Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

Я взглянул на Сильвию; та, не проронив ни слова, приложила пальчик к губам, а затем, поманив Бруно за собой, выбежала в сад. Я нежданно-негаданно очутился в положении защитника, который вдруг лишился двух самых главных свидетелей.

– Позвольте преподнести вам цветы! – наконец (на худой конец) проговорил я, чтобы хоть как-то выйти из неловкого положения. – Вы ведь разбираетесь в них куда лучше, чем я!

– Весьма признателен вам за подарок! Однако вы еще не рассказали мне… – начал было Граф, но в этот момент, к огромному моему облегчению, наш разговор прервался, ибо появился Эрик Линдон.

Артура, насколько я заметил, появление этого гостя вовсе не обрадовало. Его лицо сразу же помрачнело, и он, немного отодвинувшись на своем кресле, более уже не принимал участия в разговоре, который поддерживали теперь леди Мюриэл и ее смазливый кузен. Они обсуждали какие-то новые ноты, которые только что привезли из Лондона.

– Ну, спой хоть эту! – умоляюще проговорил кузен. – Мелодия здесь как будто совсем простенькая, а слова как нельзя более подходят к случаю.

– Значит, это нечто вроде:

Вечерний чай

Сулит нам рай!

Так закипай,

Вечерний чай! —

засмеялась леди Мюриэл и, усевшись за фортепьяно, взяла несколько аккордов.

– Не совсем: это скорее из серии «Только с тобой я счастлива в жизни земной!» Здесь говорится о разлученных влюбленных: он бороздит морские пучины, а она ждет его и печалится.

– Ну, тогда это и вправду подходит! – насмешливо бросила она, кладя перед собой ноты на пюпитр. – Так, значит, мне предстоит страдать? Но о ком, позвольте узнать?

Она дважды проиграла мелодию: сперва в быстром темпе, затем – в медленном и, наконец, спела всю песню целиком с той непринужденной легкостью, которая так удивительно шла ей:

По трапу гордо он сбежал,

     Прославленный моряк,

И руку девичью пожал

     Небрежно, просто так.

«Он слишком горд! – Печаль и грусть

     На сердце ей легли. —

Чтоб помнить о таких, как я,

     В неведомой дали!»

«Привез тебе из-за морей

     Бесценный жемчуг я:

Пусть всех затмит красой своей

     Любимая моя!»

Она взяла – и из очей

     Слезинки потекли:

«Он думал, думал обо мне

     В неведомой дали!»

Корабль на запад улетел

     На крыльях парусов.

Она ж – одна: ее удел

     Печален и суров.

Но вместо слез ее глаза

     Сияньем расцвели:

«Он помнит, помнит обо мне

     В неведомой дали!»

Девятый вал меж нами встал,

     Но нам не страшен ад;

И до конца верны сердца:

     Они любовь хранят.

Морячка, знаю я, всегда,

     Пускай года прошли,

Вздохнет: «Он не забыл меня

     В неведомой дали!»

Выражение неудовольствия, появившееся было на лице Артура, когда молодой капитан так небрежно заговорил о любви, постепенно улетучилось, пока мой друг слушал песню, а под конец он даже заулыбался. Однако его физиономия опять помрачнела, когда Эрик с улыбкой заметил:

– А вам не кажется, что на мелодию лучше ложится не «морячка», а «офицерша»?

– Почему бы и нет! – весело отозвалась леди Мюриэл. – Офицеры, моряки, лудильщики, портные… боже, сколько всяких умных слов, которые тоже отлично ложатся на мелодию! Знаете, а на мой взгляд, лучше всего звучит «лудильщица»! Как по-вашему, а?

Чтобы спасти бедного Артура от новых страданий, я собрался было увести его, но Граф, видя, что я встал, опять повторил ужасно занимавший его вопрос о цветах:

– Но вы же еще не….

– Нет-нет, я уже напился чаю, благодарю вас! – поспешно прервал я его. – А сейчас нам пора домой. Приятного вечера, леди Мюриэл! – Мы с Артуром откланялись и вышли, а Граф тем временем был поглощен изучением таинственного букета.

Леди Мюриэл проводила нас до дверей.

– Право, лучшего подарка моему отцу просто невозможно придумать! – с сердечной теплотой сказала она. – Он просто без ума от ботаники. Боюсь, что я плохо разбираюсь в теории этой почтенной науки, но стараюсь поддерживать его Hortus Siccus^[10] в полном порядке. Теперь мне придется запастись большими листами папиросной бумаги и засушить для него эти новые сокровища, пока они еще не завяли.

– Ну, мне это не нравится! – заявил Бруно, ждавший нас в саду.

– Почему это? – отвечал я. – Видишь ли, мне пришлось отдать ему букет, чтобы прекратить дальнейшие расспросы.

– Да, теперь уж ничего не поделаешь, – вздохнула Сильвия, – но они ужасно расстроятся, когда обнаружат, что цветы исчезли!

– И как же они исчезнут?

– Я этого и сама пока что не знаю. Знаю только, что исчезнут, и все. Понимаете, этот букетик тоже был всего лишь «Плизз», и сделал его Бруно.

Последние слова она произнесла шепотом, по-видимому не желая, чтобы Артур услышал их. Впрочем, риск этого был не слишком велик: он почти не обращал внимания на детей молча шагая с каким-то отрешенным видом, и когда они на опушке леса попрощались и исчезли, он принял это за наваждение, не более того.

Букет, как и обещала Сильвия, исчез, и когда через пару дней мы с Артуром опять навестили хозяев Дворца, мы нашли Графа с дочерью и пожилую экономку не в саду, а в гостиной. Они внимательно осматривали петли и запоры на окнах.

– Мы проводим дознание, – пояснила леди Мюриэл, поздоровавшись с нами, – советуем вам, как свидетелям по этому делу, сообщить нам все, что вам известно о цветах.

– Пока не изложена суть дела, свидетели вправе отказаться давать показания, – важно возразил я. – К тому же они имеют право на защиту.

– Советую вам выдать сообщников и стать на сторону обвинения! Видите ли, ночью цветы исчезли, – продолжала она, повернувшись к Артуру, – между тем мы совершенно уверены, что никто из домашних не мог их похитить. Видимо, кто-то проник через окно…

– Но все петли и запоры на своих местах, – заметил Граф.

– Возможно, это случилось, когда вы обедали, госпожа, – вставила экономка.

– Так оно и было, – отозвался Граф. – Вор, вероятно, видел, что вы вошли в дом с цветами, – Граф повернулся в мою сторону, – а затем заметил, что вышли вы без них. Он наверняка знал, что они стоят огромных денег. Да что там – они просто бесценны! – взволнованно добавил он.

– А вы так и не сказали, откуда они у вас! – заметила леди Мюриэл.

– Как-нибудь, – отвечал я, – я выберу время и все расскажу вам. А пока прошу извинить мое молчание.

Граф был явно разочарован, но тем не менее любезно произнес:

– Ладно, не будем вас ни о чем расспрашивать.

– Увы, мы вынуждены признать, что вы очень плохо помогаете следствию, – шутливо заметила леди Мюриэл, когда мы вошли в беседку. – Должна предупредить вас, что, если так пойдет и дальше, мы запрем вас в отдельную залу и посадим на хлеб и… масло. Не угодно ли вам сахару? Видите ли, это очень неприятно, – заметила она, когда на столе появились всевозможные угощения, – вдруг узнать, что в доме побывал вор. И где же. Здесь, в столь уединенном месте… Если вор принял цветы за нечто съедобное, мы вправе предположить, что это было какое-то другое существо…

– Вы имеете в виду общепринятое объяснение всевозможных таинственных происшествий: «Кто это сделал? Кошка»? – спросил Артур.

– Именно, – отвечала она. – Право же, это так банально, что все воры выглядят одинаково. Зато если хотя бы некоторые из них принадлежат к четвероногим и прочим …ногим, это – совсем другое дело!

– Мне приходилось сталкиваться, – заметил Артур, – с одной курьезной проблемой телеологии – науки о Высших Причинах, – пояснил он в ответ на удивленный взгляд леди Мюриэл.

– И Высшая Причина состоит в том, что?..

– Возьмем такой пример. Существует некая последовательность событий, каждое из которых является побудительной причиной последующего. Так вот, первое из них и случается затем, чтобы смогли произойти все остальные?

– Но ведь последнее событие практически всегда есть следствие первого, не так ли?

Артур на мгновение задумался.

– Уверяю вас, слова иной раз могут только запутать все дело, – заметил он. – Понимаете? Последнее событие есть следствие первого, но необходимость последнего и есть побудительная причина необходимости первого.

– Как будто все понятно, – отозвалась леди Мюриэл. – Тем не менее проблема остается.

– Дело вот в чем. Какой объект мы обычно представляем себе, или – грубо говоря – каково характерное отличие каждого вида живых существ? Например, человек – существо двуногое. Другие существа, начиная с мыши и кончая львом, – четвероногие. Спускаясь еще ниже по ступенькам эволюции, мы встретим насекомых, у которых шесть лапок, то есть шестиногих. Красивое имя, не правда ли? Но когда мы спускаемся еще ниже, красота – в нашем понимании этого слова – просто исчезает. Существа становятся более – не дерзну назвать ужасным ни одно из Божьих творений – неуклюжими. А если взять микроскоп и спуститься еще на несколько ступенек, нашим глазам предстанут жутко неуклюжие созданьица, обладающие невероятным множеством ножек!

– Есть и другой путь, – проговорил Граф. Это – последовательность вариаций одного и того же вида, расположенных diminuendo^[11]. Не беда, что это кажется однообразным: посмотрим, как оно действует. Начнем с человека; далее – домашние животные, ну, скажем, лошади, коровы, овцы и собаки… Лягушек и пауков в расчет принимать не будем, верно, Мюриэл?

Леди Мюриэл резко вздрогнула; по-видимому, упоминание о них было ей неприятно.

– Обойдемся без них, – с досадой отвечала она.

– Отлично. А теперь возьмем другую расу людей, ростом этак в пол-ярда^[12]…

– …которая будет обладать неиссякающим источником радости, недоступной для обычных людей! – прервал его Артур.

– Каким еще источником? – переспросил Граф.

– Вообразите себе великолепие этой картины! Вся величественность горы, на мой взгляд, зависит от ее величины по сравнению со мной. Умножьте высоту горы в два раза, и она станет вдвое громаднее. Разделите мой рост пополам, и вы получите тот же эффект.

– О, бесконечно счастливые Малыши! – с улыбкой проговорила леди Мюриэл. – Никто, кроме Коротышек, никто, кроме Коротышек, никто, кроме Коротышек, не сумеет оценить Верзилу!

– Если позволите, я продолжу, – заметил Граф. – Возьмем третью расу, ростом в пять дюймов^[13], и четвертую, рост которой – всего-навсего дюйм…

– Но они же, готова поручиться, не смогут питаться обычной говядиной и бараниной! – вставила леди Мюриэл.

– Верно, дочь моя, я было и забыл. Итак, у каждой расы должны быть соответствующие коровы и овцы.

– И такую же растительность, – добавил я. – Что сможет поделать корова ростом в дюйм с травой, покачивающейся где-то высоко у нее над, головой?

– Совершенно верно. У нас для них должно быть, так сказать, пастбище на пастбище. Обычная трава будет для наших коровок-дюймовочек чем-то вроде пальмового леса, а вокруг корней обычной травы должен зеленеть ковер микроскопических травинок. Я полагаю, наша модель покажет себя как нельзя лучше. Это ведь весьма любопытно – вступать в контакт с низшими расами. Боже, какими очаровательными будут эти бульдоги вполдюйма! Думаю, леди Мюриэл вряд ли захочется спасаться от них бегством!

– А что, если появятся и вариации, расположенные crescendo?^[14] – проговорила леди Мюриэл. – Как забавно встретить существо ростом футов этак сто! Такому слон покажется пресс-папье, а крокодил – жалкими ножницами!

– И как же ваши расы будут общаться друг с другом? – спросил я.

– Ну, война, я думаю, исчезнет раз и навсегда. Когда ты можешь одним ударом кулака уничтожить целый народ, трудно говорить о военном паритете. Но все остальное, в том числе и интеллектуальные прения, будет вполне допустимо в нашем идеальном мире, ибо мы просто обязаны позволить всем, независимо от их роста, проявить свои интеллектуальные возможности. Возможно, оптимальное правило будет заключаться в том, что чем меньше раса, тем выше ее интеллектуальное развитие!

– Ты хочешь сказать, – удивилась леди Мюриэл, – что эти человечки величиной с дюйм смогут спорить со мной?

– Именно так! – отвечал Граф. – Ведь логическая сила аргументов и доводов не зависит от роста того, кто их выдвинул!

В ответ леди недоверчиво покачала головой:

– Не стану я ничего доказывать человечку ростом меньше шести дюймов! – воскликнула она. – Я просто заставлю его работать, и все!

– И что же он будет делать?

– Вышивать! – тотчас парировала леди. – Представляете, какая тонкая вышивка у него получится!

– Ну а если они ошибутся? – возразил я, – Как вы им докажете, что они неправы? Я не утверждаю, что они непременно ошибутся, но просто говорю, что это невозможно.

– Все дело в том, – отвечала леди Мюриэл, – чтобы не уронить собственного достоинства.

– Разумеется, это главное! – отозвался Артур. – Ведь это все равно что спорить с картофелиной. Это уж точно будет – прошу прощения за невольный каламбур – удар ниже пояса!

– Не согласен, – заметил я. – Меня не убедил даже твой каламбур.

– Ну, если уж это для вас не аргумент, – заметила леди Мюриэл, – что же тогда может убедить вас?

Я попытался понять смысл ее вопроса: мне мешало назойливое жужжание пчел. Кроме того, в воздухе веяло какой-то странной дремотой, повергающей в сон любую мысль, прежде чем она успеет дойти до сознания. Я мог только сказать:

– Вероятно, все зависит от веса картофелины…

Сказав это, я почувствовал, что моя реплика не возымела ожидаемого действия. Но леди Мюриэл, по-видимому, все же поняла ее.

– В таком случае… – начала она, но затем резко умолкла и прислушалась. – Вы слышите? – сказала она. – Он плачет. Надо поспешить к нему!

– Очень странно! – сказал я себе. – Я думал, что со мной говорит леди Мюриэл. А это, оказывается, Сильвия! – Я опять попытался сказать что-нибудь глубокомысленное. – А как же быть с картофелиной?

Глава двадцать первая

ЗА ДВЕРЬЮ ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ

– Сама не знаю, – отвечала Сильвия. – Гм! Мне надо подумать. Я вполне могу сходить за ним и одна. Но мне хотелось бы, чтобы вы тоже пошли со мной.

– Ну, тогда позволь мне проводить тебя, – взмолился я. – Уверяю тебя, я хожу так же быстро, как ты.

Сильвия звонко рассмеялась:

– Чепуха какая! – воскликнула она. – Да вы и шага не сможете сделать. Вы ведь лежите врастяжку на спине! Вы в этом ничего не смыслите.

– Я от тебя не отстану, – упрямо повторил я, пытаясь сделать несколько шагов. Но земля почему-то уходила у меня из-под ног, и я топтался на месте, не двигаясь вперед. Сильвия опять засмеял

– Ну, вот! Что я вам говорила! Вы просто не представляете, какой смешной у вас вид: вы размахиваете ногами в воздухе, воображая, будто идете! Подождите минутку. Я спрошу Профессора, как нам быть. – И она постучала в дверь его кабинета.

Дверь тотчас распахнулась, и на пороге показался Профессор. – Кто это плачет? – спросил он. – Надеюсь, это хотя бы двуногое?

– Это мальчик, – отвечала Сильвия.

– Я уж было подумал, что ты его дразнишь.

– Нет, ни за что! – честно призналась Сильвия. – У меня и в мыслях не было дразнить его!

– Ну хорошо. Я должен посоветоваться с Другим Профессором. – С этими словами он вернулся в кабинет, и мы слышали, как он прошептал: «Маленькое двуногое… говорит, что не дразнила его… ну, представителя особого вида, именуемого Мальчик».

– Спроси ее, какого Мальчика, – послышался чей-то голос.

Профессор опять открыл дверь.

– Какого Мальчика ты и не думала дразнить?

Сильвия изумленно поглядела на меня.

– Ах вы мой дорогой! – воскликнула она, привстав на цыпочки, чтобы поцеловать его. Он замер на месте. – Боже, вы меня совсем запутали! Знаете, есть множество мальчишек, кого я и не собиралась дразнить!

Профессор вернулся к своему другу; через мгновение тот же голос произнес:

– Скажи ей, пускай приведет их сюда – всех-всех!

– Не могу и не хочу! – воскликнула Сильвия, едва Профессор опять показался на пороге. – Кричал Бруно: он мой братик. Пожалуйста, отпустите нас. Понимаете, он не может идти сам: видите ли, он… он спит. – Последние слова – шепотом, чтобы я не разволновался. – Позвольте нам пройти через Дверь из Слоновой Кости!

– Пойду спрошу его, – отвечал Профессор, скрывшись за дверью. Через какой-то миг он вернулся. – Он разрешил. Идите за мной, но только на цыпочках.

Как оказалось, самым трудным для меня было как раз не идти на цыпочках. Пока Сильвия вела меня через кабинет, мне едва удавалось коснуться пола.

Профессор шел впереди, чтобы открыть нам Дверь из Слоновой Кости. Я едва успел взглянуть на Другого Профессора, который сидел спиной ко мне и читал. Пропустив нас, Профессор запер за нами дверь… Бруно, бедный Бруно стоял, прижав ручки к лицу, и горько плакал.

– Что случилось, милый? – спросила Сильвия, нежно обнимая его за шею.

– Я уфасно, просто уфасно ушибся! – всхлипывая, отвечал малыш.

– Какая жалость! И как же это тебя угораздило ушибиться?

– Я хотел кое-что сделать! – отозвался Бруно, улыбаясь сквозь слезы. – Думаешь, никто, кроме тебя, ничего не умеет, да?

Дело начало понемногу проясняться. Бруно принялся рассказывать.

– Давай же послушаем его! – предложил я.

– Я ударился ногой о ее голову и поскользнулся… – начал Бруно.

– А как твоя нога оказалась около этой злополучной головы? – вставила было Сильвия, но напрасно.

– Я поскользнулся на берегу, перекувырнулся через камень, и тот, противный, ушиб мне ногу! А еще я наступил на Пчелу, и она ужалила меня в пальчик! – Тут бедный малыш опять захныкал. Полный перечень его страданий оказался слишком длинным, и чувства Бруно не выдержали. – Но я же не нарочно наступил на нее, честное слово! – добавил он, всхлипывая.

– Этой вредной Пчеле должно быть ужасно стыдно! – строго заметил я. А Сильвия тем временем обняла раненого героя и принялась целовать его до тех пор, пока слезинки на его щеках не высохли все до единой.

– У меня пальчик болит! – прохныкал Бруно. – И зачем только здесь эти противные камни, а? Вы случайно не знаете, сэр?

– Они могут на что-нибудь пригодиться, – отвечал я, – даже если мы пока что не знаем, для чего именно. Ну, например, для чего нам одуванчики, а?

– Обдуванчики?! – переспросил Бруно. – О, это просто замечательная вещь! Они такие добрые. А камни – ни капельки. Хотите одуванчиков, господин сэр, а?

– Бруно! – укоризненно прошептала Сильвия. – Разве можно одновременно говорить «господин сэр»?! Вспомни, чему я тебя учила!

– Ты говорила, что я должен говорить «мистер», если речь идет о ком-нибудь, и «сэр», если я к кому-нибудь обращаюсь.

– Верно, но ни в коем случае не «господин сэр»!

– А у меня они как-то сами собой выскочили, мисс Привередина! – победоносно воскликнул Бруно. – Я хотел поговорить с Джентльменом. Поэтому я и сказал «господин сэр».

– Ну, не беда, Бруно, – успокоил его я.

– Да, конечно, не беда! Сильвия просто ничегошеньки не смыслит в этом, вот и все!

– Право, на всем свете не найти такого несносного мальчишки! – проговорила Сильвия, прищурившись, так что ее сверкающие глаза стали почти невидимыми.

– И другой такой заносчивой девчонки – тоже! – возразил Бруно. – Пойдем и нарвем обдуванчиков. Она их очень любит! – добавил он свистящим шепотом, обращаясь ко мне.

– Почему ты упрямо говоришь «обдуванчики», Бруно, а? Ведь правильно – «одуванчики».

– Потому что у него такой заскок, – со смехом заметила Сильвия.

– Верно, – признался малыш. – Сильвия говорит мне разные слова, а я тем временем прыгаю, вот они и заскакивают мне в голову и скачут там, пока не улягутся!

Я сделал вид, что вполне удовлетворен таким объяснением.

– А не могли бы вы нарвать обдуванчивов и мне?

– Пожалуйста, сколько угодно! – воскликнул Бруно. – Пошли, пошли, Сильвия! – И счастливые дети пустились бегом, преодолевая заросли трав с легкостью и грацией молодых антилоп.

– Выходит, вы так и не нашли обратной дороги в Чужестранию? – спросил я Профессора.

– Вовсе нет, нашел! – отозвался он. – Правда, на Чудакинг-стрит мы так и не попали, зато я нашел другой путь. С тех пор я успел несколько раз сбегать туда. Видите ли, я как автор нового закона о денежной реформе должен присутствовать на Выборах. Император оказал мне милость, высказав пожелание, что ее инициатором должен выступить я. «Сделаем так, и будь что будет» (о, я слово в слово помню повеление Императора!), «а если окажется, что Правитель жив, я призываю вас всех в свидетели, что сама мысль о денежной реформе принадлежит Профессору, а не мне!» Правда, еще никогда мне не была оказана столь высокая честь! – После этого признания по щекам бедного реформатора покатились слезы, причем далеко не все они были слезами радости.

– А разве считается, что Правитель умер?

– Да, такова официальная точка зрения, но, если хотите знать, я ей не верю! Слишком уж ненадежны доказательства: кто-то что-то сказал, кто-то что-то слышал. Какой-то бродячий Шут с Пляшущим Медведем (однажды он каким-то образом сумел проникнуть во Дворец!) рассказывал придворным, что он будто бы пришел из Сказколандии и что Правитель якобы внезапно умер. Я хотел бы, чтобы его допросил Вице-Правитель, но они с Госпожой, как нарочно, куда-то исчезали, стоило только появиться Шуту. Увы, считается, что Правитель умер! – И по щекам старика опять покатились слезы.

– И что же это за денежная реформа?

Глаза Профессора опять так и засверкали.

– Идея принадлежит самому Императору, – проговорил ученый муж. – Он хочет, чтобы каждый житель Чужестрании стал по крайней мере вдвое богаче, чем прежде. Ясно, это принесет новому Правительству огромную популярность. Беда в том, что во всей Государственной Казне не наберется столько денег. Поэтому я и предложил удвоить номинальную стоимость каждой монеты и ассигнации, находящихся в обращении в Чужестрании. Это самое простое решение. Удивляюсь, почему оно до сих пор никому не приходило в голову! О, никогда еще не было такого всеобщего ликования! Магазины теперь полны с утра до вечера. Представляете, все покупают все!

– И как прошло ваше чествование?

По сияющему лицу Профессора пробежала тень досады.

– Знаете, они устроили эту церемонию, когда я возвращался домой после Выборов, – мрачно отвечал он. – Задумано, конечно, хорошо, но… я не люблю этого. Они размахивали флагами у меня перед носом, так что я едва не ослеп, и так громко звонили во все колокола, что мои бедные уши чуть не оглохли. К тому же они усыпали улицу таким толстым слоем цветов, что я сбился с дороги! – И несчастный пожилой джентльмен глубоко вздохнул.

– А далеко отсюда до Чужестрании? – спросил я просто для того, чтобы сменить тему.

– Около пяти дней пути. Но мне всякий раз приходилось возвращаться обратно. Видите ли, я как Придворный Профессор обязан постоянно сопровождать Принца Уггуга. Императрица ужасно сердится, если мне случится покинуть его на какой-нибудь час.

– Но ведь всякий раз, когда вы приезжали сюда, вы отсутствовали по меньшей мере дней десять, верно?

– Даже больше! – отвечал Профессор. – Надо прибавить еще минимум день. Но поскольку я веду поминутный хронометраж всех своих дел с самого начала, я могу перевести Придворное время к нужной точке!

– Простите, – проговорил я, – это выше моего понимания!

Профессор молча опустил руку в карман и вынул из него квадратные золотые часы с шестью или даже восемью стрелками и поднес их к самому моему носу.

– Смотрите, – объявил он, – это чужестранские часы…

– Я так и подумал.

– …обладающие поистине замечательным свойством: не они идут согласно времени, а время идет строго по ним. Надеюсь, вы меня понимаете?

– С трудом, – признался я.

– Позвольте, я все вам объясню. Дело в том, что они идут сами по себе. Время с ними никак не связано.

– О, такие часы мне знакомы, – заметил я.

– Так вот, идут они с определенной скоростью, от которой и зависит время. Поэтому, если я перевожу стрелки, я тем самым меняю время. Правда, перевести их вперед, в соответствии с настоящим временем, невозможно; зато я могу перевести их назад – хоть на целый месяц (месяц – это предел). И тогда все события вернутся вспять и вы сможете изменить их как вам будет угодно.

«Боже, какое счастье, – подумал я, – иметь такие часы в реальной жизни! Получить возможность исправить необдуманное слово, а то и глупый поступок!»

– А можно поглядеть, как они действуют?

– Пожалуйста! – отозвался добряк Профессор. – Стоит мне перевести эту стрелку назад, – показал он, – как история вернется на пятнадцать минут назад!

Дрожа от волнения и нетерпения, я наблюдал за тем, как он переводит стрелку назад.

– Я уфасно, просто уфасно ушибся!

Услышав эти слова, я вздрогнул от неожиданности и обернулся к говорившему.

Да, так и есть! Это был Бруно; он горько плакал, и слезы в три ручья катились по его щекам. Он был точно таким же, каким я видел его четверть часа назад. А рядом стояла Сильвия, все так же обнимая его!..

У меня сердце сжалось от жалости. Нет, не будем заставлять малыша опять испытывать все эти страдания! Я попросил Профессора поскорей вернуть стрелки в прежнее положение. Сильвия и Бруно мигом исчезли, и я увидел издали, как они наперегонки собирают «обдуванчики»…

– Чудеса, да и только! – воскликнул я.

– У этих часов есть еще более удивительное свойство, – проговорил Профессор. – Видите эту кнопку? Она называется «Обратная Последовательность». Так вот, если вы нажмете ее, все события следующего часа произойдут в обратном порядке. Но пока не трогайте ее. Я дам вам часы на несколько дней, чтобы вы могли сами испробовать все их возможности.

– О, я вам очень благодарен! – воскликнул я, принимая часы. – Обещаю вам, я буду очень осторожен. А вот и дети!

– Знаете, мы нашли всего-навсего шесть обдуванчиков, – вздохнул Бруно, протягивая мне цветы, – потому что Сильвия сказала, что пора возвращаться. А это – тоже вам: огромная ежевичинка! Мы нашли всего две.

– Спасибо вам, это очень мило, – поблагодарил я. – Надеюсь вторую съел ты, Бруно?

– Нет, – мотнул головой малыш. – Замечательные обдуванчики, господин сэр, не правда ли?

– Да, очень; но почему ты так печален, дитя мое?

– Я опять ушиб ножку! – грустно вздохнул Бруно. Усевшись на землю, он принялся растирать ее.

Профессор обхватил голову обеими руками. Это, насколько я знал, было знаком полной растерянности.

– Давайте минутку отдохнем, – проговорил он. – Может быть, станет немного лучше. Ах, если бы я захватил с собой свои лекарства! Я ведь как-никак Придворный Медик, – заметил он, обращаясь ко мне.

– Хочешь, я сбегаю и наберу тебе ежевики, солнышко? – прошептала Сильвия, нежно обнимая братика и целуя его. В ее глазах блеснули слезинки.

Бруно тотчас перестал хныкать.

– Отличная мысль! – воскликнул он. – Мне кажется, нет, я просто уверен, что, если я съем две или три – а еще лучше шесть-семь – ежевичин, ножка перестанет болеть.

Сильвия поспешно поднялась.

– Пойду поскорей, – шепнула она мне, – а не то он запросит вдвое больше.

– Позволь я тоже пойду с тобой, – проговорил я. – Я ведь могу дотянуться куда выше, чем ты.

– С радостью, – проговорила Сильвия, подавая мне руку; и мы поспешно ушли.

– Бруно очень любит ежевику, – сказала она, когда мы шагали вдоль высокого забора в поисках ягод, – и это такая жертва с его стороны, что он уступил мне ту – единственную – ягодку!

– Выходит, это ты ее съела? Бруно мне ничего не сказал об этом.

– Да, я знаю, – проговорила Сильвия. – Он ужасно не любит хвалиться. Он просто-таки заставил меня съесть ее! Я хотела отдать ему… Ах! Что это? – воскликнула она, вцепившись в мою руку. Бедняжка испугалась зайца, лежавшего, вытянув лапки, на самой опушке леса.

– Это заяц, милая. Он, наверное, спит.

– Нет, он вовсе не спит, – возразила Сильвия, осторожно подходя, чтобы получше рассмотреть невиданного зверя. Он… он… он… – голос девочки перешел на шепот, – мертвый. Как вы думаете?

– Да, ты права: он и в самом деле мертвый, – отвечал я, наклонившись, чтобы получше рассмотреть зайца. – Бедняжка! Я думаю, его загнали насмерть. Я слышал, что вчера охотники как раз отправились на охоту. Но они не поранили его. Видимо, они погнались за какой-нибудь другой дичью, а его бросили умирать от страха и усталости.

– Загнали насмерть? – медленно и грустно повторила Сильвия. – А я думала, что охота – это такая игра, в которую играют взрослые. Мы с Бруно тоже охотились, правда, на улиток: но мы берем их очень осторожно, чтобы не причинить им никакого вреда!

«Добрый мой ангел! – подумал я. – Как мне донести саму идею Спорта до твоей невинной головки?» И пока мы стояли, держась за руки, и глядели на бедного зайца, я попытался найти такие слова, которые были бы понятны для нее.

– Ты знаешь, что существуют свирепые и кровожадные звери: тигры и львы? – (Сильвия кивнула.) – Поэтому в некоторых странах людям приходится убивать их, чтобы спасти собственную жизнь.

– Да-да, – отвечала девочка. – Если бы кто-нибудь попытался убить меня, Бруно тотчас бы прикончил его – если бы только смог…

– Ну вот. А в этой стране тигры и львы не водятся; поэтому люди и охотятся на других зверей и даже зверюшек. Поняла? – Я надеялся, что мой ответ удовлетворит Сильвию и она не станет задавать больше вопросов, но тщетно.

– На лисиц тоже охотятся, – задумчиво протянула Сильвия. – И боюсь, что их тоже убивают. Ну, лисы иногда бывают свирепыми. Их люди просто не любят. Но зайцы? Неужели они тоже ужасно свирепы?

– Нет, что ты, – отвечал я. – Заяц – существо доброе, пугливое, кроткое – ну, почти как ягненок.

– Но если люди любят зайцев, зачем же… зачем тогда… – Тут ее голосок задрожал, а на глазах показались слезы.

– Боюсь, они вовсе не любят зайцев, малышка.

– Нет, все дети любят зайцев, – возразила Сильвия. – И все леди – тоже.

– Боюсь, дитя мое, что леди тоже иной раз охотятся на зайцев…

Сильвия вздрогнула.

– Не может быть! Леди – на зайцев? – воскликнула она. – Ну, кто угодно, только не леди Мюриэл!

– Нет, никогда, уверяю тебя! Однако ты слишком расстроилась, моя хорошая. Давай попробуем найти другую…

Но Сильвия упорно не желала успокаиваться. Опустив головку и сложив ручки на груди, она грустно спросила:

– А Бог любит зайцев?

– О да, разумеется! – отвечал я. – Я просто уверен в этом! Он ведь любит всякую живую тварь. Даже закоснелых грешников. Представь, насколько же больше Он любит безгрешных зверюшек!

– А что означает слово «грех»? – спросила Сильвия. Но я даже не стал пытаться объяснить ей это.

– Пойдем, дитя мое, – позвал я девочку, пытаясь поскорее увести ее куда-нибудь. – Попрощайся с бедным зайцем и пойдем собирать ежевику.

– Прощай и прости нас, бедный зайчик! – послушно повторила Сильвия, обернувшись, чтобы в последний раз взглянуть на него.

Затем в ней проснулось совсем другое чувство. Резко вырвав ручку из моей руки, она бегом бросилась к месту, где лежал мертвый заяц, и упала на траву рядом с ним, сотрясаясь от такого приступа жалости, которого я никак не ожидал от столь юной леди.

– Ах, мой бедненький! Мой хороший! – всхлипывала она. – Видит Бог, твоя жизнь была просто прекрасна!