Текст книги "Зеленое солнце (СИ)"
Автор книги: Марина Светлая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
– А ну признавайся, у тебя с ней что-то было? – прищурилась она.
– Да что у меня с ней быть-то могло!
– Она тебе нравилась до того, как я всех от тебя отвадила? – прошипела она, ухватила его за шею с видом, что сейчас начнет душить, и расхохоталась. И Назар наконец улыбнулся и словно бы потеплел, перехватил запястья, стал быстро покрывать ладони частыми поцелуями, а когда она отсмеялась, проговорил:
– Умыла. Анька – одноклассница. И дружит с Надькой. Надька – жена Лукаша. А Лукаш – мой лучший друг. Из всей этой компании нравится мне только он, понятно?
– Точно?
– Ага. Нафига ты ее на чай звала? Мы ж после речки хотели.
– Типа… гостеприимство, наверное, – Милана пожала плечами. – А то еще пожалуется Ляне Яновне, а она меня и так не жалует.
– Переживаешь?
– Она твоя мама.
– А ты – моя. И мама к этому привыкнет, – ответил Назар, пристально глядя на нее. И отгоняя от себя назойливую мысль, что если Лянка не воспринимает Милану, то как же родители Миланы могут отнестись к нему, если вдруг…
22
Шамрай поймал ее в саду. Как пичугу на охоте. Собственно, он как раз собирался ехать в охотничье хозяйство, ждал, когда загрузят в машину вещи. И даже не собирался подходить к ней, не искал возможности поговорить, как бывало раньше, потому что уже и сам начал побаиваться собственных эмоций и собственных желаний. И злости, которую не всегда мог контролировать. Но сегодня Милана сама попалась ему на глаза и заставила его изменить траекторию движений.
Вместо того чтобы ждать на террасе, когда подгонят машину, он, увидев мелькнувшие в стороне деревьев оголенные бедра в высоких вырезах шорт и яркий топик, чуть скрежетнул зубами и двинулся к ней. На завтраке они не виделись. Он завтракал в кабинете. Он вообще постепенно уходил от того, чтобы вынуждать ее собираться вместе за столом, потому что это становилось невыносимым, и в первую очередь для него.
– Отдыхаешь? – проговорил Стах, оказавшись у Миланы за спиной.
– Каникулы, – привычно двинула плечами она. Это объяснение было лучшей защитой от всего – праздного любопытства, нейтрального интереса или навязчивого внимания, как сейчас.
– Да уж… кому каникулы, а кому… – он замолчал и посмотрел на нее чуть внимательнее. – Назар, я полагаю, на работе?
С ним он тоже почти прекратил общение. Так оказалось проще – только поручения выдавать.
– Вам лучше знать, – отозвалась Милана, пряча напряженность под напускной легкостью. Это он почувствовал безошибочно. Он сам генерировал эту напряженность между ними, но ничего не мог с собой поделать. И перестать смотреть на нее тоже не мог, если уж она тут, перед ним.
– Да я вообще все про него знаю. И про его жизнь, и про его характер. И всего этого достаточно, чтобы понимать, что тебе стоит быть с ним осмотрительнее, Милана.
– Ни про кого нельзя знать всего, – с вызовом сказала она и сделала шаг в сторону, стремясь обойти Стаха, чувствуя и опасение, и неприязнь одновременно. Стах отзеркалил ее движение, перегораживая неширокую дорожку как путь к спасению. Заводился все сильнее, и она это видела. Но в то же время – ни единой эмоции на его лице, чтобы подтвердить, что это так. Снаружи он был холоден.
– Нельзя, – вслух согласился с ней Стах. – Именно поэтому надо, чтобы ты знала. Назар не тот человек, с которым стоит общаться девушке, вроде тебя. Не заиграйся, потому что тебе игра, а он над собой контроль теряет. И я это вижу.
– И что же вы видите?
– Что он слишком горячий. Настолько, что однажды рискует оказаться в тюрьме, если его не сдерживать. Уже бы оказался, я его только чудом вытащил. В шестнадцать лет он чуть не убил собственного отца только потому, что разозлился. Ты уверена, что это тебе подходит? Потому что Сане не подходит точно, да и я не хочу выносить этот сор из избы.
Милана вздрогнула, будто Шамрай ей объявлял приговор, а не племяннику. Потому не сразу нашлась, что ответить. Слишком молода была против Стаха, и хоть и имела зубы, и кусаться умела, но в их противостоянии – преимущества были не за ней. Впрочем, свои позиции она все же удерживала.
– То есть папе вы пока не жаловались, да? – уточнила она, отступая от Стаха, чтобы сохранить дистанцию.
– Милана, я не изверг и не урод, даже если тебе кажется, что это не так. Я желаю тебе добра. Да и Назару тоже. И лезть не собираюсь, тем более, через твоего отца. Но именно поэтому говорю – вы друг другу не подходите. Ничем хорошим это не закончится. Хотя решать что-то все равно тебе.
– Тогда я пойду… – она растянула губы в деланной улыбке, – решать. Можно?
Стах с трудом оторвал от нее взгляд. Дошло. Отодвинулся и освободил ей дорогу.
– Хорошего дня, Милана, – пожелал он ей.
– И вам, – прошелестела она и проскочила мимо него – в дом, а потом в комнату, где можно было спрятаться, и где можно было подумать. По дороге быстро отыскала в телефоне контакт Назара, но сразу и одернула себя. Не говорят о таком по телефону. Да и Стах – не тот человек, которому она доверяет, он что угодно может наговорить, даже если в его словах и есть правда. И все же до самого вечера, пока торчала в поместье, и потом, пока ждала Назара в домике его бабушки, постоянно возвращалась к тому, что сказал Шамрай. Сама она знала слишком мало, и скорее могла лишь предполагать. А это было неправильно по отношению к Назару, все равно что гадать на кофейной гуще.
Милана задумчиво рассматривала коричневую жидкость, остывающую в чашке, которую она держала в руках, когда скрипнула калитка. Она подняла голову, облегченно выдохнула, отставила в сторону недопитый кофе и спешно пошла по дорожке навстречу Назару. Он мчал к ней, уставший, но, кажется, даже не замечающий своей усталости, а когда они наконец встретились на середине пути, потянулся за поцелуем.
Потом она кормила его ужином, поила чаем, слушала его рассказы, говорила сама. А в сумерках они ушли на речку, что стало уже привычкой – заканчивать вечер у воды. Когда можно было молча сидеть, прижавшись друг к другу и слушая звуки начинавшейся ночи.
Они расположились на пирсе, свесив ноги с бревенчатого настила. Натянув на мокрое тело футболку Назара, Милана удобно устроилась в его руках. Где-то вдалеке резко крикнула ночная птица. Милана повернула к нему голову и негромко проговорила:
– Мне сегодня Стах рассказал, что когда-то вытащил тебя из тюрьмы.
Назар быстро глянул на нее, всего на секунду, но она почувствовала, как руки его напряглись, и как напряглось все тело, до этого спокойное и расслабленное.
– В смысле – рассказал? – с трудом проронил он.
– Сказал, что ты отца избил. Сильно.
От этого ее уточнения он побледнел. Обычно, когда смущался, то пятнами шел, а тут – побледнел. Не смутился, нет. Медленно разжал руки, выпуская ее из объятия, и ответил:
– Было дело.
– Расскажешь? – попросила она, не отстраняясь.
– Да что тут рассказывать… правда было. Долбанул так, что в башке что-то повредил, и он в кому впал. Еле откачали.
Она вглядывалась в его лицо, словно пыталась разглядеть то, что случилось много лет назад.
– Ты никогда не говорил об отце, – сказала Милана и снова устроилась у него под рукой, возвращая себе его объятие. – Где он сейчас?
В ответ он прижал ее к себе так крепко, что нечем стало дышать – и вспомнилось, что в руках его дурная сила. А потом так же быстро отпустил, но на этот раз не отстранялся. Только напряжен был еще больше. Сталь под кожей.
– Не знаю я, где он сейчас. И знать не хочу. А если б и хотел – сейчас-то чего? После того, как я его чуть не прибил? Он же… он же маме всю жизнь испортил. Она бы совсем иначе жила, если бы не он… она его любила, молодая была, мечтала о чем-то, а он женатый оказался, ну и в кусты… Преподавал у нее что-то там, а после того она универ бросила, домой вернулась и меня в подоле притащила. Если б хоть не забеременела, а так еще и я прицепом. Ей стыдно было, да и не до учебы с дитём, а как дед Ян умер – так вообще… Это я ее всю жизнь в деревне этой продержал. Цветок жизни, блин. Она его винила, а на самом деле… могла же и аборт сделать, а пожалела, получается.
– И где среди этого твой отец? Откуда он взялся? Ты его искал, что ли? – засыпала она его вопросами, мало что понимая из сказанного. Все это казалось ей каким-то ненастоящим, будто история из телевизора.
– Сам нашелся. Приперся на мой день рождения, когда мне шестнадцать исполнилось. Какие-то предъявы матери кидал, типа от меня не отказывался и вообще хочет с нами семью. Я тогда так нихрена и не понял. Мать его послала, а он потом через время снова приперся, бухой, ну я и…
Назар осекся и замолчал.
– Ну да, кулаками махать ты мастер..
– Да не дрался я! – запальчиво ответил он и заткнул самого себя, не позволив больше горячиться. Мотнул головой и тихо, хмуро продолжил: – Не рассчитал просто. Мать его выпихивает, он не выпихивается, я его за шкирку взял и на крыльцо… Я в шестнадцать уже приседал со штангой в пятьдесят килограммов на спине, откуда ж я знал, что он так полетит, блин. Силой я точно не в батю… а его вырубило там же, кровища…
Милана резко повернулась так, чтобы видеть его лицо, обхватила его ладонями. Оно было холодным, по-прежнему бледным, почти безжизненным.
– Прости, – зашептала она, – прости меня. Не надо было спрашивать.
Он будто не услышал того, что она сказала. Смотрел не на нее, а сквозь – на реку. И все еще говорил, не останавливался:
– Его увезли в больницу, а меня в участок. Не помню уже, сколько я там просидел, пока не приехал дядя Стах. Он вытащил. И отца отправил в столицу, в нейрохирургию… я знаю только, что он поправился и что с ним все хорошо. Я не спрашивал, боялся страшно, вдруг его калекой сделал, а меня отмазали. Потом как-то случайно застал разговор… Стах матери говорил. Я ему на всю жизнь обязан.
– Странно, что тебе не сказали… – пробормотала Милана.
– У Стаха семья погибла, ему было не до нас, а с мамой… мама и раньше беспомощная была, а тогда совсем в себя ушла из-за меня. Узнал – и ладно.
– Ну конечно! – раздраженно проговорила она. – У всех обстоятельства, один ты во всем виноватый.
Он вздрогнул и из своего междумирья вернулся к ней. Вспомнил, что она спросила. Вспомнил, почему рассказал. Взгляд его сфокусировался на ее лице – уставший и такой тяжелый, что не вынести. И звук его голоса сделался совсем потусторонним, глухим, севшим, едва слышным:
– Ты теперь меня бросишь, да?
– Как они? – фыркнула Милана, обнимая его за шею. – Ты почти ребенок был, а они походу нифига об этом не думали.
– Для ребенков есть колонии для несовершеннолетних. Они меня вытащили, а я сам… я же сам… Нахрена тебе это надо, такое пятно?
Теперь наступила ее очередь не слушать. Она задумчиво смотрела на воду и вдруг встрепенулась.
– А давай попробуем его найти.
– Это еще зачем?! – опешил он.
– Встретиться, поговорить…
– О чем нам говорить-то? Я его чуть не убил, Милана! Мать до сих пор иной раз на меня смотрит в ужасе.
– Это была неосторожность.
– Какая разница, что это было, если не исправить уже ничего. Да и… и мама не простит, если я попробую рыпнуться. Она его ненавидит.
– Ну… ты… тебе виднее, Назар, – миролюбиво проговорила Милана, – не сердись.
– Это ты на меня не сердись… это… это важно, понимаешь? У тебя отец большой человек, а тут я со своим прошлым. Зря я вообще к тебе лез, теперь же не отлипну, даже если пошлешь.
– А что делать будешь?
– То же, что и раньше. Ходить за тобой везде и бить морды тем, кто тоже ходит, – проворчал Назар, а потом вдруг улыбнулся: – И целовать тебя. Ты же не устоишь, а?
– Не устою…
– Значит, у меня есть вундерваффе, – он коснулся большим пальцем ее нижней губы и запустил остальные за затылок, под волосы. А после приблизил ее лицо к своему, чтобы выдохнуть, уже почти дотянувшись: – Всегда буду тебя целовать.
23
– Спасибо, тёть Зой, – торопливо поблагодарила Надя Ковальчук аптекаршу и быстро сгребла из-под окошка упаковку метоклопрамида, витамины и два теста на беременность. Но сбежать быстро не успела, пока возилась с застежкой на сумке, тетка Зойка хитро ей подмигнула и по-родственному, хотя они никакие не родственники и даже мало знакомы, поинтересовалась:
– Что? Задержка?
Надя подняла глаза, поджала губы и сдержанно ответила:
– Нет покамест.
– Но тошнит! – кивнула тетка на сумку, в которой теперь было спрятано противорвотное средство.
– Меня от жары часто тошнит… и голова болит, – вздохнула Надя.
– То перестраховка? – вскинула брови назойливая аптекарша.
– Ага… Ну, до свидания, тёть Зой, – снова попыталась она сбежать, пока кто-то еще не зашел в аптеку и не стал свидетелем этого концерта.
– Давай беги! Эти тесты хорошие, до утра ждать не обязательно! Пора уже порадовать Лукашика твоего! – продолжала грохотать тетя Зоя, пока Надя вылетала на воздух, под палящее августовское солнце.
Все она Зойке соврала. И будь у нее время, то выбрала бы любую другую аптеку, лишь бы подальше от дома. Но до завтра сил ждать нет, а это единственная круглосуточная в их районе. И пока Лукаш с дежурства не пришел, они с Анькой решили провернуть свое мероприятие, от которого Надю слегка потряхивало, настолько грандиозными могли быть последствия.
Аню тошнило который день. Прямо выворачивало, она ходила тенью и разве что не по стеночке на работе. И если бы Надя в том же санатории не служила медсестрой, она бы могла просто не заметить. А сегодня увидала и сама чуть не осела от Аниного вида. Зеленая, с такими тенями под глазами, что на панду смахивала. И совершенно несчастная.
«Отравилась, отравилась», – повторяла эта бестолочь, но только Надя знала точно, что и накануне она чувствовала себя неважно. И опаздывать стала ни с того, ни с сего, иногда отговариваясь, что какой-то упадок сил у нее от жары и от влажности – воздух действительно сделался жарким, душным и волглым из-за речки. Но тут уже настолько наглядно было, что Надька взяла подружку за руку, затолкнула в туалет и выдала:
«А ну-ка, колись, подруга. Было что-то?»
А та в ответ разревелась, размазывая по лицу сопли и слезы, пока не подскочила, схватившись за рот, Надя только и успела, что затолкнуть ее в кабинку.
И вот пожалуйста. Вместо того, чтобы пойти купить тест самостоятельно, уговорила ее, Надю. Дескать стыдно, а Надя – при муже, что такого? Зато теперь про Надю разнесут на весь район, что она беременная, еще до родителей дойдет – и начнется. Нет, они с Лукашем планировали, конечно! Но сначала хотели денег подсобрать и дождаться Лукашевого повышения, потому что ее-то заработка лишатся, а на государство Надька не особенно надеялась.
На что надеялась Анька – для нее вообще было загадкой, но вариантов, кроме как выяснить все до конца, у них не было.
Потому, вернувшись домой и застав бледную, как смерть, Анютку сидящей на кухне чуть ли не в том же положении, в котором она ее оставила, Надя сунула ей под нос одну из двух упаковок с тестом и выдала:
– Вот. Сказали, очень чувствительный, утра можно не ждать. Дуй в ванную. Стакан на полке возьми.
Аня вернулась минут через пятнадцать. Вид ее был странным, немного растерянным, но все же ее лицо, по-прежнему выглядевшее больным и измученным, в то же время излучало торжество. Она села на стул, на котором ждала возвращения Нади из аптеки, и залпом допила чай, теперь уже совсем остывший.
– А я беременная, – сообщила она замершей напротив подруге и довольно усмехнулась.
– Вот блин, – не разделила ее радости Надька и на некоторое время замолчала, внимательно оглядывая Аню и все больше хмурясь. Потом негромко спросила: – У вас тогда один раз было? До этого нет?
– Нет, – мотнула головой Анюта. – У нас только все началось, а тут эта курва столичная вмешалась.
– Значит, срок совсем маленький… Аборт сделать успеваешь.
– Какой аборт, ты офигела? – вскрикнула Слюсаренко. – Это мой шанс, понимаешь, шанс! И я его не упущу. Не-е-ет, подруга. Никакого аборта не будет.
– Да какой же это шанс-то? – опешила Надя. – Он же на тебе все равно в жизни не женится, Ань. Только ярмо на шею себе повесить? Ты… ты подумала вообще о том, что он бухой был, а? А вдруг какая-то патология?
– Надька, не начинай! – шикнула на нее Аня. – У нас тут тогда бо́льшая половина горожан с патологией. А Назар женится, он против матери не пойдет, а тетя Ляна точно будет на моей стороне. И я ей нравлюсь, и внуков она хочет, она сама мне сто раз об этом говорила. Надька-а-а, – мечтательно протянула она. – Я буду его женой, представляешь?
– Матерью-одиночкой ты будешь, дура! На весь город ославишься. Ань, ну ты сама подумай, это ж Назар Шамрай, он же ни разу в жизни ничего против воли не сделал. Его заставить невозможно. Он, конечно, гад и урод, но он как бы… характер свой имеет.
– Вот увидишь, – хмыкнула Анька. – По моему теперь все будет.
– Анька-а-а! Ну что ж ты бестолковая-то такая, а? Ты ж его почти всю жизнь знаешь! Ну неужели не видишь, что ничего не получится, только врага наживешь? Ну давай съездим в область, а? Операция безопасная, никто не узнает ничего, хочешь – даже я сама обо всем договорюсь.
– Получится, – уверила ее подружка. – Теперь все точно получится. И ни в какую область я не поеду. Мама поговорит с отцом, все уладится. Он точно не будет против, чтобы с Шамраями породниться. Да и кто у нас тут был бы против, а?
На некоторое время Надя зависла, глядя на подружку и пытаясь осознать то, что сейчас услышала. Потом коротко, рвано выдохнула, словно пыталась заставить себя успокоиться, и вкрадчиво, негромко спросила:
– Аня… Ань, а ты вообще ребенка-то хочешь? Ну, в принципе?
– Я хочу Назара, – отрезала Аня, – и я его получу. И хватит об этом.
Надя только кивнула печально, но больше не лезла. Так же печально она слушала Анин разговор с Назаром по телефону, неожиданно оказавшийся коротким. «Мне надо сказать тебе что-то очень важное», – умоляюще просила подружка. И уже в следующее мгновение, откладывая телефон, торжествующе поведала:
– Я же говорила! Завтра утром мы встречаемся. Сегодня не может, его нет в городе. А ты не верила!
– Да мало ли, чего он согласился. Может, спорить не хотел. А вот придет ли, вопрос, – в ответ проворчала Надя.
Но и тут Надя ошиблась. Назар пришел. Но вовсе не потому, что хотел ее увидеть, а потому что всегда держал данное кому-то слово.
Аня своим звонком застала его врасплох. В тот день они уехали с Миланой в райцентр – всё-таки удалось вымудрить себе выходной путем сложной многоходовки, сложившейся из парней, которым можно было доверить работу, отъезда Стаха в Варшаву на пару дней и некоторой хитрости. Потому у них с Миланой наконец за долгое время выгорело свидание, как она и хотела. Самое настоящее. Он пригласил ее в кино, после сеанса в клуб, потанцевать, а ночёвку запланировал в местной гостинице, чтобы не сразу ехать домой и можно было остаться вдвоем подальше от всех. И наконец-то выспаться, сколько захочется.
В весь этот мармелад Анька со своим звонком вообще никак не вписывалась. Но она, блин, позвонила, будто нарочно подгадав момент, когда Милана ждала его в фойе кинотеатра, а он покупал билеты в кассе.
Назар и трубку бы не взял, но опасался, что Аня начнет названивать ещё, с нее станется. Хрень, короче. А если Милана засечет, то выйдет двойная хрень. И, чтоб быстрее от нее отвязаться, он согласился увидеться, слабо понимая, что ей может быть от него нужно. Хотя и мелькало неприятным зудом какое-то дикое ощущение, что тоннель, по которому он катится вперёд, начинает сужаться, и ему все меньше места в нем, и ещё не факт, что он не проломит себе что-то о стенки, когда те начнут касаться его корпуса.
И ни единого разветвления на пути, соскользнуть в сторону некуда. Так и приходится мчаться на авось вперёд со всей дури – все равно уже не остановиться, инерция вывезет.
Его напряжённость лишь нарастала, и это становилось все труднее скрывать от Миланы, хотя он и старался, пытаясь отвлечься. На фильм, на поцелуи на заднем ряду, на музыку и танцы только вдвоем, на ее ладонь в своей ладони. Но до следующего дня с трудом дотерпел именно потому, что неизвестность хуже любой трагедии.
С Миланой по приезду как-то по-особому долго не мог расстаться, они проторчали в машине возле ворот усадьбы минут сорок, целуясь, как сумасшедшие. А потом она убежала, помахав ему на прощание по своей привычке. Назар тяжело выдохнул и, развернувшись, отправился снова в город, в пиццерию, куда позвала его Аня, проклиная все на свете и мечтая больше вообще никогда ее не видеть.
Но Аня – вот она, тут как тут – сидит в углу за столиком у окошка и ждёт его, попивая сок. А увидев, вспыхивает таким счастьем, будто ей предложили миллион долларов на карманные расходы.
– Привет, – буркнул Назар, подойдя ближе и отодвигая стул.
– Здравствуй, Назарчик! – звонко поздоровалась она, и радости в ее голосе было на двоих. – Как ты? Выглядишь уставшим.
– Потому что устал, – хмыкнул Шамрай и устроился напротив. И намеренно не стал спрашивать в ответ, как поживает она, даже из вежливости. Потому как ему не интересно.
– Зачем же себя загонять, – пожала она плечами, – кому оно нужно. Позавтракаешь со мной?
– Ань, я не завтракать пришел, завтракаю я дома. Ты хотела поговорить, вот я. Говори.
– Да, хотела, – закивала она и смущенно улыбнулась. – Я хотела сказать, что я беременная.
Назар не сразу понял озвученную информацию. Несколько секунд сидел, тупо уставившись на нее – не доходило. А когда дошло, то все равно не осознавал, что это означает. Только то, что нечто дерьмовое.
– Как это беременная? – тихо спросил он.
– Ну ребенок у меня будет, – хихикнула она и затараторила, словно оправдываясь: – Ты не думай, Назарчик, он точно-точно от тебя. Но если хочешь… если хочешь, я тест сделаю, для верности, чтобы тебе доказать.
– Какой, нахрен, тест? Какой ребенок? Анька, ты с ума сошла?!
– Твой… – Аня перестала улыбаться и настороженно смотрела на Кречета. – Ты мне не веришь? Ну у нас же было…
Самое дикое было в том, что он ей – верил. Она приволокла его бухого к себе, влезла к нему в кровать, изображала святую невинность наутро, но он ей верил. Потому что это была та же самая Анька, которую Назар знал с самого детства. Лет с семи. Видел, как она стеснялась отвечать у доски в первом классе и как к одиннадцатому лучше всех в школе читала стихи, даже на конкурсы ездила. Помнил, какая она неуклюжая была на физкультуре, но как славно у нее выходили разные поделки и рисунки. Привык, что она постоянно околачивается где-то рядом и смотрит на него вечно голодными глазами, словно он – здоровенный батон, а она – год ничего не ела. И еще он слишком хорошо помнил, что был у нее первым, что заставляло его мысленно материться и пытаться поскорее затолкать эту мысль поглубже. Чем такой первый – лучше старой девой помереть. Это же ненормально! Вообще! Наглухо!
Но глядя на нее сейчас, он реально не знал, что ей отвечать. Потому что так влипать он точно не собирался. Сцепив ладони, Назар заставил себя выдохнуть и сосредоточиться на ее перепуганном лице. Его испугалась, что ли? Немудрено. Он представлял себе, как выглядит в эту минуту.
– У нас не может и не должно быть никакого ребенка, – проговорил он твердо. – Найди, как решить эту проблему. Если нужны деньги на врача там… на лекарства какие-то – я дам сколько нужно.
Она ошарашено смотрела на него, не мигая и, кажется, даже не дыша. Потом сглотнула и сдавленно проговорила:
– На какого врача… У нас же теперь семья. Это ведь судьба, а от судьбы не убежишь, Назарчик. Я даже с родителями сама поговорю, хочешь?
– Не смей! Не смей даже! – зло прорычал он, благо в кафе, кроме официантов, почти никого не было. – Нет у нас семьи, Аня! Нет, понимаешь? И не будет. Ничего не будет. Мы один раз перепихнулись, потому что я пьяный был, а теперь ты мне своего ребенка навязываешь? Ты думаешь, мне это надо? У меня… у меня девушка есть, а на тебе я жениться не собирался и не собираюсь. Потому думай сама, что будешь делать, а я тут ни при чем.
– Девушка? – вспыхнула она. – Видно по ней, что там за девушка, – Аня вскочила на ноги и, сдерживая прорывающееся рыдание, выдохнула: – Когда ей надоест с тобой развлекаться, знай, мы будем рядом и будем тебя ждать. Потому что я рожу этого ребенка и сама его воспитаю, понял?
– Делай что хочешь, – он едва сдерживался, чтобы не заорать, – только не смей мне на глаза попадаться! Чтобы ни у себя дома, ни возле матери я тебя не видел, ясно? И не вздумай приближаться к Милане. Скажешь ей хоть слово – пеняй на себя. Нужны будут бабки – звони.
Поджав губы, Аня промолчала, развернулась на сто восемьдесят градусов и быстро ушла из кафешки. А Назар так и сидел, глядя на стул, который теперь пустовал, и раз за разом пытался осознать, что это сейчас произошло и как с этим жить. Потому что ни черта ему было не ясно.
Ребенок. Аня беременна его ребенком. Он ее один раз трахнул и даже помнил это смутно – а она, как простуду какую-то, сопли, подхватила беременность. Вот так запросто вообще. Он из головы выбросил, забыл давно и рад бы стереть навсегда, а она там… на что-то, оказывается, рассчитывает и чего-то от него хочет, потому что она залетела. Специально, что ли? Чтобы его заставить? Поставить перед фактом и даже не спрашивать? Такое вообще можно как-то подстроить?
Назар схватился за голову, негромко чертыхнулся под нос и вдруг дошло. Самое главное.
Если Анька оставит ребенка, как угрожает, то об этом скоро весь город заговорит. Пузо-то не спрячешь. И до матери дойдет, до дяди Стаха. Он только на днях Милане про собственного отца рассказывал – с какими глазами после этого ему смотреть на Ляну. Да и на Миланку тоже – как? После того, как сделал ребенка другой бабе и свалил в кусты?
Нет, должен быть какой-то выход. В конце концов, заставить его и правда никто не может. А ребенок… ну ее же дело, раз она хочет ребенка. Он-то не хочет, почему его мнением не поинтересовались? Пусть растит, воспитывает, учит, она ж педагог, вроде. Ему это счастье с ней нахрен не сдалось, он ей сто раз говорил, а она продолжала придумывать все новые и новые способы влезть в его жизнь. Влезла, молодец! Неутомимая Анечка!
Вот только ему теперь как выгребать? Мать точно встанет на ее сторону, начнет мозг выносить. Дяде Стаху – наплевать. Для него разницы нет, разве что скажет, что со Слюсаренками можно б и породниться, не последние люди в городе. Довольно с Назара и их. На Аниного отца плевать, но он тоже молчать не станет, добавит ощущений и…
… и где среди всего этого Милана – вообще неизвестно. А ведь она – в самом центре. В самой сердцевине всего. Она в нем, черт подери! И если она узнает… ее точно уже не удержишь. А он только и думал о том, как же ее удержать, как опутать, привязать, не отпускать, оставить себе, никому больше никогда не показывать. Потому что она – его! Его!
И ее у него будто бы отнимают.
Август перевалил за середину. До осени почти не осталось времени. Скоро она уедет. Ведь это все понимают. Мать только и ждет, когда же она наконец уберется из Рудослава и они заживут по-прежнему, а именно прежней жизни Назар боялся сильнее всего. Потому что вся та, прежняя жизнь была для него пустой и не имела никакого смысла. Он не понимал, для чего живет, куда идет и чего хочет. Была семья, в которой он год от года чувствовал себя то ли все более чужим, то ли все более ненужным. Была работа, которую он ненавидел. Был лучший друг, мироустройство которого давно уже не соприкасалось с его, потому что уклады, взгляды, принципы – все это разделило их, а не наоборот.
Еще был Тюдор, прирученный хищник.
И был Бажан.
Единственное, что вспоминалось с теплом. Но разве этого достаточно?
Разве этого достаточно, чтобы быть готовым отпустить Милану и жить, как жилось до нее?
Нет, Назар уже сейчас достаточно ясно представлял себе, как можно обойтись без всего того, к чему он привык, и совсем не хотел думать о том, как это – не видеть ее рядом каждый день.
А теперь, если еще и добавится Анькина беременность в эту кучу, и Милана об этом узнает, то она и конца августа не дождется, придумает способ уехать сразу. Это душило его, лишало воздуха. Заставляло мышцы спазматически сокращаться, как если бы он не выдержал и выжал из себя слезы. Потому что чувствовал себя почти так, как когда сбросил отца с крыльца.
В тот день он свалил на клондайк и проторчал там под завязку. Заставил себя подрагивающими пальцами набрать сообщение Милане, чтобы сегодня его в бабыной хате не ждала – у него попросту не было сил изображать, будто бы ничего не случилось, и потому пришлось выкручиваться и придумывать себе занятия, а заняться ему было чем. До глубокой ночи на новой копальне ковырялся в жиже. Разрабатывали пласт с мужиками, рыли канавы, устанавливали оборудование. И там можно было ни о чем не думать, чтобы уже потом, выбравшись в вечерних сумерках с пятака, обмывшись в реке и отъехав еще глубже в лес, рухнуть на траву и лежать на ней долго-долго, глядя на то, как кроны смыкаются ажурным сводом, а в мелких хаотичных промежутках – догорает небо. Тогда же он и принял решение. Да, именно тогда, не позже и не раньше. На траве как-то легче думалось, словно бы голова прочистилась, словно ушла из нее вся дрянь, которую утром в нее вложили.
Анька была до. Милане он не изменял. Он с самого начала хотел быть с Миланой, а Аня – была случайностью и была – до. Да и не было ее, если хорошо подумать! А значит, если это правильно объяснить, то панночка его должна понять, она единственная, кто все про него понимала, даже лучше, чем он сам. Значит, он сможет, получится у него. Главное, показать, что она ему нужна. Она, а не кто-то другой, навсегда, на всю жизнь. И сделать это надо до того, как разнесут по всему городу, иначе получится, что он все-таки изменил.
Вернулся Назар почти к полуночи, некоторое время топтался по двору, думая, сунуться к Миланке или нет. А потом ушел к себе – в ее комнате свет не горел. Попробовал ей написать, но, видимо, она и правда уже заснула, ответа на свое сообщение он так и не получил. Ему же не спалось совсем, так и проворочался с боку на бок почти до будильника, лишь за час до него провалившись в какую-то бездонную пропасть, в которой нельзя было ни за что ухватиться, только падал и падал, все больше отдаляясь от неба, пока яркий синий кругляш перед глазами не превратился в крохотную точку. А проснулся от звукового сигнала телефона, весь в поту и при этом страшно замерзший.
