здесь, за завтраком?

– Я сегодня уезжаю, ненадолго, на день, у меня презентация важная, к ночи вернусь. Не сбегай, ладно? В Рудославе Ивана Купала будут праздновать, Ляна всем занимается. Думаю, тебе будет интересно.

Интересное заключалось в том, что два последних дня Милане не было скучно. И отчего-то казалось, что важнее сейчас не отъезд Стаха, а то, как она проведет сегодняшний день. И вечер. И с кем…

– Я вообще никогда не сбегаю, – улыбнулась она. – Я просто изучаю окрестности.

– Ну вот как раз еще традиции изучишь. Потом перейдем к фольклористике.

– И в чем это будет выражаться?

– Не знаю, я говорю о последовательности твоих исследований. Историю края ты изучила со мной, окрестности – с друзьями и самостоятельно. Далее традиции и фольклор. Лето пройдет не зря. Отец будет в восторге.

– Не думаю, если честно, – пожала Милана плечами. – Он все еще уверен, что я маленькая.

Стах поднял на нее глаза, слишком острые, чтобы успеть это скрыть.

– Он не прав, – резко отодвинул от себя тарелку и приборы. Потянулся за салфеткой, вытер губы, поднялся и проговорил: – Ладно, Милана. Хорошего дня. Я рад, что ты находишь, чем себя занять.

И с этими словами вышел из столовой.

В словах Стаха была лишь доля истины. Милана скорее соглашалась на развлечения, которые ей предлагали. Но сегодняшним утром она поняла, что почти по завету Шамрая ей придется самой искать, чем себя занять.

После завтрака она побродила по библиотеке, выбрав книжку, и отправилась к бассейну. Повалявшись там некоторое время, поймала себя на том, что начинает дремать под набиравшем силу солнцем.

– Как старая бабка, – пробубнила она и вернулась в дом.

Сестры Иваненко опять гостили у каких-то родственников, Назар не появлялся. Возможно, гонял очередных строптивых мужиков, а может, помогал матери. Милана послонялась немного по дому, пару раз наткнувшись на занятую делом Марью, и в конце концов спустя еще некоторое время катила на машине к монастырю семнадцатого века. Даже с водителем – не хотелось заблудиться среди проселочных ухабов. Судя по информации в интернете, которую она откопала, монастырь находился в довольно живописной местности, и к нему вела старинная, мало используемая дорога.

– Тоже, наверное, семнадцатого века, – констатировала она, поглядывая по сторонам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Все сложилось идеально. Время было убито, на фотоаппарате появилось немало новых снимков, а сама Милана нагуляла аппетит, который она слегка приглушила бутербродами, врученными ей Марьей «на дорожку». На обратном пути на глаза ей попались строения, оказавшиеся охотничьим хозяйством Стаха, где она еще не бывала. Милана отпустила водителя, сказав, что дойдет пешком, и принялась осматривать окрестности.

Зелень высоких деревьев создавала густую тень, и оттого совсем не было жарко. Да и воздух, наполненный ароматом древесины, мхов и трав, казался немного влажным, и оттого вдыхать его каждую минуту было приятно. Чуть поодаль виднелся современный коттедж, сколоченный из бревен, отдаленно похожий на большой дом в поместье Стаха, конечно, поскромнее, но для лесного пристанища – более чем. Шофер сообщил ей, что это «охотничий домик» хозяина, а рядом было несколько строений попроще.

О том, что Стах – страстный охотник, Милана была уже наслышана от него лично. Попасть на охоту не входило в ее приоритеты, а вот прогуляться по лесной дороге в угодьях – даже любопытно. Вряд ли когда-то представится случай.

Чириканье птиц в ветвях, стрекот насекомых, негромкий шум воды в стороне, говоривший о том, что поблизости речка, и даже отдаленный женский голос со стороны хозяйства, кликавший какого-то «Бажана», – все это способствовало установлению мира и ясности в душе. И даже хорошо, что довелось побыть здесь в одиночестве. И очень неплохо, что здесь, а не в городе.

Милана шла себе, иногда останавливаясь, чтобы сфотографировать очередной цветок, росинку или паутинку среди ветвей кустарника, красиво блестевшую на солнце, как вдруг округу огласил рев машины, а по дороге к ней мчал давешний «фиат», уже знакомый ей, но такой неожиданный прямо сейчас.

Когда водитель заметил ее, еще издалека, то радостно просигналил, а потом и сам Назар, остановившись рядом, выскочил из салона и ломанулся к ней, удержав себя лишь в полушаге:

– У тебя в роду знахарок там… или ведьм не было?

– А что? – спросила Милана, останавливаясь.

– Мотаюсь за тобой по всей округе, но фиг меня это бесит. Даже нравится. Странно.

– И при чем здесь мои прабабки?

– Ведьмы мужиков притягивают. Даже когда не хотят.

– То есть это я виновата, что ты решил по округе мотаться, – сделала она вывод. – Вот это действительно странно.

– Я приехал, а тебя не было.

– Я думала, ты перестал за мной следить.

– Я и не слежу. Я… – Назар глянул куда-то повыше ее головы и сказал, глуше и тише: – увидеть хотел.

– Мог подождать, я уже возвращалась, – пожала она плечами.

– Не мог. Влад сказал, что ты у Бажана осталась погулять. Не заходила?

– Нет. Без приглашения в чужое хозяйство – это невежливо, – рассмеялась Милана. – И вообще… вдруг у вас там павианы без намордников бродят.

– Не бродят, – улыбнулся в ответ Назар. – Если захочешь, съездим потом отдельно. У Бажана интересно. Он мне вроде… вроде учителя. И дядя Стах его очень уважает. Только не сегодня, сегодня в Рудославе праздник. Давай сходим?

– Вместе?

Ему в лицо будто жаром полыхнуло от этого ее вопроса. Вот зачем такое спрашивать, если точно знаешь, что за это «вместе» он что хочешь сделает?

Быстро глянув ей в глаза, он негромко ответил:

– Ну, да.

– А у вас тут костры разводят? – поинтересовалась она.

– Обязательно. На лугу, возле речки. У нас там типа это… гулянье будет.

– Всегда хотела попробовать.

Потом была дорога домой, обед, накрытый для нее Марьей, и пристальное изучение собственного отражения в зеркале. Купленная накануне блузка, расшитая крупными алыми амарантами, оставляла открытыми плечи и добавляла праздничности джинсам и кроссовкам, которые Милана надела для удобства в твердом намерении прыгнуть хотя бы разочек через костер. С той же целью она собрала в тугой узел волосы, спрятав их под бейсболку. Последним штрихом нанесла на губы яркую помаду в тон вышивке и отправилась к дому Назара, где они договорились встретиться.

Он вышел ей навстречу бодрый после душа, в свежей белой футболке, на которой виднелись отдельные капельки воды, черных джинсах и белоснежных кедах. Осмотрел ее с ног до головы, блеснул острыми глазами и проронил негромкое, но абсолютно восхищенное:

– Вау.

– Это типа нравится? – спросила Милана, чуть склонив голову набок и разглядывая в свою очередь Назара.

– Угу.

Многословием Назар никогда не отличался, хотя иногда и ставил ее в тупик несоответствием того, что бросалось в глаза, с тем, что изредка показывалось из-под всего его внешнего. Книжки, вон, читает, в современной музыке разбирается, о музеях, как минимум, знает. И в глубине души Милана, наверное, понимала, что он перед ней несколько робеет. Это было забавно и, пожалуй, сейчас следовало признать, что даже трогательно. Будто бы она в чем-то – взрослее, старше и значительнее его.

Ехать решили на такси, дабы не было потом соблазна после неминуемого алкоголя садиться за руль. Домчали их до Рудослава быстро – Милана и оглянуться не успела. Немного попетляли по городу и выбрались к мосту через местную речку, в черте города довольно неширокую. Она смотрела в окошко и видела, как мелькает за ним кованый парапет, усеянный множеством замков, какие обычно цепляют влюбленные на Валентинов день или на свадьбу. А по оба берега в золотисто-розовом мареве уходящего дня раскинулись приземистые домишки начала прошлого века, да выделялись среди них двумя зубцами острые шпили старого костела и лазоревые купола церквушки чуть поодаль. Хочешь, не хочешь – признаешь даже этот увядающий городок живописным, стоит только его чуток поближе узнать. А может, стоит рассмотреть его ближе к закату. На закате еще не то красивым покажется.

За мостом они свернули в какой-то проулок, а вынырнули у окраины города, неподалеку от того места, где начиналась так называемая Рудославская набережная, а фактически – луг по берегу реки, отделенный от дороги заросшей густой посадкой.

Таксист припарковался на огромном пятаке, Назар выбрался из машины, захватил из нее пакет с пледами и, как вчера, протянул руку Милане, поравнявшейся с ним. Ну, раз уж «вместе». А она, как-то очень неожиданно для него, вложила свои пальцы в его большую ладонь. Он тут же сжал их, захватывая в плен, и повел по старой, перерезанной трещинами от корней вековых кустарников асфальтной дорожке к месту гулянья.

Казалось, собрался весь город. В центре, недалеко от воды, была установлена сцена, но официальная часть концерта давно уже закончилась, и из колонок просто гремела музыка, которую ставила местная молодежь. А когда один «туц-туц» сменялся на другой «туц-туц», в интервалах была слышна звонкая многоголосица собравшихся в стайку дальше по берегу баб, разносившая по округе народные песни, которые они выводили хором а капелла. Вдоль берега установили несколько столов и торговых палаток, где можно было разжиться едой и напитками. Народ расположился кто возле этих столов, кто – ближе к воде, возле древних лавочек, а кто – просто на травке, на принесенных с собой подстилках. Девчата плели венки. Между взрослых носилась туда-сюда мелюзга, но бо́льшая часть из них была занята крайне важным делом. Они кружили вокруг взрослых парней, занятых разведением сразу нескольких больших костров в стороне от основной толпы. Дети деловито сносили сушняк из рощи, волокли палки и мешали расставлять специально приготовленные по случаю бревна, влезая под руку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Мы потом еще и хороводы вокруг них водить будем, как стемнеет, – сообщил Назар, выбрав им с Миланой удобное местечко между двух молодых дубков и расстилая плед. – Падай. Или, хочешь, пошли чего-то возьмем себе?

– Хочу! – кивнула Милана и деловито направилась к палаткам с угощениями.

Он шел следом, как привязанный. И что бы ни было после тем вечером – он всюду шел за ней, ничего не замечая, никого не замечая, видя перед собой только ее. Только ее глаза, ее тонкий стан, улыбку ее – веселую и добрую. И может быть, даже предназначенную именно ему. Слыша только ее голос среди всеобщего шума. И до одури желая, чтобы так он звучал лишь для него.

Это же наблюдали и окружающие. Это же вызывало шепотки то тут, то там: экая невидаль – впервые Назар Шамрай не один приехал, не с друзьями, а с девушкой. Это же заставляло реагировать близких. Или тех, кто считали себя близкими.

«Ой, ты ба, потеряли Слюсаренки выгодного зятя».

«А на Аньку-то больно глянуть…»

«Ну только так и бывает, когда девка стыд теряет и на хлопца сама вешается».

«Вас послушать, так он уже будто женатый. Не говори гоп, пока не перескочишь».

«Ты это про что?»

«Да про то! Не то хлеб, что в поле, хлеб то, что в каморе».

«Нет, ну ты погляди, какая фифа ряженая, а! Нездешняя, что ли? Первый раз ее вижу»

«Да дочка говорила, гостит у Шамраев какая-то столичная курица, в клубе ее видела, она с Иваненчихами сдружилась».

«С теми курвами? Ой, рыбак рыбака видит издалека».

«Может, родня им какая?»

«Да, вроде, нет».

«То молодая девка с двумя холостяками? Совсем Шамраи умом тронулись!»

«Вот Лянке радость-то на все это смотреть!»

«А вон и она, сейчас глаза из орбит вывалятся!»

13

… совсем рядом, в высокой траве, прыгала какая-то невзрачная лесная пичужка и звонко чирикала, требуя кормежки. Назар и Милана попеременно отламывали куски булки и крошили ей, чем она была весьма и весьма довольна и не особо спешила покидать облюбованное местечко в стороне от всеобщего веселья.

Солнце, уходя уже совсем низко к горизонту, почти ложась на него, тускнело и больше не слепило. Его алые всполохи на поверхности воды играли с сознанием, чуть путая мысли. И совпадали оттенком с цветами на рукавах Миланкиной сорочки. Оттеняли ее кожу, и он почти не мог оторвать глаз от линии ее плеч и ключиц. Хотелось положить на них ладони, пальцами ощутить гладкость, скользнуть по спине, задевая каждый позвонок. Приникнуть губами к шее, вызывая дрожь и мурашки в ее теле, а потом прижать к себе, сильно и жарко, чтобы уже ребрами чувствовать мягкость груди, остроту сосков, понимать, что она отзывается на его прикосновения.

И все эти вспышки желания Назар гнал от себя, боясь поспешить и натворить дел. Довольно того, что они говорят. И что они вдвоем. И что она, вроде бы, тоже довольна, как та пичуга, требующая добавки в траве.

– А ты много где заграницей бывала? – спрашивал он, впервые не наталкиваясь на стену ее деловитости, от которой чувствовал себя дураком.

– Можно сказать, что много, – сказала Милана, отвлекаясь от птицы. – Меня с детства родители возили, теперь сама езжу. Сейчас вообще-то я тоже должна была быть в Испании, но папа решил иначе.

– Строгий он у тебя?

– Да по-разному бывает. Иногда строгий, иногда любое желание исполняет, – пожала она плечами и рассмеялась: – А иногда к нему просто нужен правильный подход.

– Значит, ты не нашла к нему подхода на этот раз? За что вообще девушек ссылают вместо Испании в Рудослав?

– За то, что поступают по-своему. Ну это в моем конкретном случае, – Милана подняла глаза на Назара, потом огляделась по сторонам. – Хотя вот именно сейчас мне даже нравится. Интересно. Я никогда не бывала раньше на народных праздниках, ни у нас, ни заграницей.

– Да обычный массовый пикник на природе. Старики еще традиции помнили, а мы так… в общих чертах. Мне баба Мотря рассказывала, она и купальский венок со свечой на воду пускала с подружками. Ее долго, дольше всех плыл и… представляешь, доплыл отсюда и до самого выгона на замостье, где как раз Шамрайские земли начинались когда-то. Ей тогда так и сказали, что на тот берег замуж пойдет, а она не верила. У них с дедом разница была большая, да и женат он был тогда.

– А моя бабушка, чтобы заставить меня каши есть, убедила меня, что иначе я вырасту некрасивой. Чаще всего кукурузную варила, еще и шкварки в нее добавляла. Было вкусно, но не так как у вас. Хотя, наверное, невозможно сделать одинаково.

– Конечно, невозможно! Где ни будешь есть – везде по-разному будет. Можно еще грибы класть. А видов грибов много, и все отличаются. А еще брынзу. Вот моя баба Мотря делала самый вкусный на свете банош, но у нее обязательно козий сыр был. Есть люди, которые прямо смотреть на него не могут, да и в двух соседних хозяйствах он по вкусу получается совсем непохожий. У коз породы разные, едят они тоже разное, хозяйки все свои секреты приготовления имеют. Кто-то из коровьего молока брынзу кладет и не парится. Кто-то магазинную, а кто-то овечий добывает. И чем дальше в народ, тем сильнее диковинки. Вот я в армии служил, так там городские вообще из каш знали только овсянку и манную. Тебе еще повезло с бабушкой!

– А ты откуда столько знаешь? – спросила Милана, ошалело слушая его кулинарную тираду.

– Ну так… простой сельский парень, – рассмеялся Назар, а потом спешно добавил: – У меня мать только сейчас вся такая хозяйственная, а раньше… дядя Стах обслуги в доме столько не имел, когда они в Кловске жили, мама готовить не любила, моталась по всяким выставкам или в отпуска, и часто спихивала меня к бабке. Ну а мне жрать что-то надо было? Пришел как-то к бабе Мотре и говорю: а давай ты меня научишь, чтобы мама тоже вкусно ела? Потому готовить я умею и даже говорят, что неплохо.

– Ого! А я только макароны умею, и то… so-so, – неожиданно она сунула свой любопытный нос в его тарелку и спросила: – А это что? У меня такого не было.

– Ты ж сказала, что не будешь. Кнедли это! Из картошки! Ну как ленивые вареники, но в соусе.

– Ты б сразу объяснил по-человечески! – возмутилась Милана и, не успел он и глазом моргнуть, как подцепила вилкой кнедлик и сунула в рот. Скорчила умильную рожицу и пробормотала: – Вкусно!

– Еще б невкусно! – хохотнул он, автоматически протянул ладонь, чтобы вытереть уголок ее губ, на котором осталась белая капелька, и только потом понял, что делает, когда уже дотронулся, и так и замер, держа большой палец у ее рта, а остальными чуть касаясь подбородка. Потом неловко отдернул руку и пробормотал: – … сметана с жареным луком – всегда… вкусно.

– Ой, дети, и вы пришли! Назарчик! Что ж ты не говорил, что Милашечку позовешь! Надо было всем вместе! – раздалось в этот момент прямо над их головами, что заставило Назара вздрогнуть и наконец оторвать взгляд, примагнитившийся к лицу Миланы, вверх, туда, где над ними возвышалась мама, хоть и ростом невеличка, но против них, сидящих, в несколько более выгодном положении.

– Тебе некогда, на тебе вся организация, – ответил Назар.

– И что? – вскинула Лянка брови, а потом ее осенило: – Ох, Назарчик, совсем забыла тебе сказать – там же мужики когда после твоего отъезда аппаратуру подключали, то что-то так хрипело и рипело. Боюсь, как бы не повредили, нам еще назад в ДК это все возвращать. Пойдем, глянешь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Ма, и в ДК есть кому посмотреть, ну при чем тут я!

– Но Назарчик! Ты же в этом немножко понимаешь!

– Ты предлагаешь вырубить музыку, пока я буду разбираться? Играет? Играет! Вот пусть дальше играет.

Ляна обиженно поджала губы и снова повернулась к сыновьей спутнице:

– А тебе, Миланочка, нравится?

– Ага, – сосредоточенно продолжая жевать, сообщила та, – интересно. Весёленько. У вас всегда так?

– Нет, – пожала Ляна плечами, – но в ночь на Купала – как правило именно так. Какая блузка у тебя красивая. Не очень-то традиционная, но тебе идет. Только плечи больно открытые, комары покусают.

– Ма! Как нравится, так и одевается! И комаров здесь нет!

– А по-над речкой – тьма, неба не видно!

– Это… это что-то значит, да? – озадаченно подала голос Милана.

– Загрызут! Давай платок тебе принесу, – со всей заботой обратилась к ней Ляна.

– А-а-а, – облегченно выдохнула Милана. – Нет, не надо. Спасибо вам, Ляна Яновна. Если надо будет – мы сами что-нибудь придумаем.

– Да, ма, мы сами разберемся, – стремясь поскорее от нее избавиться, подхватил Назар.

– Ну смотрите… разбирайтесь… а то и так все шеи уже на вас посворачивали, – вдруг буркнула Лянка и, развернувшись, помчалась к сцене, возле которой было еще и что-то вроде «штаба организаторов».

На несколько секунд стало тихо. Даже колонки и правда вырубились, зато тонко-тонко зазвенели бабьи голоса в стороне, гораздо ниже по реке, выводя до кома в горле красиво:

 
Калина-малина стукает-гука́ет
Молодой Иванко
Деревце рубает
Калина-малина стукает-гукает
Молода Марыся
Ветки собирает
Калина-малина стукает-гукает
Ветки собирает
Он ее пытает
Калина-малина стукает-гукает
Любишь ты меня?
Выйдешь за меня?
Калина-малина стукает-гукает
 

– Не обращай внимания, иногда на нее находит, – резко проговорил Назар. – Когда поступаю по-своему. Но меня ссылать некуда, я и так в Рудославе.

– Ну да, – улыбнулась она, внимательно разглядывая парня. А потом снова врубили колонки, и, кажется, дело было вовсе не в их неисправности. Просто принимали заявки, что поставить дальше.‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Аня, Аня, не пялься ты на них! Перестань! – Надин возмущенный голос не долетал сквозь музыку слишком далеко, но именно так раз за разом она повторяла побледневшей лучшей подруге, когда у той задрожал подбородок и заблестели глаза. – Давай лучше уйдем, что тут делать?»

Но Аня ее не слышала, прицепилась к опешившему Надиному мужу и горячо просила:

«Лукашик, пожалуйста, подойди к нему, а! Позови к нам».

«Анют, ну как ты себе это сейчас видишь? Не один же он», – растерянно озирался Ковальчук, которого жена уломала сюда явиться только затем, чтобы помирить Аню и Назара, потому как «между ними кое-что произошло, и они запутались». А оно… вот как, значит, запутались.

«Ну и пусть, приведи!» – настаивала Аня, ничего не желавшая замечать.

«Хватит, возьми себя в руки, что люди скажут?»

Ей было все равно. Она ведь тоже видела только Назара. Смотрела только на него и сама ни за что не смела приблизиться. Из всех на свете людей только его гнева она боялась – что ей за дело до прочих?

А люди говорили. Говорили. Конечно, говорили, жаля и не жалея. До тех пор, пока она не рванула прочь узкой дорожкой вдоль реки, желая только одного – исчезнуть в темноте, начинавшей скрывать землю в эту особенную Купальскую ночь.

***

Теперь уже небо казалось густой вязкой темно-фиолетовой пропастью, в которой едва-едва начинают проглядывать звезды, а река отражала не закатные лучи, а искры огней с берега, где горели костры, вокруг которых сейчас творилось главное действо. Молодежь подтягивалась со всех сторон, кто потанцевать, кто хоровод поводить, кто посидеть у огня.

Пламя – манит. Мотыльки летят на него, не в силах перестать, даже когда уже гибнут. Да и человек перестать не может, как ни болят глаза.

А Назар смотрел на Милану, не до конца еще понимая, что она и есть – его пламя, но и не в силах отвернуть от нее взгляда. Вот бейсболка эта дурацкая, покрывающая голову. Вот глаза – издалека большие и темные. Вот носик – немножко лисий, острый, хотелось коснуться его пальцем и почувствовать кончик – мягкий или нет. Вот губы, вызывавшие единственное желание – ласкать их, как он никогда ничьи губы еще не ласкал. Вот бы они ответили. Вот бы шевельнулись навстречу ему! Назар сглотнул, подхватил один из ароматных травяных венков, в огромном множестве наплетенных девчонками и лежавшими то тут, то там на лужайке, пока стоял в очереди, пытаясь пробиться к столам. Потом забрал стаканчики с вином, завернул в салфетку несколько ломтиков сыра и со всем этим скарбом двинулся к их пледам.

– Была тыквенная водка, но я не люблю, – проговорил он, протягивая ей добытое. – Сними кепку, а.

– Водка посреди лета – это сильно, – съязвила Милана, подняв к нему голову и забирая из его рук вино. – А чем тебя моя бейсболка не устраивает?

– Устраивает, но надо проверить кое-что.

– Ну если тебе надо – ты и снимай!

– Сама напросилась! – заявил он и решительно взял ее головной убор за козырек, стащил его и отбросил на плед, после чего поморщился, изучая узел волос, давая себе слово, что однажды она обязательно разрешит ему заплести ей косу. А после нахлобучил на ее аккуратную головку венок. – Так-то лучше!

Она потрогала венок рукой, аккуратно ощупывая цветы, улыбнулась и пригубила вино. То оказалось густым, очень сладким, с насыщенным ягодным вкусом. И уже после второго глотка ударило в голову. Милана подняла заблестевшие глаза на Назара и весело сообщила:

– Вино больше не приноси, а то я могу начать буянить.

– И что ты делаешь, когда буянишь?

– Я? – подалась она к нему. – Я…

– Ты, ты, – шепнул он. – Мавка ты, а не ведьма. Вот кто ты.

– Одна из моих прабабок была мадьярской цыганкой.

– Серьезно?

– Серьезнее некуда, – негромко проговорила Милана. – Бабушка говорила, я на нее похожа.

– Тогда у одного из твоих прадедов те же проблемы были, что у меня. Крыша от вас улетает, – точно так же негромко отозвался Назар близко от ее лица, видя, как поблескивает ее взгляд в такт огненным языкам костров. Слышал, как от ее губ пахнет вином, и ему казалось, что сейчас они встретятся с его губами. Вот-вот. Почти уже.

– Шамрай! Назар! – услышал он снова, и едва не подкатил глаза от того, что кто-то вклинился. Он нехотя мотнул головой и увидел, как к ним подходит Ковальчук, хмурый и чем-то недовольный.

– Лукаш? – удивился такому повороту Кречет. – Я тебя и не видел даже, не знал, что вы собирались.

– Да ты, кажется, вообще нихрена не видишь, – пробубнил друг, разглядывая Назара и Милану цепкими изучающими глазами. Та, в свою очередь бросила на него быстрый, равнодушный взгляд, и не найдя для себя в «Лукаше» ничего интересного, допила вино и сунула пустой стаканчик в пакет, определенный ими «для мусора». Ковальчук скривил губы, но быстро вернув лицу приличествующее празднику выражение, протянул Назару руку. – Привет!

Шамрай ответил на рукопожатие и кивнул на их плед, мол, падай.

– А Надя где?

– Да они с Аней там… – неопределенно махнул головой Лукаш и присел рядом. – А ты тут что в стороне устроился? Сам чего не сказал, что тоже едешь, могли бы вместе собраться.