Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)

– Хорошо-хорошо, приводите с собой и доктора Форестера! Надеюсь, день на лоне природы пойдет ему на пользу. Он ведь так много работает…

У меня так и вертелось на языке сказать: «Его единственный труд – постиженье дамских причуд!», но я вовремя удержался. У меня возникло чувство человека, который, переходя улицу, едва не попал под экипаж.

– …и к тому же он так одинок, – продолжала она с серьезным и важным видом, не оставляющим места никаким двусмысленностям. – Непременно приводите его! И не забудьте: пикник намечен на вторник через неделю. Мы вас подвезем. Ехать поездом ужасно скучно, а в экипаже – просто прелесть. Экипаж у нас открытый, и в нем как раз поместятся четверо…

– О, в таком случае я просто заставлю его прийти! – твердо заявил я. – А будет упираться – приведу силой!

До пикника оставалось еще десять дней; и хотя Артур с живостью выслушал приглашение, которое я ему передал, никакие мои старания не могли заставить его поблагодарить Графа и его дочь и отправиться на пикник – все равно, со мной или без меня. Нет и нет: он «боялся злоупотреблять их гостеприимством», как он выразился; «он и без того часто надоедал им», и тому подобное. Когда же назначенный день наконец настал, Артур так по-детски переживал и нервничал, что я подумал, что будет лучше, если мы отправимся к Графу порознь. Я хотел приехать через некоторое время после него, чтобы дать Артуру возможность переговорить с леди Мюриэл.

Поэтому я намеренно сделал большой крюк на пути во Дворец (как мы с другом называли дом Графа), «и если бы я немного заблудился, это бы оказалось как нельзя кстати!»

Надо признать, в этом я преуспел скорее и лучше, чем мог надеяться. Я полагал, что хорошо знаю дорогу через лес; по крайней мере, я часто ездил по ней во время моих прежних визитов в Эльфстон. И то, каким же образом я так неожиданно и основательно сбился с нее – надо признаться, я с головой погрузился в раздумья об Артуре и его недоступной возлюбленной, – так и осталось для меня загадкой.

– Эта поляна, – сказал я себе, – вызывает у меня какие-то странные воспоминания, а какие именно – не могу вспомнить. Нет, решительно это то же самое место, где я видел крошек-фей! Надеюсь, здесь по крайней мере нет змей! – громко проговорил я, усаживаясь под деревом. – Я вовсе не люблю змей, да и Бруно с Сильвией, думаю, тоже!

– Нет, он их просто терпеть не может! – послышался откуда-то сбоку тоненький голосок. – Знаете, он не боится змей, но ужасно не любит их. Он говорит, они такие непоседы!

Я едва не лишился дара речи, увидев перед собой моих очаровательных крошек: они сидели на зеленом мху, покрывавшем ствол давно рухнувшего дерева, с любопытством поглядывая на меня! Сильвия устроилась прямо на мху, подперев ладошкой розовую щечку, а Бруно даже улегся, вытянувшись во весь рост.

– Непоседы? – изумленно переспросил я.

– Ну, скользкие, я хотел сказать, – беззаботно пояснил Бруно. – Просто я ужасно не люблю всяких странных зверей.

– Но ведь ты же любишь собак, а уж на что они непоседы: виляют хвостом так, что он, того и гляди, оторвется! – прервала его Сильвия. – Сам посуди, Бруно!

– Но ведь собака – совсем другое дело, верно, сэр? – обратился ко мне малыш. – Разве бы тебе понравилась собака, если бы у нее только и было, что голова да хвост?!

Я согласился, что собака такой породы не вызвала бы у меня особой симпатии.

– Но ведь это же не собака, – резонно заметила Сильвия.

– Ну, скоро будет, – воскликнул Бруно. – Профессор мигом обкорнает ее для нас!

– Обкорнает? – изумленно спросил я. – Это что-то новое. И как же он это делает?

– У него есть одна странная машинка… – начала было Сильвия.

– Да, ничего не скажешь, презабавная, – подхватил Бруно, не желая, чтобы эта история обошлась без его язычка. – Знаешь, если взять что-нибудь бесконечное, запихнуть в машинку и повернуть ручку, то с другого конца выйдет совсем коротышка!

– Верно, коротышка! – откликнулась Сильвия.

– Однажды, когда мы были еще в Чужестрании и еще только собирались отправиться в Сказколандию, мы с Сильвией принесли ему огромного крокодила. И Профессор мигом укоротил его для нас. О, какой забавный вид был у крокодила! Он постоянно оглядывался по сторонам, словно спрашивая: «А куда же подевалось все остальное?» – Затем глаза у него стали очень печальными.

– Неправда, не оба глаза, – прервала его Сильвия.

– Разумеется, один! – воскликнул малыш. – Тот самый, который никак не мог увидеть, куда все подевалось. Зато другой, тот, что все видел…

– И что же стало с бедным крокодилом? – спросил я, чувствуя, что мы уклоняемся от нити рассказа.

– От него осталась ровно половина по сравнению с тем, каким мы его поймали, – отвечал Бруно, раскинув руки в стороны.

Я попытался было сосчитать, какой же длины был бедный крокодил, но это оказалось слишком сложным. Пожалуйста, милые дети, которым доведется читать эти страницы: сделайте это за меня!

– Неужели вы оставили несчастное животное таким коротышкой, а?

– Разумеется нет. Мы с Сильвией взяли и растянули его опять… На сколько, как ты думаешь, Сильвия?

– Раза в два с половиной, и даже капельку больше, – отозвалась та.

– Но, боюсь, он все равно не стал таким же, как прежде?

– Да нет, наоборот! – радостно воскликнул Бруно. – Он был ужасно горд своим новым хвостом! Клянусь, такого довольного крокодила на всем свете не сыщешь! На радостях он даже встал на кончик хвоста и перекувырнулся с него через голову!

– Ну, не совсем, – возразила Сильвия. – Понимаете, не до конца.

– Нет, совсем! – торжествующим тоном воскликнул Бруно. – Ты просто не видела, а я не спускал с него глаз. А еще он прошелся на цыпочках, словно боясь разбудить себя самого, на случай, если он вдруг уснет. Он прохаживался на когтях и кончике хвоста. А затем перекувырнулся через морду и даже прошелся на кончике носа! Представляешь?

Право, нет ничего труднее, чем представить себе это! Милые дети, помогите мне!

– Вот уж никогда не думала, что крокодил может расхаживать на собственной морде! – воскликнула Сильвия, возмущенная такой кучей нелепиц.

– Да ты просто не знаешь, почему он так поступил! – возразил Бруно. – У него была веская причина. Я слушал, как он сказал себе: «А почему бы мне не пройтись на голове?» Вот и все! Просто, как видишь!

– Если все дело только в этом, малыш, – вмешался я, – почему бы тебе не взобраться вон на то дерево?

– Да хоть сейчас, – отозвался Бруно, – не успеешь и слова промолвить. Но дело в том, что, когда один взбирается на дерево, а другой стоит внизу, им неудобно разговаривать!

Мне подумалось, что разговаривать, взбираясь на дерево, вообще неудобно и незачем, даже если на него хотят подняться оба собеседника; но спорить с теориями Бруно было весьма опасно, и я счел за благо вообще перейти на другую тему и спросить, не видели ли они машинку, которая могла бы удлинять вещи.

На этот раз Бруно замешкался и растерянно обратился к Сильвии.

– Это нечто вроде валика для белья, – объяснила она. – Кладешь в нее вещи, и она вышибает…

– Выжимает! – воскликнул Бруно.

– Да, верно, – согласилась с его замечанием Сильвия, не пытаясь больше произносить слово, которое явно было ей незнакомо. – Ну вот, вставляешь в нее что-нибудь, и оно выходит совсем выжатым, то есть, я хотела сказать – длинным!

– Как-то раз, – начал Бруно, – мы с Сильвией решили напишать…

– Написать! – шепнула Сильвия.

– Да-да, написать детскую историю, и Профессор решил сделать ее подлинней. Начиналась она так: «Жил-был крошечный человечек, и было у него ружье и пули…»

– Дальше я знаю! – прервал я его. – Но ты говоришь «сделать подлинней!» Ты что же, имел в виду, что ее тоже пропустят через валик?

– Мы попросим Профессора спеть ее для вас, – отвечала Сильвия. – И вам все станет ясно.

– Хотел бы я повидаться с Профессором, – заметил я. – И прихватить с собой одного своего старого друга, который живет тут же, поблизости. Как вы на это смотрите?

– Не думаю, что Профессору это понравится, – отвечала Сильвия. – Он ужасно застенчив. Но только мы пойдем с вами… – как бы это сказать? – не в таком виде.

Я тоже уже думал о возможных трудностях. Я испытывал бы ужасную неловкость, если бы мне пришлось представить свету двух столь крошечных человечков.

– В каком же тогда? – спросил я.

– Мы лучше примем вид обычных детей, – деловито отозвалась Сильвия. – Так будет удобнее всего.

– А вы не хотите отправиться прямо сейчас? – немного поразмыслив, спросил я. – Тогда мы попали бы прямехонько на пикник!

Сильвия тоже подумала и покачала головой.

– Пожалуй, в другой раз, – отвечала она. – Мы еще к этому не готовы. Если позволите, мы придем в следующий вторник. А теперь Бруно пора идти готовить уроки!

– Как бы мне хотелось, чтобы ты сказала: «Бруно, пора идти на пикник!» – умоляющим тоном проговорил малыш, надув губки как-то особенно забавно. – А ты всегда придумываешь что-нибудь ужасное! Раз ты такая вредная, не буду больше тебя целовать!

– Но ведь ты и так уже поцеловал меня! – с торжествующим видом воскликнула Сильвия.

– Ах вот как? Ну, тогда мне придется расцеловать тебя обратно! – С этими словами малыш опять обвил ручками ее шею, намереваясь приступить к этой – по-видимому, не слишком болезненной – операции.

– Он просто обожает целоваться! – заметила Сильвия, когда ее губки наконец опять могли говорить.

– Ты ничего не понимаешь в этом! Это так же здорово, как играть в каштаны! – серьезным тоном возразил Бруно, отвернувшись.

Сильвия с улыбкой повернулась ко мне:

– Ну как, можно нам прийти во вторник? – спросила она.

– Конечно, – отвечал я. – В следующий, верно? Но где же Профессор? Он что, отправится вместе с вами в Сказколандию?

– Да нет, – отозвалась девочка. – Просто он обещал как-нибудь прийти к нам. А сейчас он готовит лекцию. Поэтому-то он и сидит дома.

– Дома? – рассеянно переспросил я, не вполне понимая, что она имеет в виду.

– Да, сэр. Его милость лорд и леди Мюриэл дома. Пожалуйте.

Глава семнадцатая

ТРИ БАРСУКА

Пребывая в каком-то полусне, я последовал за этим настойчивым голосом и очутился в зале, где мирно сидели лорд, его дочь и Артур.

– Ну, наконец-то пожаловали! – с шутливой укоризной промолвила леди Мюриэл.

– Мне пришлось задержаться, – принялся я оправдываться. – Позвольте мне объяснить, что именно послужило причиной моего опоздания! – К счастью, никаких вопросов не последовало.

Карета была подана; мы погрузили в нее корзину с провизией для пикника и мирно отправились в путь.

Оказалось, мне не пришлось тратить усилий на поддержание разговора. Леди Мюриэл и Артур, по-видимому, с полуслова понимали друг друга, так что им не было надобности проверять каждое слово, слетающее с губ: а вдруг это покажется слишком резким – или слишком откровенным – или прозвучит излишне серьезно – а то и вовсе фамильярно. Их беседа протекала мирно, словно разговор старых друзей, питающих давнюю симпатию друг к другу.

– А не бросить ли нам пикник и поехать куда-нибудь еще? – неожиданно предложила она. – Нас четверо: компания самая подходящая. А что касается провианта – корзина всегда под рукой…

– «А не бросить ли!» Вот настоящий довод и аргумент прирожденной леди! – засмеялся Артур. – Леди никогда не знает, с какой стороны находится onus probandi, то бишь бремя доказательств!

– А разве мужчинам всегда это известно? – с мягкой иронией спросила она.

– Всем, кроме одного, кого я могу вспомнить, – то есть доктора Уоттса, задавшего совершенно бессмысленный вопрос:

Для чего же мне соседа

Против воли в рай тащить? —

Забавно, что точно таков же и аргумент в пользу Честности! Он звучит примерно так: «Я человек честный, потому что не вижу повода воровать!» Ответ воришки будет не менее исчерпывающим: «Я тащу у соседа ради его же блага. Я поступаю так потому, что не вижу возможности убедить его согласиться с этим!»

– За одним исключением, – отвечал я. – Это исключение – довод, который я услышал только сегодня, и притом не от дамы: «А почему бы мне не пройтись на голове?»

– Что за странная тема для беседы? – заявила леди Мюриэл, обернувшись ко мне; ее глаза так и искрились от смеха. – Не можем ли мы узнать, кто это задал такой вопрос? И кому вздумалось ходить на голове?!

– Никак не могу вспомнить, кто это сказал! – отозвался я. – Не помню даже, где я его слышал!

– Кто бы он ни был, надеюсь, мы увидимся с ним на пикнике! – заметила леди Мюриэл. – О, это куда более интересный вопрос, чем «Ах, какие причудливые руины!» или «Не правда ли, краски осени особенно трогательны?» На такие вопросы мне уже сегодня приводилось добрый десяток раз отвечать.

– Увы, это один из пороков света! – отвечал Артур. – И почему только люди не могут наслаждаться красотами природы и не болтать о них каждую минуту? Почему жизнь обязана быть бесконечно долгим уроком катехизиса? Почему?

– Это ничуть не лучше эпизода в картинной галерее, – заметил Граф. – В мае мне довелось побывать в Королевской академии художеств вместе с одним весьма самонадеянным молодым художником. О, он буквально измучил меня! Я не был готов к тому, что он будет критиковать едва ли не каждую картину; и мне пришлось либо соглашаться с ним, либо отстаивать свою точку зрения, что было еще хуже!

– И критика его, естественно, была уничтожающей? – спросил Артур.

– Не нахожу тут ничего естественного!

– Признайтесь, доводилось ли вам встречать самонадеянного умника, который принялся бы хвалить картину? Единственное, чего он опасается (помимо того, чтобы не остаться незамеченным), – это прослыть несведущим профаном! Когда вы хвалите картину, ваша репутация безупречного знатока висит на волоске. Допустим, картина жанровая, и вы осмеливаетесь сказать, что ее «рисунок решительно хорош». Кто-нибудь непременно покосится на нее и найдет, что пропорции на одну восьмую дюйма недотягивают до идеала. О, тогда ваша репутация как критика безвозвратно погибла! «Так ты говоришь, хороший рисунок, а?» – тотчас саркастически заметят друзья, и вам останется только обреченно повесить голову. Нет и еще раз нет! Единственный безопасный выход – это пожать плечами, если кому-нибудь вздумается заявить, что рисунок хорош. А затем следует как бы в раздумье повторить: «Хорош, вы полагаете? Хм», – тогда вы непременно прослывете авторитетным критиком!

Мило беседуя таким образом и проехав несколько миль по удивительно живописной местности, мы добрались до разрушенного замка, где уже собрались остальные участники пикника. Мы посвятили добрых два часа осмотру древних развалин; затем, по общему согласию, мы разделились на несколько групп или, лучше сказать, кучек и уселись на склоне холма, откуда открывался замечательный вид на старинный замок и его окрестности.

В мгновенно воцарившейся тишине вступил в свои владения – или, лучше сказать, взял ее под стражу – некий Голос, настолько плавный, монотонный и высокопарный, что каждый из гостей сразу понял, что никакие другие разговоры здесь просто немыслимы и что, если вовремя не принять каких-нибудь радикальных мер, мы будем обречены слушать странную Лекцию, у которой не видно конца!

Оратор оказался плотным, коренастым мужчиной, широкое, бледное лицо которого с севера замыкала копна волос, с востока и запада – кудрявые бакенбарды, а с юга – кайма бороды; все вместе образовывало правильной формы венчик (чтобы не сказать – нимб) каштаново-седоватых завитков. При всем том само лицо было до такой степени лишено всякого выражения, что я не мог удержаться, чтобы не сказать себе – почти бессознательно, словно в полусне: «Ба, да оно только намечено, как эскиз, но вовсе не прорисовано!» Тем не менее оратор заключал каждую свою фразу неожиданной улыбкой, которая появлялась, словно рябь на поверхности воды, и почти тотчас исчезала, оставляя после себя выражение до такой степени безучастное, что я всякий раз невольно бормотал: «Нет, это улыбается не он, а кто-то другой!»

– Видите? – (С этого слова неизменно начиналась едва ли не каждая его фраза.) – Видите, как живописно выделяется эта полуразвалившаяся арка, виднеющаяся на самом верху руин, на фоне безоблачного неба? Она возвышается совершенно прямо, просто удивительно! Будь она чуть больше или чуть меньше, все впечатление было бы испорчено!

– О вдохновенный архитектор! – пробормотал Артур так, чтобы его не услышал никто, кроме леди Мюриэл. – Ведь это же надо: предвидеть, как эффектно будут выглядеть эти развалины спустя столько веков после его смерти!

– Видите, как эффектно эти деревья расположены на склоне холма (за этим последовал картинный взмах руки и величественный жест человека, как бы создающего окрестный ландшафт), как туман, клубящийся над рекой, заполняет именно те промежутки, где нам для полноты эстетического впечатления необходима недосказанность? Здесь, на переднем плане, вполне допустимы несколько недурных резких штрихов: но фон без тумана – это уж слишком! Да это просто варварство! Да-да, без неопределенности не обойтись!

Произнося эти слова, оратор буквально уставился на меня, так что я почувствовал себя обязанным ответить ему, пробормотав, что я не любитель подобных эффектов и что мне доставляет куда больше удовольствия смотреть на что-нибудь, когда я четко вижу этот предмет.

– Ах вот как! – язвительно заметила важная персона. – С вашей точки зрения это, возможно, и верно. Но для того, чья душа тонко чувствует искусство, это просто примитивно. Природа – одно, а Искусство – нечто совсем иное. Природа показывает нам мир таким, каков он есть. А искусство – как говорит один латинский классик (надеюсь, вы помните?) – простите, эта цитата совсем вылетела у меня из головы…

– Ars est celare Naturam,^[4] – с вежливой улыбкой напомнил Артур.

– Именно, именно! – с облегчением воскликнул оратор. – Весьма признателен вам! Ars est celare Naturam, но это далеко не всегда так. – Тут наш оратор сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух. Этой счастливой возможностью тотчас воспользовался кто-то другой, и в тишине раздался звонкий голос:

– Боже, какие очаровательные развалины! Просто чудо! – воскликнула некая юная леди в очках, воплощение Ума и Учености, поглядывая на леди Мюриэл как на неисчерпаемый источник оригинальных замечаний. – Неужели у вас не вызывают восторга эти осенние цвета?! Я так просто без ума от них!

Леди Мюриэл обменялась со мной выразительным взглядом, но отвечала куда более светским тоном:

– О да, конечно! Вы правы!

– Разве это не странно, – продолжала юная леди, неожиданно и без обиняков переходя с глаголов Чувств на язык Науки, – что такое несравненное наслаждение нам доставляет простое воздействие цветовых лучей, падающих на сетчатку?

– Вы, я вижу, изучали физиологию? – галантно отозвался некий молодой доктор.

– О да! Премиленькая наука, не так ли?

Артур сдержанно улыбнулся.

– Парадокс, не правда ли, – проговорил он, – что изображение на сетчатке на самом деле перевернуто.

– Да, это какая-то загадка, – любезно отозвалась она. – И почему только мы не видим все перевернутым кверху ногами?

– А вам не доводилось познакомиться с теорией о том, что наш мозг тоже перевернут?

– Нет, никогда! Надо же, какой любопытный факт! Но чем это можно доказать?

– А вот чем, – отвечал Артур тоном, вобравшим в себя спесь доброго десятка профессоров. – То, что мы обычно называем вершиной мозга, на самом деле является его основанием, а то, что мы именуем основанием, представляет собой вершину. Как видите, все дело в терминах.

Последнее – такое звучное! – слово довершило его победу.

– Это просто замечательно! – с энтузиазмом воскликнула прелестная ученая леди. – Обязательно спрошу нашего лектора по физиологии, почему он никогда не рассказывал нам о столь замечательной теории!

– Хотел бы я присутствовать на лекции, когда она задаст ему такой вопрос! – шепотом обратился ко мне Артур. В этот момент мы, по сигналу леди Мюриэл, направились у месту, где стояли корзины с провизией, и занялись более субстанциальными заботами.

Мы прислуживали сами себе, то бишь служили себе слугами, как гласит модный варваризм (сочетающий в себе все недостатки каламбура и ничего не предлагающий взамен них), еще не достигший наших отдаленных мест. Само собой, джентльмены и подумать не могли о том, чтобы присесть, до тех пор, пока дамам не будут созданы все мыслимые и немыслимые удобства. Наконец, получив тарелку чего-то твердого и бокал чего-то жидкого, я занял местечко возле леди Мюриэл.

Оно было свободно и, по-видимому, предназначалось для Артура – явного чудака, но тот отчего-то застеснялся и кое-как поместился рядом с юной леди в очках, высокий и звонкий голосок которой то и дело забавлял общество прелестными фразочками типа: «Не человек, а воплощение всех достоинств!» или «Объект может быть познан только через посредство субъекта!» Артур мужественно сносил их, но на лицах некоторых гостей появилось смутное беспокойство, и я поспешил перевести разговор на не столь метафизическую тему.

– Когда я был еще ребенком, – начал я, – в дни, когда погода не слишком-то подходила для пикника под открытым небом, нам позволялось резвиться весьма странным образом, чему мы были ужасно рады. Скатерть снимали и стелили на пол под столом; мы рассаживались вокруг нее прямо на полу, и, смею вас уверить, обед в этой весьма неудобной позе казался нам куда вкуснее, чем обычное чинное застолье!

– Не сомневаюсь, что так оно и было, – отозвалась леди Мюриэл. – Всякий благовоспитанный ребенок более всего на свете ненавидит порядок. Мне кажется, что нормальный здоровый мальчишка-шалун с радостью изучал бы греческую грамматику, если бы ему только позволили делать это, встав на голову! И ваш обед на скатерти под столом наверняка обладал одной особенностью пикника, которая, на мой взгляд, является главным его недостатком.

– Возможность попасть под дождь?

– Вовсе нет. Возможность, точнее сказать – реальная ситуация, когда живые люди образуют вместе с пищей подобие некоего натюрморта! К тому же я ужасно боюсь пауков! Впрочем, мой отец не разделяет моих чувств, верно, папочка? – В этот момент Граф услышал, что говорят о нем, и повернулся к нам.

– Что поделаешь, у каждого свой крест, – отвечал он мягким и чуть грустным тоном, звучавшим в его устах как нельзя более естественно, – у всех свои симпатии и антипатии.

– Но прежде ты никогда не признавался в своих! – проговорила леди Мюриэл с серебристым смехом, прозвучавшим для моих ушей словно волшебная музыка.

Я понял, что все мои попытки напрасны, и умолк.

– Знаете, он просто не выносит змей! – громким шепотом проговорила она. – Ну, признайтесь, разве это не необоснованная неприязнь, а? Не понимаю, как можно не любить такое доверчивое, ласковое, нежное создание, как змея!

– Не любит змей?! – воскликнул я. – Да разве такое возможно?

– Увы, это правда, – с очаровательной серьезностью повторила она. – Нет, не подумайте, он их вовсе не боится. Просто он говорит, что они слишком скользкие.

Мое удивление было настолько велико, что я не сумел скрыть его. В самом звучании ее слов было нечто жуткое, сверхъестественное, что мне доводилось слышать от крошечного лесного духа. И мне стоило немалых усилий с беззаботным видом предложить:

– Давайте сменим эту неприятную тему. Давайте что-нибудь споем! Не угодно ли вам спеть, леди Мюриэл? Я знаю, вы иногда любите петь без аккомпанемента.

– Боюсь, единственная песня, которую я пою без аккомпанемента, покажется вам безнадежно сентиментальной! Ну как, слезы у вас наготове?

– Наготове! С радостью всплакнем! – послышалось со всех сторон, и леди Мюриэл – а она была не из тех дам-певичек, которые просто убеждены, что им de rigueur^[5] следует отказываться петь до тех пор, пока их не попросят три, а то и четыре раза, жалуясь на плохую память, потерю голоса и прочие уважительные причины, – без всякого жеманства запела:

Три Барсука, собравшись вечерком,

     На мху сидели среди скал,

И каждый мнил себя большим царем,

          И ждал, и ждал, и ждал.

А их Отец, слабея день за днем,

          Все ждал их, ждал и ждал.

Три Сельди все кружили в глубине

     У тех замшелых скал опять,

И каждая старалась там, на дне,

          Путь к счастью отыскать.

И каждой так хотелось в тишине

          Вздыхать, вздыхать, вздыхать.

Их Мама-Сельдь в соленую волну

     Вперяла тщетно грустный взгляд.

Барсук-Отец все повторял одну

          Мольбу, но – невпопад:

– Вернитесь, дети! Я вам все верну —

          И торт, и шоколад!

– Боюсь, – сказала Сельдь, – что малыши

     Могли дорогу позабыть.

– Да-да! – Барсук в ответ ей. – Хороши!

          Их надо б приструнить!

И начали родители в тиши

          Грустить, грустить, грустить.

Тут неожиданно вмешался Бруно.

– Знаешь, Сильвия, «Песню Сельдей» надо петь на другой мотив, – заметил он. – Но я не смогу спеть как надо, если ты мне не подыграешь!

Сильвия тотчас уселась на какой-то крохотный грибок, который рос прямо перед маргариткой, и, словно это был самый заурядный инструмент на свете, принялась играть на ее лепестках, перебирая их, как клавиши органа. Боже, что за дивная музыка зазвучала! Тоненькая-тоненькая, нежная-нежная!..

Бруно, склонив голову набок, несколько секунд внимательно слушал, пока не уловил мелодию. И тогда нежным детским голоском он запел:

Мечта, блаженство, благодать,

О чем не мог я и мечтать:

Срывать цветы счастливых дней

И пировать в кругу друзей!

      Вот сон во сне,

      Вот жизнь по мне —

Имбирный пудинг уплетать

И лимонадом запивать!

И если только в час иной

В краю ином, в земле чужой

Услышу голос: «Назови

Мечты заветные свои!» —

      Вздохну во сне:

      Вот жизнь по мне —

Имбирный пудинг уплетать

И лимонадом запивать!

– Можешь больше не играть, Сильвия! Верхние ноты мне даже удобнее брать без-з-з комплимента.

– Он хотел сказать «без аккомпанемента», – шепотом пояснила Сильвия, посмеиваясь над моей недогадливостью. С этими словами она убрала пальчики с органа.

Но Барсукам нет дела до Сельдей

     И песен тоже им не петь:

Отведать им селедку без костей

          Не доведется впредь…

Они хотят за хвостик их скорей

          Поддеть, поддеть, поддеть!

Тут я заметил, что он отмечает интервалы, размахивая в воздухе пальчиком. Мне подумалось, что это очень удачная мысль. Знаете, это не сможет передать никакой звук – разве что знак вопроса.

Допустим, вы говорите своему другу: «Тебе сегодня лучше», и чтобы он понял, что вы задаете ему именно вопрос, что может быть проще, чем просто начертить пальцем в воздухе «?»? Друг тотчас поймет вас!

«Они ведь Рыбки… – Старший загрустил.

     Вон Мать их плачет над волной…»

«Конечно, Рыбки! – Средний подтвердил.

          Забыли дом родной!»

«Еще какие! – Младший завопил. —

          Гуляют день-деньской!»

И Барсуки на бережок пошли,

     Где ворошат песок ветра,

И в пасти бедных странниц принесли,

          Когда пришла пора,

И голоса откликнулись вдали:

          «Ура, ура, ура!»

– Они все вернутся домой, – проговорил Бруно, сделав небольшую паузу и выжидая, не захочу ли я что-нибудь сказать: видимо, он понимал, что без замечаний здесь не обойтись. Мне ужасно хотелось, чтобы в обществе установилось неписаное правило, по которому, закончив песню, певец должен сам что-нибудь сказать о ней, не ожидая реплик со стороны слушателей. Допустим, молодая особа только что исполнила («с неизъяснимо нежным чувством») знаменитый романс Шелли «Я возник из грез твоих». Насколько лучше и естественней было бы, если бы вместо того, чтобы выслушивать банальные «Браво! Примите нашу благодарность!», молодая леди, надевая перчатки и со страстным волнением произнося слова: «Прижми его к своей груди, не то оно разобьется!» – все еще звучащие у нас в ушах, заметила: «Но она этого не сделала. И оно разбилось…»

– Я так и знала! – негромко добавила она; в этот миг послышался звон разбитого бокала. – Вы держали его как-то странно, боком, и шампанское пролилось! Я уж подумала, что вы задремали! Прошу простить, что мое пение, как оказалось, обладает столь усыпляющим наркотическим действием!

Глава восемнадцатая

ЧУДАКИНГ-СТРИТ, 40

Это произнесла леди Мюриэл. В тот миг это было единственное, что я понял. Но как она оказалась здесь – да и как я сам здесь оказался и откуда взялся тот самый бокал шампанского, – над всеми этими вопросами мне предстояло хорошенько поразмыслить и не делать поспешных выводов до тех пор, пока мне все не станет понятно.

«Сначала следует собрать массу Фактов, и только потом строить из них некую Теорию» – вот, на мой взгляд, по-настоящему научный подход к делу. Итак, решено. Я сел, протер глаза и принялся собирать Факты.

Пологий, поросший травой склон, на вершине которого красуются живописные развалины, обвитые буйно разросшимся плющом, а по соседству – речка, виднеющаяся в просвете арки, образованной раскидистыми кронами; дюжина нарядно одетых людей, сидящих небольшими группками тут и там, открытые корзинки с остатками пикника – таковы были факты, собранные деятельным Исследователем, то бишь мной. Итак, какую же глубокую, далекоидущую Теорию можно из них вывести? Исследователь явно встал в тупик. Однако погодите-ка! Один Факт все же ускользнул от его внимания. Вся компания расселась кучками по двое, по трое, а Артур пребывал в одиночестве; пока все языки без устали болтали, он один молчал; пока лица у всех сияли весельем, он один был хмур и печален. Это Факт, да еще какой! Исследователь почувствовал, что из него следует немедленно вывести какую-нибудь Теорию…

Внезапно леди Мюриэл встала и покинула компанию. Какая причина побудила ее сделать это? Увы, Теория пока что достигла только уровня Рабочей Гипотезы. По-видимому, ей требовалось гораздо больше Фактов.

Исследователь опять поглядел по сторонам. На этот раз ему предстало такое множество Фактов, что Теория попросту могла затеряться среди них. Дело в том, что леди Мюриэл подошла к какому-то странному джентльмену, которого я едва мог видеть; затем они оба вернулись, оживленно и весело болтая о чем-то, словно старые друзья, которые ужасно давно не виделись; потом леди обратилась ко всей честной компании, представив ей нового героя на час. Герой, надо заметить, был весьма молод, строен и хорош собой; в его движениях сквозило изящество и вместе с тем хорошая выправка, выдававшая в нем военного. Увы, Теория не сулила Артуру ничего хорошего! Он поглядел на меня, и мы обменялись взглядами.

– Он очень мил, – заметил я.

– Так мил, что дальше некуда! – пробормотал Артур; он улыбался, но в его словах слышалась горечь. – Хорошо еще, что меня, кроме тебя, никто не слышит!

– Доктор Форестер, – проговорила леди Мюриэл, подходя к нам, – позвольте представить вам моего кузена Эрика Линдона – точнее, капитана Линдона!