Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"

Автор книги: Марина Светлая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Как она делает ремонт? Ну-ну, – хмыкнул Стах, отметив про себя и его замешательство, и сбивчивость объяснения, наверняка придуманного на ходу. – Но думаю, один день точно ничего не изменит. Завтра поедешь. Сегодня надо на границу сгонять, товар отвезти. Там и без того уже давно ждут. Сначала дело – потом развлекушки. Она столько времени без тебя справлялась, подождет еще немного.

– Дядь Стах, – растерянно пробормотал Назар, – мне правда надо.

– Ну а я что? Не пускаю, что ли? – пожал плечами Шамрай-старший. – Думаешь, завтра дел не будет? Будут. Но мы без тебя справимся. Завтра. А сегодня – нет. Надо съездить с товаром.

Назар кивнул. Если что-то и выдавало его раздражение – то только раздувающиеся крылья носа. Шамрая хотелось послать подальше с его товаром, клондайком и лесом. И если что-то и удерживало – так это воспитание и… привычка. Не перечить. Дядя Стах лучше знает. И ведь правда, что может случиться за сутки? Он медленно кивнул, развернулся к двери, даже сделал несколько шагов. Чтобы в итоге остановиться, снова посмотреть на родственника и спросить:

– Ты мне ни вчера, ни с утра ничего не говорил и не предупреждал, что я понадоблюсь. С чего такая спешка?

– Так и ты не предупреждал, что куда-то собираешься сегодня. Вы же, наверное, не с утра придумали, чтобы ты приехал.

– С утра, – мрачно ответил Назар. – Если бы я знал, я бы иначе…

Он передернул плечами и все-таки вышел, неожиданно даже для себя хлопнув дверью. Потому что уже почти достиг точки кипения. А изливать собственные злость и бессилие на Стаха – неправильно, ненормально. Его же проблемы, а не дядькины.

Вылетел во двор, пересек сад на пути к дому и заперся в душе. Нужно было смыть с себя… грязь. Миланкиным голосом. Грязь.

Он для нее – из грязи.

Назар, стоя под душем, широко расставив ноги, уперся обеими ладонями в запотевший от горячей воды кафель. Распластал по нему пальцы. И так и застыл, пытаясь заставить голову опустеть. Забыть. Будто бы ничего не было. А сможет ли он так – будто бы ничего не было? Будто они не говорили друг другу всех этих мерзких слов. Никогда ведь не ругались, когда были вместе. Как же умудрились, стоило оказаться вдали?

Нахрена ей это все? Мало его, что ли? Надо чтобы все под ногами валялись? Так, вроде, методы не те. В голове мелькали обрывки их разговоров. О кастингах, об агентстве, о контрактах. А его прошибало снова и снова полыхающей ревностью – что там за агентство? Что, мать его, там за агентство? Слыхал он про агентства. Про те, в которых сутенеры молодых девок богатым папикам пристраивают. Нет, он помнил, конечно же помнил, что Милана принадлежала не последней семье, что ее отец – депутат, что она много где бывала и много чего видала. И ни в чем не знала отказа. Но все-таки… Откуда ему знать, чего она в действительности хочет? Какая у нее там, в той жизни грязь? И что для нее допустимо в достижении целей, а?

Он долбанулся лбом о стену и вырубил воду.

Кое-как обтерся полотенцем, переоделся и выполз из ванной. На тумбочке валялся телефон. Ни пропущенных, ни сообщений. Если бы он мог заставить себя, то, наверное, написал бы ей сейчас. А он не мог. Он хотел ее видеть и поговорить. Просто вдвоем, с глазу на глаз. Просто о главном, представлявшимся ему сейчас спасением.

По пути на базу все-таки не выдержал и набрал ее номер, но она не ответила. Конечно, не ответила. Он и не ждал даже, что ответит. Ей тоже надо остыть. И ему… Может быть, дядя Стах и прав, удержав его здесь. Но черт подери, Назара разрывало и подбрасывало от желания немедленно оказаться возле Миланы. Прямо сейчас. И втемяшить ей то, чего она не догоняла, если по-другому не получается.

Потом связь у него пропала. Надолго. В этих чертовых лесах она никогда нихрена не ловила. И он с ума сходил от мысли – вдруг Милана перезвонила, а он недоступен.

Не перезвонила. В этом Назар Шамрай убедился уже в следующие сутки, когда возвращался в усадьбу. Телефон был тих и глух. А он сам – измотан до невозможности. И тоже – тих и глух. Ничего не слышал. Думал только о том, чтобы доехать до дома. Вцепился в руль и пялился на ночную дорогу, выжимая из автомобиля максимум скорости. Если он не поспит хотя бы пару часов, то точно навернется где-то, найдут потом у обочины, мамочка будет плакать.

А кто еще будет плакать? Милана? Будет? Нет? Ему показалось на мгновение, что он видит ее перед собой. Прямо там, впереди, на убегающей ленте дороги. В белой сорочке и в венке из полевых цветов, какой она была однажды. Какой уже, может, и не будет.

Наз раздосадовано усмехнулся и понял, что реально засыпает.

Мимо промчалась фура, свет которой почти ослепил. Он вздрогнул, выругался так, что маме и правда лучше не слышать, и замотал головой, приходя в себя.

Съехал с трассы. И, продолжая сжимать руль изо всех сил, напряженно вглядывался в ночь и пустоту, которой та была наполнена. Прохладная, даже почти морозная, полная призраков. Назар никогда ничего не боялся, никогда и ничего, кроме одного раза – когда думал, что его отец умер. Что он его убил. А сейчас испытывал страх сродни тому, уже забытому, оставшемуся в прошлом. Он пронзил тело внезапно после того, как Назар встрепенулся, едва не заснув. Был очень сильным, забивающим все прочие мысли и чувства. И отчетливо проступал среди кустарника у обочины, освещаемого светом фар его собственной машины. Сам виноват. Во всем – сам виноват. Как тогда, с Иваном Анатольевичем. Когда своими собственными руками…

Ведь жалел же. Всю жизнь жалел. И не исправить.

Длилось это чувство всего несколько секунд и так же быстро растворилось. Будто бы его унес порыв ночного ветра, заставивший зашелестеть, зашептать напоследок что-то зловещее облетающую с ветвей листву и пригнул к земле пожухлую траву, а та и рада гнуться.

Что было после, Назар уже не помнил. Заснул, откинувшись на сиденье. Дерьмовая идея дрыхнуть вот так, в салоне на обочине, но его физических сил не хватало на то, чтобы бороться дальше. Наверное, эта усталость и спасла его от ночных демонов. Спал он теперь без сновидений. А когда проснулся – в права вступил следующий день. Прохладный, дождливый, пробирающий сыростью до костей. Назар потянулся к телефону, который по-прежнему молчал. Молчал, потому что Милана не перезванивала и не писала. Он из голого упрямства снова набрал ее, но, как и в предыдущие разы, без толку.

Черт с ним. Встретятся – поговорят. Не отвертится. Даже если он вчера перегнул, она все равно не сможет ему отказать в разговоре сегодня.

Сегодня они наконец увидятся.

Сегодня.

Назар вдруг улыбнулся. Приоткрыл окошко машины. Вдохнул влажный воздух, наполняя им легкие дополна. В лесу что-то чирикало, несмотря на погоду, жизнерадостно. А потом взлетела сойка, пронеслась низко, прямо перед лобовым стеклом машины и исчезла. Ехать. Надо ехать. И чем раньше он выберется, тем лучше.

До усадьбы он добрался быстро, сгонял в душ, бросил несколько футболок и смену белья в рюкзак, соорудил и сожрал пару бутербродов, потому как готовить времени не было. А еще совершенно искренно возрадовался, что мать не успела вернуться, иначе обязательно устроила бы ему ту еще головомойку. А так о его отъезде скажет дядя Стах. Нет, она, конечно, обидится, что лично не предупредил. Но слушать ее причитания в очередной раз Шамрай не хотел. Впрочем, Стаху отзваниваться Назар не стал тоже – иначе разговор затянется, а выехать ему нужно было сейчас.

До Кловска из Рудослава пути часов шесть, если добираться машиной. Это по железке – всю ночь трясись, а столько терпения у Назара точно не было. Он и шесть с трудом продержался – гнал. Что найдет в конце пути – не имел ни малейшего представления. Он в Кловске-то никогда не бывал, чтобы хоть как-то ориентироваться. Все, что у него было – адрес «нашей» квартиры, который Милана когда-то скинула ему сообщением. И навигатор, наличие которого выручило.

В итоге к столице подъезжал уже сильно после обеда, а потом бесконечно петлял сумасшедшими столичными улицами.

Города – нихрена не видел. Не успевал за городом. Запутался в развязках, понимая, что то ли карты, вшитые в операционку, устарели, то ли сам идиот. Несколько раз тщетно пытался дозвониться до Миланы, которая ему так и не отвечала весь день, а потом ее телефон оказался и вовсе выключенным. И наконец выяснил, что почти час кружил вокруг нужного отгроханного у реки жилищного комплекса, несколько раз проехав мимо.

Выдохнул только припарковавшись во дворе. Запоздало подумал, что надо было, наверное, что-то привезти. Цветы хотя бы купить. А он и правда дикарь, гнул свою линию, пока не долбанулся со всей дури. Выбрался из салона. И то ли в Кловске было теплее, то ли погода за почти уже прошедший день улучшилась, но воздух, коснувшийся его лица здесь, показался совсем иным, чем с утра, в промозглом лесу намного западнее столицы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Подъезд тоже угадал с трудом. Пришлось спрашивать у местных обитателей. Пользоваться домофоном Назар Шамрай в свои двадцать три года не только не умел, хотя интуитивно все было ясно, и схема на аппарате наличествовала, но не стал даже пробовать – повезло, что кто-то как раз выходил на крыльцо. Так и оказался внутри, в просторном холле первого этажа, с консьержем и огромным современным лифтом.

Восемнадцатый этаж. Cool. Миланкиным голосом.

А цветы все же зря не додумался купить. Все-таки лучше бы с ними. Тем более, реально виноват.

Назар прошел коридором, вдоль которого, почему-то напоминая гостиницу, располагались входные двери с номерками квартир. Нашел нужную. На секунду замер, искренно надеясь, что Милана дома и откроет. Эффект неожиданности ведь должен сработать?

И вдавил кнопку звонка, слыша, как тот разливается трелью внутри. А потом прозвучали шаги. Чуть тяжелые или это только так казалось.

«Звукоизоляция не фонтан, конечно», – успел подумать Назар, прежде чем дверь перед его носом распахнулась. И прямо перед собой он увидел такого же замершего, как сам, мужика, недоуменно уставившегося на него. Рослого, широкоплечего, с хорошо развитой мускулатурой и, соответственно … в одних черных боксерах, облепивших тело.

– Олекса? – севшим голосом спросил Назар после секундной паузы.

– Игорь, – представился незнакомец и неожиданно широко ему улыбнулся: – А вы к Милке? Проходите, я как раз ее жду.

– Что значит – жду? Милана где?

– Да шляется где-то, сам не в курсе. Эти бабы… Как утром свалила, так и нету. Да ты проходи, а то холодно! Милка моя все равно еще где-то в пути.

Через секунду ему стало не только холодно, но и больно. Назар со всей дури зарядил Игорю в нос. «Моя» – его добила. Как приговор им обоим. Потому что второй удар, пришедшийся в живот, этого урода подкосил и уронил на пол.

– Милана терпеть не может, когда ее имя сокращают, учти на будущее, – рявкнул Назар и, развернувшись, стремительно рванул к лифтам, не видя и не слыша уже ничего. Мудило, вроде бы, кричал что-то вслед… или громко стонал, приходя в себя. Но какая разница.

Какая, блядь, разница.

Уже больше ни в чем никакой разницы нет. Потому что сейчас его прикончили. Одним коротким словом «моя».

Квартира была «наша». А Милана была – «моя». Но не его.

Да и он – больше не он. Он теперь – отчаяние. Одно сплошное отчаяние.

Потому что она все-таки ему изменила. Потому что уничтожила. Потому что, блядь, они все были правы, а он оставался все эти месяцы развесившим уши лохом, который так и не понял… не понял, что то, что стало для него всей жизнью, в действительности было летним романом избалованной мажорки. Со скуки, от нечего делать, лишь бы скоротать время. Устроила себе каникулы, а он себе – сердце рвет.

Впрочем, в ту минуту, когда уши закладывало в лифте во время спуска, Назар еще об этом не думал. В голове его после вспышки ненависти была пустота. Отупляющая и на короткое время дающая облегчение. Потому что иначе организм просто не справится с нагрузкой. Разум – не справится. Он просто сойдет с ума, если все еще не сошел.

Навалится все остальное позже. И лютая боль, и лютая ярость, и лютое желание стереть себя нахрен с земли, потому что утратил единственное, что имело для него ценность. А прямо сейчас – его засосала растерянность, потому что он больше не знал, что ему делать. Земля сошла с орбиты. Назар – не чувствовал под собой опоры. Но никогда еще он не любил Милану так сильно, как в эти минуты спуска – понимая, что потерял. Простить не сможет. Да ей и не нужно.

26

Телефонный звонок лязгающим металлом терзал ломившие виски.

Назойливо и мерзко. И блядство в том, что униматься даже не думал, несмотря на то, что когда человек в адеквате, он в жизни не станет так настаивать. Настаивать быть услышанным.

Смешно. И как же погано. Паскудно как.

Шамрай приподнял голову с кровати и заставил себя разлепить глаза, по которым полоснул свет электрической лампочки. Он ни черта не помнил, почему не выключил его. И сколько уже спит – сходу не соображал. Он даже с трудом осознал себя лежащим в кровати в старой хате бабы Мотри, дошло не сразу. Пока это были только стены и потолок, убогие, древние, с облупившейся выцветшей краской.

Ха. Выцветшие цветы. Тоже ржач.

Телефон в ответ на его непрозвучавший ржач отрубился, и Назар откинул голову назад на подушку, будто бы прислоненный к горизонтальной поверхности затылок чем-то мог помочь в его беде. Беда – это когда внутри черепушки каша, огнем горит, больно. Вот сейчас главное сосредоточиться на боли. Тогда другое внутрь не проникнет. Он все делал, чтобы не проникло, чтобы длить и длить подвешенное состояние, в котором ничего не надо решать. Он не мог решить.

Назар приехал в Рудослав поздно ночью, и дорога какое-то время выручала его. Когда едешь, то, вроде как, не здесь и не там. В пути. В движении. Никаких конечных точек, одни многоточия. Нет, продольные линии посередине трассы, разметка. В те, самые первые часы его подобное положение более чем устраивало, потому как сил на что-то еще попросту не осталось.

Когда добрался до усадьбы – повезло несказанно. Мать уже спала, а значит, докучать не станет. Дядю Стаха тоже видеть не хотел. Ему невыносима была сама мысль, что придется с ним говорить и, наверное, объяснять, почему обернулся за сутки. И потому слава богу, что ночь. Сунулся на кухню, выгреб спиртное. Початую бутылку коньяку. И что-то еще, что было. Назар почти не пил, Лянке – нельзя, Шамрай-старший не снисходил. А алкоголь вот в доме имелся. Вискарь, дядей Стахом подаренный, водка с прошлого дня рождения. Они тогда устраивали барбекю с Лукашем, Надей, Анечкой, которую позвала мать, и кем-то еще из округи, кого пригласить было не стыдно. Как же давно это было, получается. А всего-то в марте.

Впрочем, неважно, все найденное добро он сейчас вынес в багажник, а после этого рванул к бабе Мотре. Чтобы там побыть одному и чтобы никто не знал до времени, что он вернулся. Если мама скажет ему в глаза, что предупреждала, он, наверное, сорвется. Потому что она и правда его предупреждала, а он не верил, он только Милане верил.

Назар поморщился и мотнул головой. Не думать, не вспоминать. Потому что имя обжигает, оно словно пламя – пылает, ее чертово имя. Не Маша, блин, не Катя, не Лена. Что может звучать более глупо и нелепо, чем их два имени рядом, в одну строку через союз «и».

Горло драло страшно – пить хотелось. А в доме, кроме бухла, ничего, надо к колодцу идти.

Нет, он и не пил почти. Заснул после первой же рюмки. И продрых до сих пор. Сколько – загадка. По ощущениям – сутки, не меньше. Смутно помнил, что за это время один раз его будила звонком мама – ей он как-то нечленораздельно отбрехался, что на работе. А потом добил Стах – спрашивал, вернулся он или нет, а то, мол, Брагинец-старший сказал, что зятёк будущий и не приезжал вовсе. Ему Назар ответил правду. Ну, почти, насколько мог. Да, мол, вернулся. У Миланы был и вернулся. Остальное все – потом уже, при встрече. А сейчас он спит.

Отбил вызов и усмехнулся. Спит. Ему дерьмово, он устал, ему сдохнуть хочется. Если не сдохнет сам, то убьет кого-нибудь. И наверное, в качестве необходимой меры для сохранения собственной жизни организм снова погрузил его в сон. Еще более глубокий и долгий. Психика не справлялась, а значит, ей лучше уйти на второй план. Покой нужен. Покой, ебись оно все конем.

Ведь с главного номера ему так и не перезвонили, а он сам больше никогда на него звонить не будет. Назар дал себе слово. Дал себе слово и проснулся от того, что теперь телефон, как какой-то всадник Апокалипсиса, возвещал о том, что кто-то его снова домогается. И все-таки внутри скребло, царапалось и билось от того, что это могла быть Милана, которую он теперь уже ненавидел. Назар выругался и потянулся на другую половину кровати, нашарив на простыне трубку. Снова разлепил глаза и посмотрел на зажегшийся экран.

Отпустило. Ухнуло вниз. Разбилось вдребезги вместо того, чтобы захлестнуть горячей волной и взять за горло. Не она. Антошка из службы охраны. Просто так звонить бы не стал, все инструкции получил перед отъездом Назара, и вообще они много лет вместе работали. Шамрай на него полагался.

Не Милана. Да он бы и не принял, тут надо быть честным. Он бы не смог сейчас отвечать спокойно. Потому это и к лучшему, что не она, иначе драло бы внутри, и он не знал, от ненависти ли, от разочарования… или от саднящей раны, которую теперь чувствовал постоянно. Да, это хорошо, что Антошка, а не Милана.

Взгляд сам собой наткнулся на цифры, показывающие время.

22:07

Ну охренеть, конечно. Почти сутки в отключке. Не жрамши. И даже ведь не бухал, чтобы тело настолько подвело. Шамрай сжал зубы и решительно нажал на кнопку вызова. Как-то же надо было возвращаться.

– Кречет, у нас проблемы, – прозвучало безо всякого приветствия. – Ты где?

– В Рудославе уже. Что случилось?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Да хуйня какая-то! Вчера заехала шпана на тачках, разговаривают с копачами, говорят, теперь тут все под ними, крышевать собрались, якобы от больших людей зашли. Это на Змеевке. Никоряки с ними, кажись.

– Вот суки! – взвился Назар, услышав любимую фамилию, и все-таки поднялся с кровати и оглянулся по сторонам в поисках футболки. – Вы что предприняли?

– Ну, людей успокоили, патруль усилили.

– Стах в курсе?

– Да, сказал, что разберется, но тут еще все хуевее походу. Они тока шо на новый прииск заехали, а там охрана. В замес не лезут, но и не уезжают, обступили все, контролировать собрались. Угрожают, что сегодняшнюю добычу не выпустят.

– Вооружены?

– Да, со стволами.

– Заебись, – Назар тряхнул головой, пытаясь поставить ту на место, обнаружил одежду валяющейся на полу и наклонился, чтобы подхватить. Башке это, конечно, не понравилось, но он снова сцепил зубы так, что желваки заходились. Уж чего-чего, а слабости он воли давать не мог. Права не имел. И без того же… хватит.

– Вы там продержитесь полчаса. Я скоро буду, – проговорил он, натягивая джинсы.

– Хлопцы нервничают. До́бычу пока остановили. Рабочие впряглись тоже.

– Сдерживай. Приеду – сам буду с ними разговаривать.

– Давай, Кречет. Жду!

На том и отключились.

Назар натянул футболку, набросил куртку. Нашел ключи. Выскочил на улицу, влез в салон машины, вытащил из-под сидения обрез, кинул его на штурманское кресло. И рванул на копанку, продолжая игнорировать состояние, в котором все еще пребывал – будто голову ватой напихали, и звуки, запахи, цвета – все воспринималось именно так, будто сквозь вату.

Ни буйства красок леса – какое буйство среди ночи, ни рева машины. Ничего. Все из него вытеснено ватой. Вынуто. И никому не нужно.

Проселочная дорога. Грунтовка. Подсохшая грязь, благо хоть колеса не вязнут. Вырубка. Прииск. Несколько тачек, суровые, будто высеченные из камня лица, освещаемые фонарями и фарами. Будто перемешанные с движущимися лесными тенями, они и на людей-то не похожи. Гномы земляные.

Шарахнула дверца. В руках – холодный ствол. Точно такими же холодными сейчас были его глаза. Холодными и страшными, и если бы он самого себя увидал в зеркало, то, возможно, и ужаснулся бы. Но Назар ничего уже не боялся так сильно, как сплоховать. И подвести Стаха, единственного, кого все еще считал кем-то своим. Кем-то важным. Кем-то, ради кого стоит бить наотмашь и быть битым. Драться, бороться и пусть даже подставлять самого себя. Нихрена он не был птицей. Преданность его – чисто собачья. И он сам это знал о себе.

– Кречет! – угрюмо выкрикнул Антон, двинувшись к нему, пока он шел вперед и осматривался. Никого в траншеях нет, мотопомпы не работают, тишина. По ту сторону – несколько джипов, вдоль которых прохаживаются хлопцы, некоторых из них он даже узнавал – местная гопота, кто с Шамраями работать не хотели или периодически быковали. Были и неизвестные, которых первый раз сейчас увидал. И Петро Никоряк с сыном Максимом тоже были. От вида последнего Назар поморщился. Задрало его это семейство.

– Ну что, парни, а теперь по-взрослому поговорим? – спросил Назар. Спокойно и холодно, почти не повышая голоса, но, следом за этим зазвучал низкий, будто от земли исходящий ропот копачей.

– И кто ты такой, чтоб с тобой разговаривать? – донеслось до него.

– Да Шамрайская шестерка он, нехер его слушать, – это уже Макс. Отец зыркнул на него, и он заткнулся. Назар хмыкнул и сощурился.

– Кто я такой, здесь все знают, – гаркнул он. – А вот вы от кого прикатились и какого хрена на чужом прииске делаете?

– А напомнить, что добыча тут незаконная. Стах Шамрай забылся, походу. Все к рукам прибрал. А не бывает так. Делиться надо. Если не делишься, то недолго и голым остаться.

– Ну нихрена ж себе! – присвистнул Кречет. – Вроде, Стах Шамрай жадным никогда не был. Если мало показалось, то это ваши проблемы, не наши, мы свое блюдем. Огласите условия, я ему передам.

– Поздно уже оглашать, – рявкнул парламентер. – Теперь будет так, как мы скажем. Начальство у нас серьезное, лучше не тягаться.

– Шамраи, значит, места эти разведывали, все обустраивали, а эти на готовое! Мы с ним годами, а эти пришлые! Со Стахом хоть ясно, как работать! – теперь уже голоса доносились из-за спины Кречета, будто бы поддержкой ему, но он слишком хорошо знал, что мужичье как раз преданностью не отличается – кто больше даст, к тем и пойдут. Были, конечно, прикормленные. Но всех не прикормишь.

Словно бы в подтверждение его слов, испытывая чужую алчность, вожатый этих «понаехов» хищно усмехнулся и обратился ко всем сразу:

– С Балашом работать получше будет. Он без посредников всем сраки прикроет. Прокурор новый, слыхали? И безопаснее, и по бабкам – не обидит. Потому определяйтесь сразу. Или сдаете намытый янтарь нам, или валите. Без обид, мужики.

– А потом чуть что – прокурор ваш сразу всех и повяжет, – отозвался в ответ Назар и дернулся к своим, судорожно соображая, чем перекрыть, что противопоставить, и, кажется, знал, чем и как. Потому говорил уверенно, пусть и приходилось сдерживаться ярость, которая клокотала под кожей: – Не было случая, чтобы Стах не вытащил, когда нужна была помощь. Штрафы за вас вносил, меры безопасности были все отлажены, зарабатывать давал. Вы знаете, что я правду говорю. Каждый сталкивался. Так вот что еще скажу. Впредь намытое на этом участке будете себе оставлять. С вас – плата за возможность работать. Таксу установим справедливую. А сколько намыли – все ваше, реализовывайте как считаете нужным, отреза́ть вас от перекупщиков никто не будет. Пятак богатый, вы сами видите. Все остальное остается по-прежнему – и патрули, и крыша от Стаха.

– Да где ты, щенок, крышу возьмешь, против Балаша? – расхохотался Петро. – Кто вы и кто он!

– А это наше дело. Как-то тебя это не волновало, когда Стах Макса твоего откупал по прошлой осени, да? Благодарен даже был. Потому мы либо остаемся при своем и отстаиваем, либо рассыпаемся и тогда нас никто не защитит. Свое слово я сказал.

И его слово слишком сильно превышало возложенное на него дядькой. Нет полномочий, но, черт подери, вариантов же тоже нет. Они ведь почти договорились уже, почти решили, Стаху придется принять, иначе людей доведут. Янтарь – херня, если людей баламутят. Будут люди – будет янтарь. А без людей ничего не будет.

– Я свое брал, – огрызнулся младший Никоряк. – Я на Стаха горбатился с пятнадцати лет, ничего своего не нажил. Батя здоровье положил в ваши канавы. То и хватит! Это наша земля, Стахом она не куплена, хотим – и себе забираем.

– Не себе, а этому Балашу, эй! Ты б, Максимка, не путал! – хохотнул кто-то из мужиков.

– Это ты рамсы не путай, Павло! – огрызнулся Макс.

– Сам заткнись, придурок!

– Харе херней страдать, мужики! – рявкнул главный. – Кого не устраивает, может свалить сейчас, не держим. Но Шамраев здесь уже никто не боится! И ничего им тут не принадлежит. Все дела теперь через нас.

– Нахуй съебитесь! – выкрикнули из патруля, и в какой момент все вышло из-под контроля понять было почти невозможно. Однако не иначе как звериным своим чутьем Назар его уловил. Вот сейчас. Сейчас. Как в замедленной съемке – лица словно закаменевшие, а после пошедшие трещинами. Кто на кого кинулся первым – какая разница, но Никоряка с перекошенной мордой и ломом, занесенным над головой, летящего прямо на толпу Назар и рад бы развидеть, а никак – вот он.

Ладонь, державшая обрез, дернулась сама. Выстрелил он в воздух над их головами, а потом уже почувствовал, как из руки короткоствол выбили. А ему влупили под дых так, что в глазах потемнело и на мгновение не хватило дыхания. Он хватанул открытым ртом воздух и… дал сдачи.

Если на что Назар и был способен, так это кулаками махать. Наверное, больше ни на что. В остальном – бесполезен. Так считали все вокруг, начиная с матери и Стаха и заканчивая Миланой, для которой он, возможно, был эдакой диковинкой, первобытным существом, прирученным ею со скуки и ставшим ненужным, едва она вернулась в нормальную жизнь. Мелькнувшая в голове, эта мысль запустила необратимый процесс – захватила его полностью, залила плавленым металлом мозги, отключила все человеческое в этом замесе. И потому он не чувствовал боли и не слышал глухого, гадкого хруста, когда ему ломали ребро. Переломанная кость потом срастется сама собой, не вправленная, без врачей. И всю жизнь будет торчать острым углом, незаметная лишь на первый взгляд, но прощупываемая под пальцами. Вкуса крови на разбитых губах Назар тоже не чуял. Ни черта не чуял, кроме ярости, которая вырвалась наконец наружу и освободила в нем то самое, звериное, что он сдерживал несколько дней.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Отчаяние, обиду, ненависть, жестокость, ревность, желание отомстить. Желание больше не чувствовать ничего, кроме физического. Потому что ничего у него не получалось. Ничего не выходило. Сдохнуть хотелось, чтобы дух из него вышибли. И желающие ведь были, и немало! Да все больше дух из других вышибал он.

Крики, ругань, стоны, увязание в грязи, удары о землю, шлепки по воде. Горящая огнем грудная клетка. Костяшки пальцев, ссаженные в мясо. И кровища по разбитому в мясо лицу того, кого бил – покалечил соколиной головой на перстне, которого никогда не снимал. И обострившиеся до невозможности инстинкты, заставлявшие его раздавать тумаки направо и налево, уворачиваясь от чужих.

Драка была жестокой. Жесткой. Страшной. Он и не помнил, чтобы в такой когда участвовал. И тем не менее не уступал, будто бы это была последняя его схватка в жизни. Доказывая что-то другим и самому себе. И наказывая – других и самого себя.

Второй выстрел прозвучал резко, оглушающе и неожиданно обезоруживающе, словно бы прекращая безумие и агонию, а за ним последовал почти нечеловеческий вопль, от которого Назар пришел в себя и остановился. Остановился не только он – кто-то тут же дал дёру, кто-то, как и он, замер на месте, озираясь по сторонам. Один из рабочих чуть в стороне плашмя лежал на земле и смотрел в темное, будто бездна, небо, судорожно открывая и закрывая рот. И кровь… крови было так много, что могло бы показаться, что ею пахнет воздух, но нет, в воздухе все еще стоял волглый, душновато-сладкий запах ночного промозглого осеннего леса.

– Твою мать… – выдохнул Антоха, первым кинувшийся к раненому. – Кто?! Вы, суки, что наделали?!

– Живой? – прогрохотал Назар, оказавшись рядом и не позволяя себя размотать окончательно, как бы сильно ни пробрало. Впрочем, и сам видел – живой. Дышит, шарит глазами, силится что-то сказать.

– Блядь, его в живот… Ну твою ж мать, а!

– В больницу надо везти, он же подохнет тут.

– Ты псих? Нас там и повяжут.

– Не повяжут, обойдется. Денег напихаем кому надо – смолчат, – срывающимся голосом и вовсе не испытывая никакой уверенности в собственных словах, ответил Назар и тут же гаркнул: – Что встали? Помогите до машины довести! И заткните чем-то рану!

К ним бросилась еще пара парней из патруля, кто посмелее. Рабочего осторожно приподняли, ногами он перебирал с трудом, но до авто его все-таки дотащили, погрузив на заднее сидение. Обрез отыскал Антоха. И, велев замести тут все, Назар рванул дальше. Теперь в лечебницу. Там он бесконечно с кем-то говорил, объяснял, уговаривал, до тех пор, пока врачиха, сдвинув брови, не одернула: «Вы с ума сошли! Огнестрельное ранение! Да я обязана!»

И после этого он сдулся. Его отвели в кабинет главврача. Там он сидел на стуле в углу, тяжело привалившись затылком к холодной стене за спиной, и смотрел прямо перед собой, устало и вяло, как бывало всегда после усилий и возбуждения, размышляя над тем, что правильно сделал, что Антоху и остальных выгнал, а сюда явился один. Уж лучше так, чем остальных тянуть. Отбрехиваться в одиночку легче и будь уже как будет.

Постепенно накатывала боль в ребрах и становилось тяжело дышать, накрывало до свиста в ушах, но это ерунда. Потом разберется. Сейчас главное дождаться, кто приедет. Что спрашивать будут. Чего вообще от него захотят.

Дерьмово было то, что у него не только одежда, но и морда явно помятая, и ничем этого не прикрыть. В остальном – поправимо.

В коридоре зазвучали чужие голоса. Его рука дернулась к голове и растерла ноющую скулу. Другая все еще обхватывала грудную клетку, как будто в защитном жесте. Перед глазами, как в замедленной съемке, повернулась дверная ручка, и Назар точно так же медленно выпрямился на стуле и отвел руку от груди, сжав ее в кулак и уложив на коленях.

Еще через секунду дверь скрипнула, открылась, и прямо перед ним застыл лейтенант Ковальчук.