Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"

Автор книги: Марина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)

31

– Возомнил себя богом, Стах. Возомнил и людей не видишь. Живых людей, – ворчание звучало так, будто бы его отчитывали. Ну и кто тут борзый Лев, отыскавший свою смелость? От пришедшей в голову детской сказочной аллегории Стаха едва не разобрал смех пополам со слезами. В его состоянии самое то, хотя обычно по пьяни просто спал, а тут никакого покоя.

Помнилось, как читал пятилетнему Митьке «Волшебника страны Оз». Сам читал, Ирка в больницу попала тогда с аппендиксом, а няня была приходящая. Вот оттуда, из сказки, и всплыло на беду. Но ведь нет таких в природе смелых… потому что да, он бог для всех, кто живет в Рудославе. Создал себе вселенную, где все зависит лишь от шевеления его брови. Не потому ли так зацепило, что шевеления брови оказалось недостаточно? И даже не наперекор, не назло – с любым сопротивлением Стах бы сладил, потому что противление – это уже реакция, ответ на действия, а его просто не рассматривали даже, не заметили, не был он ни врагом, ни злом, ни кем-то, с кем стоит считаться. До подобного как дошел? Вот до того, что лежит тут и мало что соображает – такая взяла тоска.

– Назару нельзя там, – продолжал увещевать голос. Бажана, что ли? Это он тут затеял душеспасительную беседу? Вот идиот. – Ты думаешь вообще, что с парнем будет, если он за решеткой окажется? Уже ведь обратно не отмотаешь, затянет, а он один у вас! Ты виноват, ты его чуть не со школы подначивал, чуть не со школы толкал в эту грязь рудославскую, вот и столкнул, что его понесло, а ведь он не такой! Парень как парень, а вы с Лянкой его портите! И жизнь ему портите!

– Они мне никто, – проварнякал в ответ Стах, переворачиваясь на своем диване и вперился в пронизывающие осуждением глаза Бажана. Ну да, кто же еще-то. Если бы кто другой, то Стах бы уже из берегов вышел, а это Бажан. С Бажаном он себя еще кое-как сдерживал. Они с самой школы дружили. Вместе ходили на волейбол, Стах у бабушки Бажана пироги наминал, вкуснее которых и не помнил, разве что у Любуси были похожие. А Бажан у его бабушки в любимцах из всех учеников значился, не потому что прилежно учился, а потому что был добрый и всегда приходил на помощь.

Когда Станислав Янович связался с янтарем, то Бажан с ним было в это дело сунулся, но недолго – не его оно оказалось от слова «совсем». Лес, звери, собаки, охота – его, а где бабок срубить было легко, пусть и не совсем законно – так покой ему был дороже: и свой, и Любцин, и их детей. Хотя и не раз помогал Шамраю в критических ситуациях – и в перестрелки вмешивался, и хлопцев его в своем доме прятал от ментов, да и вообще… когда болело нестерпимо, Стах приползал в дом Бажана. И там зализывал то, что болело.

И всегда это было одиночество.

Безумное, лютое, невыносимое одиночество, из которого он не мог выбраться с того самого дня, как потерял Иру и Митю. Впрочем, оно и раньше стояло за его спиной, дыша в затылок, он даже привык к его присутствию и воспринимал частью себя. Мать умерла рано, отец привел в дом другую женщину, предавая их семью. Хоть селянку, хоть панянку – какая разница в ту пору, когда ему лет десять, он пережил самое страшное и остался один. Слишком резко, в один год, потеряв и папу, и маму. И пусть Ян Шамрай предпринимал попытки наладить с ним отношения, да никак не выходило. Сташек так и не смог простить. Даже сегодня – все еще не мог простить. От долга не отказывался, нес этот крест всю свою жизнь, но простить не мог.

Может быть, он и к Назару иначе бы смог относиться… полюбил бы его? Как знать. Иной раз ему казалось, что племянник похож на него куда больше, чем выглядит на первый взгляд. Была в нем порода, острота ума была, честность и преданность, равных которым Стах в своей жизни не знал. Черт подери, иной раз он думал, что отталкивает его по привычке, из упрямства, из нежелания до конца простить собственного отца. А так-то Назар давно занял место в его сердце, пусть Станислав Янович и не умел этого до конца показать. Ровно до того дня, пока в их ничем не приметную жизнь не ворвалась Милана Брагинец, которую Назар осмелился полюбить.

Если бы она не обратила на него внимания… если бы хотя бы воспринимала его как нечто временное, проходящее, наверное, Стах бы и это принял. Да, он, несомненно, искал бы пути, как испортить их отношения, но, по крайней мере, не сделал бы того, что сделал. Только, блядь, Милана выбрала Назара, всерьез, надолго, навсегда, забеременела от него и собиралась увезти. Назар всю жизнь был ведомым, как тот баран на привязи, что с него взять. Но именно чувства Миланы вынудили его жестить, а не чувства Назара.

Миланкина беременность смешала ему все карты. Он не ждал этого, не ожидал, не понимал, как относиться к этому, как она относится к этому, и что будет, если она решит ребенка рожать. Запаниковал, поспешил, сделал самую большую глупость, какую только мог сделать. Он исходил из того, что Милана, очевидно, поссорилась с его племянником, и решил ковать железо, пока оно горячо. Поставил ультиматум всем, устроил удивительное сватовство, даже сделал допустимыми варианты будущего, которые, с его точки зрения, устраивали бы всех, и ни в одном из них не было Назара.

Что ж тут удивительного, что оказался послан? Чушь – когда говорят, что времена всегда одинаковые. Это его дед мог еще жениться на женщине, которая его, возможно, не хотела, но не смела ослушаться родителей. Милана же плевала с высокой колокольни на желания своего отца, а Стах почему-то упрямо не хотел озвучивать ей условия своего шантажа. Потому что ему представлялось, что эдак он чуточку лучше выглядит в ее глазах. А в результате эта упрямая, горячая, красивая, как породистая норовистая кобылка, женщина ушла из дома ни с чем и ни в чем, оставив двух взрослых мужчин обтекать. Офигеть реализация плана!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Они потом еще раз виделись с Брагинцом. Тот не слишком охотно согласился на встречу. Сказал лишь, что Милана ушла к своему приятелю, только забрала документы через мать, а больше ничего не взяла. Там и живет. На вопрос, что за друг, Сашка мерзко ухмыльнулся и спросил: «Ревнуешь? А если бы мы ее таки скрутили, то всю жизнь бы вот так провел. Или еще не поздно скрутить? Это все еще условие твоего молчания?»

Поздно или нет – Стах не знал, но чувствовал себя настолько дерьмово, что его едва не подкосило. Вся жизнь в развалинах, а осколками задевает окружающих. Шамрая развезло, и окружающие почему-то считали, что дело в аресте Назара, это играло ему на руку, ведь при Ляне нужно было изображать, что он искренно хочет помочь ее сыну. К племяннику же лишний раз не совался, только адвоката нанял, молодого, начинающего, бойкого, но такого, что дела не вытянет. Что там тянуть? За всей этой волокитой время шло, а результатов не было. Только результаты экспертизы, да и те, он был уверен, сделают такими, как надо, а с пострадавшими работу провели. Остальное – лишь дело техники.

И черт его знает, каковы условия молчания, когда его задушило проклятое вечное одиночество, с которым он жить умел, но которое оказалось настолько коварно, что перестало быть удобным соседом.

– Ну ничего себе никто! – возмутился Бажан. – Это ты кому другому объясняй, что Назар никто, а я-то знаю, кто тебе Назар! И врешь ты все, храбришься только! Завтра его запрут насовсем, что ты делать будешь, Станислав Янович, а? Вот ты – что ты делать будешь? Не Лянка, с ней понятно, а ты?.. и эта… девочка его. Она хоть в курсе?

– В курсе она! – рявкнул Шамрай, дернувшись с дивана. – В курсе! Она там уже с другим мужиком живет и ждать Назара не будет!

– Вот те раз… а такой искренней казалась… – пробормотал Бажан, почесав макушку и все-таки уселся рядом со Стахом. – Так что? Рассол тебе тащить?

– Поспать дай, а… потом рассол, не так уж мне и дерьмово.

И его наконец оставили в покое. Хоть ненадолго. Он не планировал так нажираться, вообще приехал в охотничий домик в надежде немного расслабиться, напитаться эмоциями обычной нормальной жизни, вдохнуть чужого счастья, только аромат его – Любциных пирогов, густого осеннего леса, клубов пара из бани и деревянных бревен. Застал же все их семейство, дети приехали, внучку привезли, при них – как вообще быть? При них тоска совсем распоясалась, а одиночество до крови драло изнутри. Вот и свалил в коттедж, там и нажрался до полумертвого состояния, пока не пришел Бажан и не принялся трепать ему душу, вот только вряд ли он был способен истрепать ее сильнее, чем Стах истрепал себе сам в эти тяжелые дни.

На следующее утро он поехал домой.

Ничуть не успокоившийся, не умиротворенный, но злой, как собака, с похмелья. И совсем не представлявший, что теперь делать, но сделавший в тот день самое страшное, за что уже не отца, а самого себя так и не простил.

Он застал Ляну в своем кабинете, куда она никогда не ходила в его отсутствие. В доме было правило. Никто никогда не входит в Стахов кабинет, когда хозяина нет дома, но Ляна его нарушила со всей фатальностью непреодолимо приближающегося конца, которому противиться невозможно. Стах оторопело уставился на нее, сидевшую за его столом, и охреневшим голосом выдал:

– Это еще что за новости?

Сестра подняла на него не менее ошалелые глаза, открыла рот, но не смогла выдавить ни звука – столь велико было ее изумление.

Нет, Ляна никогда не рискнула бы нарушить запрет Стаха, если бы не накатывающее понимание того, что брат не собирается помогать Назару, хотя на словах прилежно продолжает уверять ее в обратном. Значит, ей придется самой искать варианты, а из всех вариантов самый надежный – деньги. И если уж Стах не предпринимает малейших усилий, то пусть хотя бы внесет материальную лепту.

Не было большим секретом, что некоторую сумму наличных денег Шамрай всегда держал дома. «Под рукой». В старинном сейфе какого-то итальянского мастера позапрошлого века, подаренном ему много лет назад Ириной на очередную годовщину их свадьбы. Массивный шкаф, который на тележке еле затолкали два дюжих мужика, с изящной оковкой и двумя замысловатыми ключами. Расшитая золотыми нитями бархатная ключница, напоминавшая кисет, всегда лежала в ящике стола.

Туда и сунулась Ляна, но вместо ключей обнаружила то, что заставило ее забыть о цели визита. Вчитавшись в документы, оказавшиеся в ее руках, она потеряла счет времени. Из института планирования семьи с данными… господи, с данными кандидатуры на роль суррогатной матери и с каталогом фенотипов доноров яйцеклеток. Ляна зависла, не в силах поверить в то, что видела перед собой, и хоть и не совсем понимала терминов, безошибочным бабским чутьем вдруг осознала, что происходит. Что происходит – осознала, а шагов хозяина кабинета не расслышала, отчего ей только и оставалось, что хватать ртом воздух, пытаясь… нет, не оправдаться. Возмутиться!

– Ты какого черта тут забыла? – проорал Стах уже в полный голос.

– Это тебя бес попутал! – наконец, визгливо выкрикнула Ляна и потрясла перед его носом бумагами. – На старости лет – такое выдумать!

– Я понятия не имею, о чем ты, но меня чрезвычайно интересует, какого хрена ты рылась в моих бумагах! С каких это пор у нас такое позволено?

– А вот я сама себе позволила, – всплеснула она руками. – Взяла и позволила. Давно надо было! Но хоть теперь вот узнала, что ты у нас, оказывается, ребеночка решил завести. Нормальные люди в твоем возрасте внуков заводят, а ты! Да еще как?! Уж если так невтерпеж, так хоть бы женился.

Стах уставился на нее острым, жгучим, злым взглядом. Ноздри его дрогнули, и по тому, как он сунул руки в карманы и двинулся к ней, можно было угадать тихое бешенство, внезапно овладевшее им, почти всегда контролировавшим себя и окружающих.

– Как папенька наш, да? На босой селянке? Чтоб потом кого-то типа тебя под кустом найти?

– Что же ты такое говоришь-то, Сташек! – запричитала Ляна. – Бога не боишься – людей побойся! Что они скажут. А сейчас так и вовсе о другом думать надо! Назара надо выручать, он у нас один.

– Это у тебя! – проорал Стах. – Это у тебя Назар один. А у меня нет никого! Ты думаешь, вы семья? Черта с два вы семья! Я вас терплю всю жизнь, потому что отцу обещал о тебе заботиться. О тебе, а не о байстрюке твоем!

– Но он же все для тебя делает! Все, что ни скажешь! Неужто не заслужил?

– Он хлеб с моего стола ест. С моего, блядь, стола! И живет припеваючи, ни о чем не заботясь. Что еще он заслужил, по-твоему? Что. Он. Заслужил?! Озвучишь или мне сказать?

– Сташек… – громко всхлипнула Ляна. – Что же ты…

– Хера ему, а не наследство, поняла? Думаешь, я не знаю, о чем ты мечтаешь все эти годы? Думаешь, не понимаю, почему его здесь держишь, возле юбки? Почему лебезишь, угодить пытаешься, его под меня подстраиваешь? На бабки мои позарилась? Как Митьки не стало, так руки и тянешь? А я обломал тебя своими планами, да? Будет у меня наследник. Прямой, самый близкий, плоть от плоти! Потому губу закатай и забудь. А Назарчик твой, раз мозгов не хватило не попасться, останется за решеткой. Ни копейки на него больше не потрачу. Повезет, если адвокат толковый и дело вывернет. А нет – так нет. Дураков надо учить, Ляна!

Она лишь бледнела, пока он говорил, а когда наконец замолчал, еле слышно выдохнула, едва переведя дыхание:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Воды…

– В графине возьми, актриса, блин!

Но Ляна уже задыхалась, чуть шевеля губами и без сил сползая по стулу. По загривку пробежали крупные капли холодного пота, когда до Стаха дошло. Удар сердца. Его, а не ее. И он метнулся к столу, за которым всего несколько минут назад застал сестру, и подхватил ее за плечи.

– Лянка, нитроглицерин с собой? – выкрикнул Станислав Янович, свободной рукой открывая графин. Но она ничего не отвечала, уставившись в потолок расширившимися зрачками. После этого были рваные, шарящие движения по ее карманам в поисках заветной пластинки таблеток, он заставил ее проглотить одну, после чего она захрипела, забулькала, и вода пошла носом. Потом набирал номер скорой, вез ее в больницу, стоял под дверью реанимации, а в ушах все еще отстукивало сказанное им напоследок «Актриса, блин!»

И не понимал, как дошел до этой самой точки. За грудиной жгло, а ему казалось, что пока жжет – значит, и Ляна еще жива. Потому ничего с этой болью не делал, думая – не дай бог отпустит. А когда к нему после операции вышел врач и выдал: «Станислав Янович, вы бы домой уже ехали, нечего тут сейчас торчать. Если будут новости, мы вас известим», – устало потер виски и мрачно спросил: «А возможны ли хорошие новости, а?».

«Ну, мы не боги. И не от нас здесь зависит. Прооперировали. Что сможем, то сделаем, но гарантий никаких не дам».

Парадокс. Он возомнил себя богом и угробил сестру. А этот хирург не признает за собой ничего божественного. Ни прав, ни функций. Но делает все возможное во спасение.

Врача Стах послушал. Вызвал такси и свалил. Спать – не спал, не получилось бы, наверное. Вернулся в кабинет, сел на диван, курил и глядел на то самое кресло, в котором она… услышала то, что он говорил. И продолжал покрываться ледяным потом от мысли, что это все было последним, что Ляна слышала.

Он никогда не любил ее. Считал обузой. Гирей, привязанной к его ноге. Частью своей обиды на отца, прямым доказательством его предательства. Он никогда не любил Ляну и даже мечтал от нее избавиться – вот бы она вышла замуж или уехала куда-нибудь подальше. Но, черт подери, он никогда не желал ей вреда по-настоящему! Никогда! И она сама… господи, заботилась. Как умела, так и заботилась о нем, единственная после смерти Митьки и Иры. Так как же так вышло, что из него все равно прорвалось все то зло, которое он копил с самого детства? Прорвалось и обрушилось на нее. На отца должно было, а не на нее. На отца… который выдрал из Стаха обещание беречь Лянку и Назара. Потому что любил их куда сильнее, чем своего старшего сына? Или потому что знал, что старший сын сам сильнее всех на земле, а Лянка слабая, беззащитная, глупая. И нуждается в том, чтобы ее берегли. Ему доверили, а он не справился. Не просто не справился. Угробил. Их всех. И сестру, и племянника.

«Я все для тебя сделаю, ты же знаешь…» – так Назар говорил в этом самом кабинете несколько дней назад.

«Неужто не заслужил?» – так сегодня Ляна спрашивала здесь же.

А ему красивая девка весь белый свет застила. До того довела, что каждый враг. Каждый. Назар, Ляна, Сашка. Да он и себе самому враг, исполненный ненависти и жажды разрушения. Арес недоделанный.

Среди клубов дыма он видел Иру и Митьку, которых не уберег тоже. Митьку они с женой ведь где-то упустили. Слишком были заняты своей жизнью, и Митина вышла из-под контроля, хотя как контролировать чужую жизнь? Доконтролировался уже.

Где-то к часу ночи созрело решение. Пусть половинчатое, пусть не определяющее всего будущего, но созрело и кое-что все-таки определило. Утром он позвонит Балашу и даст отбой по Назару. Сначала заберет его домой под залог, до окончания следствия, до суда, до черт его знает чего еще. Потом как-то совсем отмажут. Либо условка, либо и вовсе замнут. Останется только административка за незаконную добычу янтаря, но это мелочь. Потом… потом он их с Ляной отправит куда-нибудь заграницу. Ляну лечиться, как они и хотели. А Назар… Назар пусть учится, если и правда намеревался. Найдет себе занятие, не маленький. И тогда никакой Миланы. И никаких претензий.

Потому что, черт подери, Ляна и Назар – единственные родные люди на всей земле. Больше нет. И из-за паршивой девки он ими так легко пожертвовал. Так чего тогда стоят его обещания отцу, когда всего-то одна смазливая бл*дь его так пробрала?

Станислав Янович резко и больно проснулся в начале пятого утра от телефонного звонка. В такое время звонки, как известно, никогда не приносят хороших новостей. От таких звонков еще до заветного «Алло» оторопь берет. И потому едва он раскрыл глаза, в немом неверии уставился на экран телефона, на котором значился незнакомый номер. И знал заранее, что услышит. Но все же не верил, потому что Лянка, шумная, дурная, глуповатая Лянка все еще бегала по его дому, громко муштруя прислугу, и сокрушалась о том, что Назарчик выбрал не ту девочку, которая нравилась ей.

32

Лес обманчив.

Войдешь в гущу, где не протоптана дорога, и кажется – как на ладони все видно между сосен. Что там стоит вернуться назад – обернулся и шагай, пока не окажешься на трассе или тропе, по которой пришел. Так и идешь прямо, ни о чем не заботясь, пока не поймешь, что один и что рядом ни души, никто не подскажет, как выйти, а впереди – ночь. Ночь в зимнем лесу – отдельный вид экстрима, на который ни один здравомыслящий человек не подпишется. Но иного выхода, чем ждать лесников, грибников или спасателей – нет.

Под ногами – хруст веток и шуршание покрытой изморозью травы. В воздухе – звон бьющихся друг о друга обледенелых ветвей. Над головой – серое, промерзшее до самого космоса небо, в котором затерялось солнце, скрытое толщей снеговых туч. Ноябрь еще не закончился, а в лесу зима.

Там, за этим леском, если идти прямо и никуда не сворачивать, раскинулось поле, где ранней весной они с Лукашем и его батей собирали сморчки. Тот называл их мозгами инопланетян, а они и правда были похожи. Иной раз целый багажник тех грибов получалось набрать среди взрытого сырого грунта. Сейчас еще рано, надо ждать. А весной Назар уже сюда не приедет. Почему-то захотелось глянуть, на месте ли поле или уже его там и нет. Он медленно брел среди сосен, слушая, как ломаются под ногами стебли. Руки сунул в карманы куртки, голову втянул в приподнятый воротник – шапку в машине забыл. Холод стоял собачий. И еще перекрикивались птицы где-то в кронах.

Когда впереди показалась яркая прогалина среди ветвей, Назар остановился. Несколько шагов до света. Несколько минут до прошлого, которое казалось ему счастливым. Странно, что у счастья не так много времени, но, должно быть, некоторые и тем похвастаться не могут. Детство дано человеку затем, чтобы было хоть что-то за жизнь, что называлось бы счастьем. Но с годами как часто мы его вспоминаем? И вспоминаем ли? Оно припыляется, зарастает паутиной и постепенно отступает, подменяя реальность рассказами о реальности. А в сухом остатке – одна грязь, которую они в великом множестве плодят вокруг себя. Лукашев отец свалил на заработки в Польшу, Лукаш – умудрился его посадить, а он сам – ничего не сделал для того, чтобы ему это не удалось. И для себя тоже ничего не сделал.

А так жить нельзя.

На поле дышалось легко. Земля, даже мерзлая, по-особому пахнет. Сладковато и горьковато одновременно. Чуточку затхло, влажно, болотисто, но в целом – вполне приятно. Этот запах знаком ему целую жизнь. Он знает, что его источником является геосмин. Органическое соединение, продукт жизнедеятельности отдельных видов микроорганизмов, живущих повсюду на планете. А еще слово «геосмин» означает буквально «запах земли». Ценная информация, когда тебе двадцать три года, а тебя только что выпустили под залог из СИЗО.

Бог его знает, как Стаху это удалось после нескольких недель молчания. Но когда умерла мама, то все как-то ускорилось. Поменяли адвоката, следаки стали внезапно лояльнее. Даже условия содержания улучшились – его поместили в отдельную и вполне сносную камеру, пока и вовсе не отпустили, что случилось очень быстро. О причинах этих перемен Назар предпочитал не думать. Подозревал, что Стаху удалось договориться с Балашом, но вникать не хотел. Кто кому и сколько башляет – не его ума дело и теперь казалось таким далеким… и ненужным, чего уж скрывать.

Выпустили и выпустили. На похороны не успел, маму мертвой не видел. Для него она все еще была жива. И казалось, через минуту выйдет из оранжереи, разбитой за домом, где она всегда ковырялась зимой. И голос ее слышал, раздававшийся то тут, то там по усадьбе.

Тоска вокруг все сжималась стальным кольцом и начинала душить. Потому и рвался из дома, не мог там находиться и при первой же возможности сбежал на волю, в лес, в поле, на шлях, проложенный среди полей и лесополос, чтобы отыскать самого себя в том мгновении, когда был счастлив. Еще недавно, прошлым летом, он был счастлив, а пришел к тому, что так, как живет, жить невозможно. И он не будет.

Наз опустился на корточки и коснулся земли, собрав несколько ледяных комьев в жменю. Подул на них и усмехнулся. Холодно. Чертовски холодно. Прямо как на душе с того момента, как Стах ответил на его вопрос, сказали ли Милане, в какую переделку он угодил.

«Назар, я передал. Она расстроилась, конечно, но, видимо, для нее эта история окончена, – чуть смущенно, не глядя ему в глаза, пробормотал Станислав Янович. – Видишь ли… мы и с Брагинцом пересеклись, у него знакомых куча, думал по твоему делу попробовать подступиться… так Сашка говорит, она уже несколько недель с каким-то парнем встречается, он даже к ней переехал, и они им очень довольны. Их круга хлопец. Просят не беспокоить… Не знаю, может, стоило еще раз с Миланой…»

«Не стоило! – оборвал его Назар. – Ничего не надо, спасибо. Так лучше, если… если все довольны».

Хорошо, что его тогда перевели в другую камеру. Как бы он вел себя среди людей, Назар не представлял. А так… можно было смотреть в потолок хоть сутками и знать, что никто не полезет. Несколько дней назад он не поручился бы за свою адекватность. Он и сейчас за нее не ручался. Потому и запрыгнул в «фиат», едва смыл с себя тюремный запах и разобрался с вещами. И уехал. Недалеко, к Бажану, но все-таки уехал, думая о том, что отныне всегда бы ехал куда-то, шел, не останавливался, вечно в пути и движении, пока не упадет без сил и не выдохнет уже насовсем все, что не дает ему жить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Бажан и Любця встретили его громкими вскриками радости и слезами, будто бы к ним вернулся кто-то самый родной, хотя никогда Назар родным им не был. Впрочем, их восторг многим походил и на восторг и немое обожание Марьи, шумно разрыдавшейся, едва увидала его в доме.

Они усадили его за стол и, пока Любця собирала ужин, Бажан растопил баню, чтобы хорошенько пропарить «блудного сына».

– Чтобы даже духу не было того, откуда ты явился! – заявил охотник, отходив его веником.

– Да я мылся вообще-то, я ж дома ночевал, – мрачно хохотнул Назар, заворачиваясь в полотенце.

– Вот Стах! Даже не предупредил, что ты возвращаешься!

– Думаю, он сам до последнего не знал. Да и лучше по факту про такое.

Бажан кивал и тащил его дальше. Ужинать. Разговаривать. Делиться переживаниями и Лянку поминать. С ними это было легко, куда легче, чем с родным дядькой, давившим своим присутствием и навязчивым желанием быть рядом. Назар не хотел уже никакого «рядом» от Стаха. В прошлом отдал бы все на свете за каплю внимания, а теперь отгораживался, стену вокруг себя строил, перегорел окончательно и выгорел дотла. Вместе со смертью мамы, которая ушла на тот свет, так и не узнав, что его все-таки вытащат. И так быстро, что и холм на ее могиле еще совсем свежий будет.

«Не вини себя, – сказал Стах. – Сердце у нее всегда было слабое, что угодно могло спровоцировать… да и она не лечилась как следует, все считала, что пронесет».

Назар послушно кивал, потому что утешение дядьке, похоже, было нужнее, чем ему самому, но при первом удобном случае спетлял к Бажану, туда, где легче дышалось. И где чувство вины словно бы отпускало. Его не могло не быть, этого чувства. Он ведь знал, что от него маме было сомнительное счастье. Скорее, лишний повод огорчаться.

– Как там Тюдор? – спросил он уже за ужином. – Соскучился капец.

Бажан неожиданно смутился и опустил глаза. Совсем как Стах, когда просил не винить себя в смерти Ляны.

– Он, видать, тоже соскучился. Тут народ приезжал, арендовали коттедж, хотели соколиную охоту. А ты знаешь, что меня твоя птаха слушалась через раз… улетел он, в общем. Не вернулся. Я уж как ни искал, а он не захотел возвращаться…

Сердце ухнуло, как в тот миг, когда он понял, что потерял Милану. И как тогда, когда ему сказали о смерти Ляны. Всего лишь еще одна нить оборвалась. Назар судорожно выдохнул, потянулся через стол за бутылкой, чтобы не так заметно, и проговорил:

– Ничего, это к лучшему… вольной птице – вольное небо.

– Они иногда возвращаются. Ты вот явился, может, он где-то над усадьбой носится, выглядывает. Ну и…

– Да все равно… лучше… я ж уеду скоро, дядя Бажан.

– Куда это еще? – воскликнула Любця, перемещавшаяся от плиты к столу и подкладывавшая им то мяса, то салата, то блинов, то еще чего.

– Учиться. В Левандов, наверное. Там факультет есть геологический. Я ж хотел, помнишь, теть Любця?

– Да помню, помню… И что ж это? Стаха бросишь?

– А у Стаха я все отладил, там теперь и без меня обойдутся. Все равно ведь… планировал, – Назар запнулся, но запинку его, кажется, никто не заметил. Болело внутри все. От всего болело. От Миланы, от Ляны, от Тюдора, от всех нитей, за которые можно было дергать, но которые оборвались. Но никто не видел этого, потому что те незримы. Лишь Бажан расплылся в широкой улыбке и одобряюще хлопнул его по плечу:

– Отлично ты все решил! Давно пора было! Когда планируешь-то? Экзамены ведь только летом? Готовиться надо.

– Да как со следствием что-то решится до конца, так и поеду. Дядя Стах говорит, что самое страшное – условный срок дадут, а с условным, вроде бы, поступать можно.

– Конечно, можно. Еще б не можно. План-то у тебя есть, где жить, на что жить?

– Что ты к парню пристал, – возмутилась Любця. – Есть не даешь, вечно тебе конкретику подавай!

– Ну так мы с Назаром мужики конкретные! – огрызнулся ее супруг, отнял у него бутылку и разлил настойку по рюмкам. – Ты давай, рассказывай! И не части, а то как выпьешь, так дурной делаешься.

– Я не буду частить, – рассмеялся Назар, а вышло похоже на лай больной собаки, быстро опрокинул в себя свои пятьдесят грамм, закусил и проговорил: – Я, короче… надумал продавать бабы Мотри дом и трейлер. В наследство можно будет только через полгода вступать, но я… не хочу пока материны деньги трогать. Мне хватит на какое-то время, а там работу найду.

– А просто у дядьки денег попросить – не? Или не поможет? – усмехнулся Бажан.

– Поможет, но не стану, – ответил Назар. – И так должен ему, как земля колхозу.

– Ничего ты ему не должен! Родня ты ему! – закудахтала Любця.

– Должен, должен. А долги множить не хочу. Вот что мое, то мое. Все равно тот дом без надобности… и трейлер тоже…

В том доме все слишком связано с Миланой. И в трейлере все напоминает о ней. И потому лучше избавиться. От всего, что связано – лучше избавиться, как избавилась от него она.

Ни на ком его так не крыло. Никогда его так не крыло, и не дай бог накроет снова хоть раз в жизни. Об этом он молчал, даже сейчас, когда был слегка под градусом. Впереди еще очень много. Впереди тот самый шлях, на который надо выйти, который еще предстоит отыскать. Деньги, которые останутся от матери, сколько бы там ни было, он отдаст Аньке на малого, мама ее любила и одобрила бы. И будет впредь помогать, уж это он ей пообещал и от слова своего не откажется. Даже с родителями ее, так уж и быть, до отъезда встретится, объяснит, что никто в случившемся не виноват. Ему не трудно, ей – важно. Он постарается быть хорошим отцом, раз этот спиногрыз есть в природе, и ответит за свои поступки, потому что и правда – долгов он множить не желал. Ни перед кем и никогда. И без того нахлебался.

В остальном же, единственное, к чему стремился – это на волю. Просто наконец стать свободным от всего и от всех. Заниматься любимым делом, общаться с людьми, которые интересны, жить в городах, которые нравятся, и бродить среди лесов и гор, без которых не может дышать. Мир смотреть, а не ночью мимо таможни проклятые грузы возить, ни черта не видя. Голову поднять. Оказывается, жил с прижатой к земле головой. Не зная, что эта поза неестественна и даже безобразна. Стоило оказаться за решеткой, чтобы прийти к этому.

Нити ведь не рвутся просто так.

Милана. Мама. Тюдор.

От прошлого ничего. Все болит. И если ему слишком больно, значит, надо лечить, однажды оно зарубцуется. Рубцы тоже ноют, но есть шансы научиться жить с ними. Он научится, обязательно. Однажды проснется утром и будет в порядке. В любом другом городе, на какой-то другой кровати.

Проснулся Назар – едва задремав, еще девяти не было, разморило после ужина и Бажановой настойки. Так и задрых на горище, куда попросился как в юности – всегда там спал, когда они приезжали поохотиться несколько дней. Сюда от печи поднимался жар и зимой было очень тепло. И пахли здесь древесные смолы от бревен, которыми отделаны стены, по-особому.