Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Пока Артур встал и обменялся рукопожатием с офицером, у него окончательно и бесповоротно прошел приступ ревности.

– Я слышал о вас, – заметил он. – Весьма польщен! Рад знакомству с кузеном леди Мюриэл.

– Да, я тоже весьма горжусь этим званием! – с победной улыбкой отвечал Эрик (скоро мы стали называть его именно так.) – Думаю, – заметил он, обращаясь к леди Мюриэл, – вряд ли можно найти более почетный титул! Весьма рад знакомству.

– А теперь пойдем к папе, Эрик, – сказала леди Мюриэл. – Я полагаю, он бродит где-нибудь в развалинах. – И молодая пара направилась к замку.

На лице Артура вновь появилась тень печали. Чтобы хоть немного отвлечься от грустных мыслей, он уселся возле юной поклонницы метафизики и вернулся к прерванной беседе.

– Взять хотя бы Герберта Спенсера, – начал он. – Неужели вы в самом деле не чувствуете логических препятствий к тому, чтобы рассматривать Природу как спиральный процесс развития, переходящего от определенных, ясных и однородных форм к неопределеленным, неясным и неоднородным?

Изумленный столь резким переходом к метафизике Спенсера, я постарался придать своему лицу как можно более серьезное выражение.

– Никаких физических препятствий, – с готовностью отозвалась она. – Впрочем, я не слишком глубоко изучала логику. И как бы вы определили эти трудности?

– Ну, знаете, – отвечал Артур, – вы согласны, что существуют самоочевидные вещи? Ну, например, «тела, которые больше одних тел, имеют одинаковую величину с другими»?

– Для меня, – скромно заметила его собеседница, – это совершенно очевидно. Я постигаю обе эти посылки интуитивным путем. Но для других могут потребоваться логические… как бы это сказать? Я забыла термин…

– Раз уж речь зашла о полном логическом доказательстве, – важным тоном начал Артур, – возьмем две ошибки…

– Ах да, верно! – прервала она его. – Я вспомнила это слово. И что же они дают?…

– Заблуждение, – отвечал Артур.

– Д-да-а? – недоверчиво протянула она. – Знаете, я немного подзабыла. А как же тогда называется все доказательство в целом?

– Силлогизм.

– Да, да! Теперь я вспомнила. Но для доказательства математической аксиомы силлогизм вовсе не требуется.

– Но, надеюсь, это не относится к аксиоме о равенстве углов?

– Нет, разумеется! Столь очевидные вещи принимаются без всяких доказательств!

В этот момент вмешался я, предложив даме клубнику и сливки. Мне было неловко при мысли, что она может понять мою уловку, и я, незаметно для нее, покачал головой, обращаясь к мнимому философу. В ответ Артур, тоже незаметно для нее, слегка пожал плечами и развел руками, как бы говоря: «Ну, о чем с ней можно говорить?» Он поднялся и отошел от нее, предоставив ей анализировать клубнику по принципу спирального развития или как ей там заблагорассудится.

Тем временем экипажи, в которых участникам пикника предстояло разъехаться по домам, уже ожидали их возле развалин замка. Нам предстояло решить проблему, как добраться до Эльфстона впятером в экипаже, вмещающем всего четверых…

Достопочтенный Эрик Линдон, прогуливавшийся по склону вместе с леди Мюриэл, вполне мог бы решить этот вопрос, объявив, что хотел бы прогуляться пешком. Но, увы, он всем своим видом показывал, что не намерен делать этого.

Мне подумалось, что другим приемлемым решением может стать мое решение вернуться домой пешком. Я немедленно заявил об этом.

– А вы потом не будете раскаиваться? – спросил Граф. – Боюсь, карета не вместит нас всех… Но мне не хотелось бы заставлять Эрика так скоро прощаться с дочерью…

– Да нет, и не подумаю, – отозвался я. – Мне так даже удобнее. По крайней мере, я смогу сделать зарисовки этих живописных развалин.

– Я составлю тебе компанию, – неожиданно заявил Артур. И, как бы предупреждая появление удивленной гримасы на моем лице, он, понизив голос, добавил: – Я и сам собирался пойти пешком. Мне кажется, я в этой карете de trop^[6].

– Я тоже пойду с вами, – проговорил Граф. – Вверяю тебя попечению Эрика, дочь моя, – обратился он к леди Мюриэл, которая тем временем подошла к нам.

– Ну, вам придется превратиться в трехглавого Цербера, заменяя сразу трех отважных джентльменов, – сказала леди Мюриэл своему попутчику. – О, это будет настоящий воинский подвиг!

– Нечто вроде форта Погибшей Надежды? – скромно отвечал капитан.

– Ничего себе комплименты! – рассмеялась его очаровательная кузина. – Ну, прощайте, джентльмены, или, точнее сказать, трое дезертиров! – И двое молодых людей уселись в экипаж и укатили.

– И сколько же ты намерен рисовать? – спросил Артур.

– Даже не знаю, – отозвался я. – Ну, что-нибудь около часа. Тебе не кажется, что вам лучше меня не ждать? Я вернусь на поезде. Насколько я помню, поезд будет здесь примерно через час.

– Пожалуй, так будет лучше, – согласился Граф. – Станция совсем рядом.

Так я был предоставлен сам себе и вскоре нашел уютное местечко, удобно устроившись у корней вяза, откуда открывался замечательный вид на эти романтические развалины.

– Надо же, какой сонный сегодня день, – сказал я сам себе, перелистывая блокнот, чтобы отыскать чистый листок. – Я думал, они отошли уже на целую милю! И вот на тебе! – Дело в том, что, к моему удивлению, путники зачем-то вернулись.

– Я просто хотел напомнить тебе, – проговорил Артур, – что поезда здесь отправляются через каждые десять минут.

– Чепуха! – возразил я. – Не может быть! Это же не метро!

– В том-то и дело, что метро, – настаивал Граф. – Здесь проходит Кенсингтонская линия.

– А почему это ты говоришь с закрытыми глазами? – спросил Артур. – Проснись, дружище!

– Мне кажется, меня немного разморило от духоты, – заметил я, надеясь, что пребываю в здравом рассудке, но будучи не совсем уверен в этом. – Как по-вашему: я проснулся или еще сплю?

– Думаю, спите, – внушительным тоном произнес Граф. – А вы что скажете, доктор? Он ведь открыл пока что только один глаз!..

– …А как страшно он храпит! Просто ужас какой-то! – воскликнул Бруно. – Да просыпайтесь же наконец, старина! – И они с Сильвией принялись перекидывать тяжеленную спросонок голову с одного плеча на другое, словно им было все равно, уцелеет она на плечах или оторвется и скатится на пол.

Наконец Профессор открыл глаза и сел, удивленно поглядывая на нас.

– Не будете ли вы так любезны сказать, – обратился он ко мне с великолепной старомодной учтивостью, – где это мы сейчас находимся и кто мы здесь? Начнем с меня…

Я подумал, что будет лучше, если мы начнем с детей.

– Это Сильвия, сэр, а это – Бруно.

– Ах да, верно! Я с ними отлично знаком! – пробурчал пожилой джентльмен. – А это (тут он ощупал себя) – как будто я. Но не будете ли вы так любезны сказать, как я здесь очутился?

– Меня куда больше волнует другой вопрос, – заметил я, – как нам вернуться обратно?

– Да, правда, правда! – согласился Профессор. – Это, без сомнения, весьма серьезная проблема. Более того, если ее рассматривать саму по себе, то это, пожалуй, самая интересная проблема. Но когда она становится эпизодом чьей-нибудь биографии, то это весьма печально, доложу я вам! – Он зевнул и, кашлянув, добавил: – Что касается меня, то я думаю, что…

– Э-эй, Профессор! – крикнул Бруно прямо ему в ухо. – Вы меня слы-ы-ышите? Вы прибыли сюда из Чужестрании! Это ужасно далеко отсюда!

При этих словах Профессор с мальчишеской легкостью вскочил на ноги.

– Тогда не будем терять ни минуты! – взволнованно воскликнул он. – Я спрошу этого простодушного крестьянина с ведрами, в которых он, вероятно, несет воду, не будет ли он так любезен указать нам дорогу туда. Эй, добрый крестьянин! – обратился он к нему более громким голосом. – Не могли бы вы указать нам дорогу в Чужестранию?

Простодушный крестьянин обернулся и с тупым изумлением поглядел на него.

– Ась?

– До-ро-гу в Чуже-стра-нию! – повторил Профессор.

Простодушный крестьянин поставил ведра и задумался.

– Прах меня побе…

– Должен напомнить, – строго заметил Профессор, – что все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Простодушный крестьянин мигом подхватил свои ведра.

– Тогда зачем я стану рот разевать? – пробурчал он и быстро зашагал прочь.

Дети с изумлением наблюдали, как его фигура буквально на глазах исчезала из виду.

– Надо же, как он быстро ходит! – вздохнув, заметил Профессор. – Но я знаю, что должен был предупредить его. Я изучал ваши английские законы. Что ж, давайте спросим вон того джентльмена. Да, я вижу, что он не простодушен и вовсе не крестьянин, но, на мой взгляд, это не имеет столь уж большого значения.

Как оказалось, это был достопочтенный Эрик Линдон, который уже исполнил свой почетный долг – эскортировать леди Мюриэл до дома – и теперь неспешным шагом возвращался обратно, наслаждаясь уединением и огромной сигарой.

– Не могли бы вы, сэр, указать нам кратчайший путь в Чужестранию! – Как это ни покажется странным, Профессор, при всей своей кажущейся неряшливости и несобранности, был человеком весьма основательным.

Эрик Линдон сразу понял, с кем имеет дело. Он не спеша вынул сигару изо рта, аккуратно стряхнул с нее пепел и задумался.

– Какое странное название, – заметил он. – Боюсь, я ничем не смогу вам помочь!

– Чужестрания находится недалеко от Сказколандии, – подсказал Профессор.

При этих словах Эрик Линдон удивленно поднял брови, и на его приятном лице появилась лукаво-вежливая улыбка.

– Помешанный какой-то! – пробормотал он себе под нос. – Но зато какой забавный старик! Настоящий патриарх! – Затем он повернулся к детям: – Что же вы ему не поможете, малютки, а? – проговорил он таким доверительным тоном, что сразу же расположил их к себе. Разве вы не знаете, как туда добраться?

– Сколько миль до Вавилона!

– Семьдесят, пожалуй.

– Я дойду туда со свечкой?

– Да, ты шустрый малый.

К вящему моему удивлению, Бруно бросился к нему, словно они с ним были старинные друзья, схватил его за руку и повис на нем. Так они и стояли посреди дороги, оживленно о чем-то болтая: высокий, стройный офицер и мальчик, почти малыш, повисший на нем, словно на качелях. Сильвия стояла рядом, удивляясь неожиданной забаве брата.

– Знаете, мы вовсе не собираемся в Вивилон! – пояснил Бруно, раскачиваясь, словно на качелях.

– И у нас нет никакой свечки: сейчас ведь ясный день, – добавила Сильвия, изо всех сил раскачивая брата, отчего эти импровизированные качели едва не обрушились.

Тем временем я убедился, что Эрик Линдон и не подозревает о моем существовании. Даже Профессор и дети, казалось, потеряли меня из виду, так что я стоял посреди компании, словно призрак, оставаясь незамеченным.

– Ах, какая идеальная изохронность! – с энтузиазмом воскликнул Профессор. Держа в руке часы, он наблюдал за тем, как Бруно качается. – Подумать только, он отмеряет время точно, словно маятник!

– Знаете, даже маятник, – добродушно заметил молодой воин, осторожно опуская Бруно на землю, – не может качаться вечно! Ну, малыш, для первого раза довольно! В следующий раз я обязательно покачаю тебя еще! А пока что проводи этого почтенного джентльмена на Чудакинг-стрит, дом номер…

– Сами найдем! – нетерпеливо воскликнул Бруно; и они с сестрой отчаянно потащили Профессора за руку.

– Мы вам очень обязаны! – проговорил Профессор, едва успев обернуться через плечо.

– Пустяки, не стоит! – отозвался офицер, помахав им рукой на прощанье.

– А дом какой? Какой номер? – издали опять крикнул Профессор.

Офицер в ответ сложил ладони рупором.

– Сорок! – что было мочи гаркнул он. – Сорок, но не сорок! – добавил он про себя. – Нет, джентльмены, мир решительно сошел с ума! – И он, закурив другую сигару, зашагал к своему дому.

– Прекрасный вечер, не правда ли? – заметил я, нагоняя его.

– Вечер и в самом деле отличный, – отозвался он. – А вы откуда взялись? С облаков, что ли, спустились?

– Я все время шел за вами, – отвечал я, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

– Хотите сигару?

– Благодарю; я не курю.

– А вы не знаете, здесь поблизости нет сумасшедшего дома?

– Насколько мне известно, нет.

– А я думал – есть. Я только что встретил одного лунатика. Клянусь, в жизни не видел такого отъявленного чудилу!

Приятно беседуя таким образом, мы направились по домам. У дверей его дома мы пожелали друг другу доброй ночи и расстались.

Вернувшись в свою комнату, я снова почувствовал, что во мне пробуждается «феерическое» состояние, и тотчас увидел перед дверьми дома № 40 три знакомых силуэта.

– А может, это не тот дом? – заговорил Бруно.

– Да нет же! Тот самый! – мягко возразил Профессор. – Просто улица не та. Вот в чем наша ошибка! Мы перепутали улицу. Ну, зато теперь мы знаем…

Видение исчезло. Улица была пустынна. Меня опять окружала обыденность; «феерическое» чувство бесследно исчезло.

Глава девятнадцатая

КАК СДЕЛАТЬ «ПЛИЗЗ»

Целую неделю мы не получали никаких вестей из Дворца, и Артур опасался, что мы можем вообще «утратить их благорасположение». И когда в воскресенье утром мы собирались в церковь, я охотно принял его предложение попутно заехать за Графом, который, как говорили, был не совсем здоров.

Эрик, прохаживавшийся в саду, кратко отрапортовал нам об «инвалиде», который все еще лежит в постели, и леди Мюриэл ухаживает за ним.

– А вы не хотите поехать с нами в церковь? – спросил я.

– Нет, благодарю вас, – галантно отвечал он. – Видите ли, это – как бы поточнее сказать – не по моей части. Я согласен, что это – необходимое учреждение, но – для бедных. Если бы я был среди своих, тогда бы волей-неволей мне пришлось бы тащиться в церковь. Но здесь меня никто не знает, и, я полагаю, мне простительно не слушать эту занудную проповедь. К тому же сельские священники ужасно тупы!

Артур не проронил ни слова, пока мы не отъехали на приличное расстояние. Тогда он едва слышно произнес: «Где двое или трое соберутся во имя Мое, там Я пребуду посреди них».

– Да-да, – кивнул я. – Это, без сомнения, принцип, на котором зиждется церковь.

– Когда он все же заглядывает в церковь (наши мысли опережали слова, и поэтому беседа наша носила несколько эллиптический характер), я надеюсь, он хотя бы повторяет слова «Верую во Святую Соборную…»

Тем временем мы уже входили в маленькую уютную церковь, в которую широкой рекой вливались верующие: по большей части рыбаки и члены их семейств.

Служба наверняка показалась бы современному эстету-модернисту – и тем более утонченному религиозному эстету – грубой и холодной; но на меня, мало знакомого с новейшими «достижениями» Лондонской церкви, возглавляемой soi-disant^[7] «католическим» пастором, она подействовала как нельзя более умиротворяюще.

Правда, в ней не было пышных театральных процессий или смазливых юных хористов, изо всех сил старающихся не уронить себя перед строгими очами всей конгрегации. Молящиеся сами принимали участие в общей молитве и горячо подпевали без всякой помощи искусства, если не считать нескольких красивых голосов, выделявшихся в их нестройном пении, не давая пастве совсем сбиться с тона.

Зато здесь не было и в помине того холодного убийства благородной мелодики, заключенной в Библии и Литургии, путем мертвящего монотонного проговаривания текста без малейшего следа чувства, словно его читает механическая говорящая кукла.

Нет, молящиеся здесь именно молились, тексты – читались, а проповедь, венчавшая службу, именно произносилась. И когда мы выходили из церкви, я поймал себя на том, что невольно произносил слова Иакова, когда он «пробудился от сна своего»: «Истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал! И убоялся и сказал: как страшно сие место! Это не что иное, как дом Божий, это врата небесные».

– Да, – проговорил Артур, словно отвечая на мои мысли, – все эти пышные службы «высокой» церкви быстро превращаются в чистой воды формализм. Все больше и больше верующих начинают воспринимать их как некий спектакль, на котором они всего лишь присутствуют как зрители. А уж для маленьких мальчиков-алтарников они просто пагубны! Они ведут себя на них как эльфы из балаганной пантомимы. Разряженные в пух и прах, они совершают бесконечные входы и выходы из алтаря, и неудивительно, что они, снедаемые тщеславием, держатся как надменные маленькие денди!

Зайдя по пути из церкви к Графу, мы нашли его с леди Мюриэл в саду. Эрик ушел прогуляться.

Мы присоединились к ним, и вскоре наш разговор опять перешел на проповедь, которую мы только что выслушали. Ее темой был самовлюбленный эгоизм.

– Боже, как мы все переменились с тех пор, – заметил Артур, – когда Пэйли дал свое крайне эгоистическое определение добродетели: «Это побуждение делать добро ближнему из страха перед Богом и ради снискания вечного блаженства»!

Леди Мюриэл пристально поглядела на него. Интуиция безошибочно подсказала ей то, чему меня научил долгий опыт общения с Артуром: чтобы заставить его высказать самые сокровенные свои чувства, нужно не поддакивать ему и не спорить, а просто слушать.

– В те времена, – продолжал он, – все помыслы людей буквально затопила громадная приливная волна эгоизма. Добро и Зло странным образом превратились в Прибыль и Убыток, а религия стала своего рода коммерческой сделкой. И мы должны быть благодарны нашим священникам за то, что они пытаются воскресить в нас более возвышенный взгляд на жизнь.

– Но разве обо всем этом не сказано в Библии? – удивленно спросил я.

– Сказано, но не во всей, – отвечал Артур. – В Ветхом Завете, несомненно, главными мотивами поступков являются воздаяния и наказания. Такое учение больше подходит детям, и израильтяне в ту эпоху, по-видимому, в интеллектуальном плане были малыми детьми. В раннем детстве мы тоже воспитываем детей таким же образом, но стремимся как можно раньше взывать к их врожденному чувству Добра и Зла; когда же этот этап пройден, мы обращаемся к высшей побудительной силе – к стремлению уподобиться Высшему Благу и соединиться с Ним. По моему суждению, сущность учения Библии в целом начинается со слов: «И будешь долголетен на земле» – и завершается призывом: «Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный».

После этих слов наступила небольшая пауза, и Артур обратился к несколько иной теме:

– Взять, к примеру, гимнографическую литературу. Боже, до какой степени она напичкана эгоизмом! Право, трудно найти более яркие свидетельства духовной деградации, чем современные духовные гимны!

Я прочел строфу:

За все, что отдавать я рад

Тебе, – воздашь Ты во сто крат!

И воспевать тебя я рад,

                             Подателя всех благ!

– Да, – грустно поморщился он, – строки весьма и весьма типичные. Вот и на последней проповеди о пользе благотворительности я не мог отделаться от той же мысли. Приведя уйму доводов в пользу благотворительности, проповедник заявил: «К тому же все, что вы жертвуете, вернется к вам сторицей!» Что, если столь бессмысленный аргумент предложить человеку, по-настоящему понимающему, что такое самопожертвование, и способному проявлять великодушие и даже героизм! Вспомним первородный грех! – продолжал он, и в его голосе все заметнее слышалась досада. – Разве можно найти большее доказательство первородного Милосердия к нашему народу, чем тот поразительный факт, что религия, которую мы исповедуем, на протяжении двух последних веков выродилась в некую коммерческую спекуляцию, а мы вопреки всему не утратили веру в Бога?!

– Ну, так не может долго продолжаться, – спокойно заметила леди Мюриэл, – если оппозиция не будет оставаться безгласной, если не произойдет то, что французы называют la cloture^[8]. Тогда в каждом зале, аудитории или просто дружеском кругу этот вопрос будет горячо обсуждаться, не так ли?

– Хотелось бы надеяться, – отозвался Артур. – И хотя я вовсе не жду, что у нас вскоре будут узаконены «скандалы в благородном семействе», то бишь церкви, я просто хочу сказать, что сегодня священники обладают огромной привилегией, которую не всегда заслуживают и которой подчас ужасно злоупотребляют. Мы возводим нашего пастора на кафедру и заявляем ему: «Ну вот, можете стоять здесь и целые полчаса говорить все, что вам заблагорассудится. Мы постараемся не прерывать вас ни единым словом! Можете говорить все что хотите!» И что же мы получаем взамен? Пустопорожние разглагольствования, да еще такие, что, доведись вам услышать их за обедом, вы непременно скажете: «Он что, за дурака меня считает?»

Возвращение Эрика с прогулки как-то сразу оборвало прилив красноречия Артура, и, поболтав еще минут пять о каких-то незначащих пустяках, мы откланялись. Леди Мюриэл проводила нас до ворот.

– Вы заставили меня о многом задуматься, – серьезным тоном проговорила она, подавая Артуру руку. – Весьма признательна вам за визит!

Во вторник, когда Артур почему-то не захотел пойти со мной, я решил отправиться на прогулку, резонно рассудив, что не станет же он целый день сидеть за книгами, и я, скорее всего, увижусь с ним во Дворце за вечерним чаем. На обратном пути я подошел к станции как раз в то время, когда показался вечерний поезд. Я спустился вниз, чтобы посмотреть, не приехал ли он. Увы, когда поезд отошел от перрона, платформа была совершенно пуста, и я вспомнил, что, если я хочу поспеть к Графу к пяти часам, мне надо поторапливаться.

Подойдя к краю платформы, откуда начиналась шаткая деревянная лестница, ведущая наверх, я заметил двух пассажиров, которые, надо полагать, только что приехали, но странным образом ускользнули от моих глаз. Это были молодая дама и маленькая девочка; первая, насколько я мог судить по ее одежде, была гувернанткой, присматривавшей за малышкой, благородное личико которой лучше всякого платья свидетельствовало о том, что его обладательница принадлежит к более высокому классу, чем ее попутчица.

Личико девочки отличалось изяществом, но было усталым и печальным, являя собой повесть (я уже собрался прочесть ее) о болезнях и страданиях, переносимых кротко и терпеливо. В руке бедняжка держала маленький костыль и стояла, подняв головку и глядя на длинную лестницу, словно набираясь сил и смелости для столь трудного подъема.

Говорят, в жизни есть вещи, которые происходят сами собой, автоматически, под действием рефлексов, как сказал бы физиолог (имея в виду, без сомнения, действие без рефлексии, подобно тому как латинское «lucus» происходит от «a non lucendo»^[9].) Так вот, одним из таких действий было желание зажмуриться, словно мне что-то попало в глаз, а другим – побуждение сказать: «Можно я подниму малышку по лестнице?» Признаться, мысль о том, чтобы предложить помощь, пришла мне чуть позже: руководствуясь первым побуждением, я просто-напросто предложил ее и, прислушиваясь к собственному голосу, удивился этому неожиданному открытию. Служанка сделала паузу, в раздумье поглядывая на меня, а затем обратилась к малышке.

– Ты не против, солнышко? – спросила она девочку. К счастью, у ребенка не возникло ни тени сомнения.

– Пожалуйста! – только и сказала она, и на ее усталом личике заиграла слабая улыбка. Я со всей мыслимой осторожностью поднял ее на руки, и ее крошечная ручка доверчиво обвилась вокруг моей шеи.

Девочка оказалась совсем легкой – настолько легкой, что мне в голову пришла забавная мысль о том, что мне даже легче подниматься с малышкой на руках, чем без нее; и когда мы вышли на дорогу, изрезанную колеями и вывороченными булыжниками – все это представляло немалые трудности для бедного ребенка, – я незаметно для себя проговорил: «Давайте я лучше перенесу ее через все эти ухабы!» – не успев даже мысленно представить себе логическую связь между этими колеями и моей нежной ношей.

– Боюсь, это слишком затруднит вас, сэр! – воскликнула гувернантка. – По ровному она вполне дойдет и сама!

Но крошечная ручка, обвившаяся вокруг моей шеи, оказалась убедительнее любых доводов. Мне осталось только сказать:

– Да она легкая как перышко. Я еще немного понесу ее. Нам как раз по пути…

Гувернантка более не возражала; в этот момент я услышал голос какого-то мальчугана, босого, с метлой через плечо, который носился по дороге прямо перед нами, делая вид, что подметает ее.

– Дайте нам полпе-э-э-энни! – канючил маленький пострел, широко усмехаясь во все свое грязное личико.

– Никаких полпенни! – воскликнула маленькая леди у меня на руках. Слова показались мне излишне суровыми, но интонация была как нельзя более благородной. – Это просто маленький проказник! – И она рассмеялась таким серебристым и нежным смехом, которого я не слыхивал ни от кого, кроме Сильвии. К вяшему моему изумлению, мальчик тоже захохотал вместе с ней, словно между ними существовала давняя симпатия. Затем он подбежал к дыре в заборе и исчез.

Буквально через несколько минут он вернулся обратно, уже без метлы, держа в руке бог весть откуда взявшийся букет цветов.

– Купите букетик! Хороший букетик! Всего полпенни! – кричал он заунывным тоном профессионального нищего.

– Не покупайте у него ничего! – Таков был эдикт Ее Высочества. Она со смешанным чувством волнения и любопытства взглянула на мальчишку, бегавшего у ее ног.

В этот момент я взбунтовался и перестал обращать внимание на повеления монаршей особы. Упускать такие чудесные цветы, и притом совершенно незнакомые мне, из-за прихоти девчонки, пусть даже императорской крови, было просто грешно! Я не раздумывая купил букет, и мальчуган, засунув полпенни за щеку, перекувырнулся через голову. Глядя на него, можно было подумать, что человеческий рот – самый удобный на свете кошелек.

С каждой минутой удивляясь все больше и больше, я принялся рассматривать цветы; среди них не оказалось ни одного, который бы мне доводилось видеть прежде. Затем я обернулся к гувернантке.

– Неужели такие цветы свободно растут здесь? Я никогда не видел ничего подоб… – Но слова так и замерли у меня на губах. Гувернантка бесследно исчезла!

– Если хотите, можете опустить меня на землю, – тихо промолвила Сильвия.

Я молча повиновался, спрашивая себя: «А может, это сон?» Затем я заметил, что по обеим сторонам шагают Бруно и Сильвия, крепко держа меня за руки, как символ доверчивого детства.

– Ба, да вы очень выросли с тех пор, когда мы виделись в последний раз! – начал я. – Мне кажется, нам неплохо бы познакомиться еще раз. Знаете, я никогда не видел большую часть вас.

– Отлично! Давайте познакомимся! – с готовностью отозвалась Сильвия. – Это Бруно. Оно не слишком длинное, верно? У него всего одно имя!

– Неправда, у меня есть и второе! – запротестовал мальчик, укоризненно взглянув на юную церемониймейстершу. – Оно звучит – Эсквайр!

– Ах, да, разумеется, – согласилась Сильвия. – Я было и забыла. Бруно, Эсквайр!

– Так значит, вы пришли ко мне, дети? – удивился я.

– А помните, я сказала, что мы придем во вторник? – отвечала Сильвия. – Ну что, теперь мы выглядим совсем как обычные дети, а?

– В самый раз! То что надо! – отозвался я (мысленно добавив «хотя на самом деле – ничего общего!»). – А что сталось с гувернанткой?

– Она исчезла! – преспокойно отвечал Бруно.

– Что же, выходит, она – такое же эфирное создание, как вы с Сильвией?

– И да и нет. Ее, оказывается, нельзя трогать. Если вы наткнетесь на нее, вам будет плохо!

– Я думала, вы сами это заметите, – проговорила Сильвия. – Дело в том, что Бруно не нарочно толкнул ее, она ударилась о телеграфный столб и разбилась на две половинки. Но вы, видно, смотрели в другую сторону.

Я понял, что упустил поразительное событие: еще бы, проглядеть, как гувернантка разбилась «на две половинки»! Такое можно увидеть только раз в жизни!

– А когда вы догадались, что это Сильвия? – спросил Бруно.

– Сразу, как только она стала Сильвией, – отвечал я. – И как же вы справились с гувернанткой?

– Это все Бруно, – проговорила Сильвия. – Он прозвал ее Плизз.

– И как же ты сделал Плизз?

– О, Профессор научил меня, – важно отвечал Бруно. – Набираешь в грудь побольше воздуха…

– Ах, Бруно! – укоризненно заметила Сильвия. – Профессор ведь просил никому не рассказывать!

– Но кто же мог дать ей голос? – спросил я.

– Боюсь, это слишком затруднит вас, сэр! По ровному она вполне дойдет и сама!

Я удивленно поглядел по сторонам, пытаясь понять, кто же это мог сказать. Бруно лукаво покосился на меня.

– Я, кто же еще! – победно объявил он своим обычным голосом.

– Э, да она и впрямь отлично ходит по ровному, – заметил я. – И мне кажется, я и был тем самым Ровным.

Тем временем мы подошли к Дворцу.

– Здесь живут мои друзья, – сказал я. – Хотите зайти к ним на чашечку чая?

Бруно так и подпрыгнул от радости, а Сильвия вежливо согласилась:

– Да, пожалуй. Ты ведь не прочь выпить чаю, Бруно, верно? Он забыл вкус чая с тех самых пор, – пояснила она, обращаясь ко мне, – как мы покинули Чужестранию.

– Да и там мы не пили хорошего чая! – воскликнул Бруно. – Вечно он был жидким, как вода!

Глава двадцатая

ЛЕГКО ПРИХОДИТ – ЛЕГКО И УХОДИТ

Леди Мюриэл приветливо улыбнулась нам, но ей все же не удалось скрыть тень удивления, мелькнувшую в ее улыбке при виде моих спутников.

Я представил их ей в полном соответствии с этикетом:

– Это Сильвия, леди Мюриэл. А это – Бруно.

– Это фамилии. А как их зовут по имени? – спросила она; глаза у нее так и сверкали.

– Видите ли, – отвечал я, – это и есть имена.

Она засмеялась, очевидно думая, что я собираюсь подшутить над ней, и принялась целовать детей – приветствие, на которое Бруно с готовностью подставил щечки, а Сильвия отвечала таким же нежным поцелуем.

Пока леди Мюриэл и Артур (который успел приехать раньше меня) подали детям чай и печенье, я попытался заговорить с Графом, но тот почему-то был безучастным и весьма рассеянным, так что мои попытки не увенчались особым успехом. Наконец его неожиданный вопрос объяснил мне причину столь странной нелюбезности.

– He позволите ли взглянуть на ваш букет?

– О, сделайте одолжение! – отвечал я, протягивая ему букет. Насколько мне было известно, любимым занятием хозяина была ботаника, а цветы казались мне такими загадочными и таинственными, и я ужасно хотел услышать мнение знатока о них.

Увы, растерянность Графа не исчезла и тогда, когда он взял букет в руки. Наоборот, разглядывая его со всех сторон, он был просто поражен, и его волнение с каждой минутой становилось все сильней и сильней.

– Ну, эти наверняка из Центральной Индии! – проговорил он, откладывая часть цветов в сторону. – А эти – огромная редкость даже там; я никогда и нигде не видел ничего подобного… Эти два – из Мексики, а этот… – Он с нетерпением схватил цветок и поднес его к окну; лицо его так и горело от волнения. – …Я почти уверен, но на всякий случай у меня здесь под рукой Ботанический справочник по растениям Индии… – С этими словами он взял с полки огромный том и принялся дрожащими пальцами перелистывать страницы. – Да, так и есть! Точь-в-точь, верно? Это цветок анчара, который обычно растет только в непроходимых джунглях. Любопытно, что цветок, едва распустившись, вянет и меняет цвет настолько быстро, что его невозможно донести хотя бы до опушки леса. А этот в полной красе! Скажите пожалуйста: где вы раздобыли эти сокровища? – с жадным интересом обратился он ко мне.