Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Госпожа всплеснула руками.

– Все открыто! – воскликнула она. – Ах, нет – это же один из наших! Только никому ничего не говори, муженек! Всему свое время!

– Не говорить? О чем это? – удивленно спросил ее супруг, заглядывая под листы коричневой бумаги. – Ты что же, Госпожа, прячешь здесь что-нибудь, а? Лучше сама признавайся!

Госпожа потупила глаза и заговорила елейным голоском:

– Только не смейся над этим, Бенджамин! – умоляюще проговорила она. – Ты-ты-ты что, не понимаешь? Это же КИНЖАЛ!

– И для чего он тебе? – ехидно спросил Его Превосходительство. – Мы же только хотели уверить всех, что он отошел в мир иной! Мы ведь не собирались его убивать, верно? Ба, кинжал, да еще жестяной! – пробурчал он, слегка перегибая лезвие вокруг пальца. – Ну, мадам, будьте добры все объяснить. Во-первых, с чего это вам вздумалось называть меня Бенджамином?

– Это тоже часть Заговора, любовь моя! У каждого должна быть своя кличка…

– Кличка, говоришь? Ах, вот как! Ну хорошо, и сколько же ты отдала за этот кинжал? А ну, отвечай без уверток! Меня не проведешь!

– Я отдала за него… ровнехонько… – забормотала пойманная заговорщица, пытаясь изобразить на лице выражение коварного убийцы, которое она не раз репетировала перед зеркалом. – Отдала…

– Так сколько же, мадам?

– Ну, раз уж ты настаиваешь, то восемнадцать пенсов! Я купила его себе на…

– Только, ради бога, не говори «Слово чести!» – пробурчал другой заговорщик. – Он не стоит и половины этих денег, мадам!

– Себе на день рождения, – едва слышным шепотом заключила Госпожа. – Кинжал должен быть у каждого. Это ведь непременный атрибут…

– О, только не говори мне о Заговоре! – резко оборвал ее муж, запихивая кинжал обратно в буфет. – Ты смыслишь в Заговорах не больше цыпленка. Главное в Заговоре – скрытность, маскировка. Ну-ка, погляди на это!

И он с вполне извинительной гордостью напялил на голову колпак с бубенчиками, а следом и все остальное одеяние шута, подскочил к жене и лизнул ее в щеку.

– Как тебе это нравится, а?

Глаза Госпожи так и загорелись азартом завзятого заговорщика.

– То что надо! – воскликнула она, хлопая в ладоши. – Ты выглядишь в нем круглым дурачком!

Новоявленный шут кисло улыбнулся. Он и сам не знал, воспринимать это как комплимент или насмешку, и на всякий случай спросил:

– Ты хочешь сказать – Шут? Да, я этого и добивался. А как ты думаешь, в какой наряд лучше переодеться тебе? – С этими словами он продолжал разбирать сверток; леди с нетерпением глядела на него.

– Ах, как мило! – воскликнула она, когда муж достал из него наряд, предназначенный для нее. – Какой роскошный костюм! Это наряд эскимоски, верно?

– Так и есть, костюм эскимоски, – с усмешкой отозвался ее заботливый супруг. – А теперь надень-ка его да поглядись в зеркало! Где твои глаза? Это же Медведь, неужели не видишь? – Тут он вздрогнул и оглянулся: в зале послышался грубый голос:

Он пригляделся – это был

Медведь без головы.

Но это был всего лишь Садовник, распевавший в саду под окном. Вице-Правитель на цыпочках подкрался к окну и бесшумно закрыл его, прежде чем Садовник успел допеть куплет до конца.

– Да, дорогая, это Медведь, но, надеюсь, не без головы. Ты – Медведь, а я – Провожатый. Чтобы узнать нас в этих нарядах, надо иметь острый глаз!

– Мне придется потренироваться ходить в этом наряде, – проговорила Госпожа, выглядывая из пасти Медведя. – Тут ведь никто не поможет, придется учиться самой. А ты, конечно, тут же скажешь: «Ну, Мишка, пошли, пошли!» – не так ли?

– Да, разумеется, – отозвался Провожатый, беря в одну руку цепь, свисавшую с ошейника Медведя, а в другую – хлыст. – А теперь пройдись-ка по залу, приплясывая, точно настоящий медведь. Отлично, дорогая, превосходно. Ну, Мишка, пошли! Пошли, слышишь?!

Последние слова он проговорил нарочно громко, чтобы их слышал Уггуг, который, едва войдя к зал, так и замер, опустив руки, широко открыв рот и выпучив глаза, словно символ тупого удивления.

– Ну и ну-у! – только и смог пролепетать он.

Провожатый делал вид, что возится с ошейником. Это дало ему возможность незаметно для Уггуга шепнуть жене:

– Боюсь, это моя вина! Совсем забыл запереть дверь! Если он догадается – пиши пропало! Надо его поскорей выпроводить отсюда. Ну-ка, зарычи!

С этими словами он, делая вид, что пытается удержать Медведя, выпустил его прямо на растерявшегося мальчишку. Госпожа, собравшись с духом и приободрившись, издала звуки, которые, видимо, казались ей свирепым рычанием, хотя на самом деле они скорее напоминали мяуканье кошки. Бедный Уггуг попятился, зацепился за ковер, перекувырнулся через голову и тяжело шлепнулся на пол – правда, уже за дверью. К счастью, его нежная мамаша, увлеченная игрой, не обратила внимания на это происшествие.

Вице-Правитель, бросившись к двери, запер ее на ключ.

– Беды не оберешься с этой маскировкой! – заметил он. – Нельзя терять ни минуты. Он, конечно, побежит к Профессору, а того нам с тобой, сама понимаешь, провести не удастся! – Спустя несколько минут костюмы заговорщиков были уложены в шкаф, дверь отперта, а коварные заговорщики с невинным видом уселись на диван, воркуя как голубки, и принялись с нарочитой серьезностью обсуждать книгу, которую Вице-Правитель второпях схватил со стола и которая оказалась Планом столицы Чужестрании.

Дверь осторожно приоткрылась, и в зал вошел Профессор. За его спиной виднелась глупая физиономия Уггуга.

– Какая удачная планировка! – с пафосом заговорил Вице-Правитель. – Видишь ли, дорогая, прежде чем свернуть на Запад-Стрит, надо миновать пятнадцать зданий на Зелень-Стрит.

– Пятнадцать зданий? Не может быть! – воскликнула Госпожа. – Я думала, их не больше четырнадцати!

Они настолько увлеклись обсуждением этого интереснейшего вопроса, что никто из них даже не взглянул на Профессора, который держал за руку Уггуга, прятавшегося у него за спиной.

Госпожа первой заметила их появление.

– А, это вы, Профессор! – воскликнула она приятным тоном. – А вот и мое дражайшее чадо! Ну как, уроки окончены?

– Какие странные вещи творятся в этом доме! – дрожащим голосом начал Профессор. – Его Взвинченная Пухлость (это было одним из многочисленных титулов Уггуга) поведал мне, что буквально только что видел в этом зале пляшущего Медведя и Шута-провожатого!

Вице-Правитель и его супруга изобразили крайнее удивление.

– Да это, наверное, в каком-нибудь другом зале, – произнесла нежная мать. – Мы сидим здесь вот уже больше часа и, как видите, читаем… – она заглянула в книгу, которую держала в руках, – рассматриваем План города.

– Дай-ка я пощупаю твой пульс, мальчик мой, – взволнованно сказал отец. – Ну-ка, покажи язык. Ну, так и есть. У него небольшой жар, Профессор, и, наверное, легкий бред. Уложите его в постель и дайте ему чего-нибудь прохладительного.

– Нету у меня никакого бреда! – запротестовал Его Взвинченная Пухлость, как только Профессор выпустил его руку.

– «Нету!» Фу, какая вульгарность! – язвительным тоном заметил отец. – Обратите на это внимание, дражайший Профессор, и попытайтесь исправить ее, разумеется, когда спадет температура. Да, кстати, Профессор! – (Тот послушно оставил своего незадачливого ученика у двери и поспешно вернулся.) – Видите ли, могут пойти всякие слухи… а тут как раз выборы… Вы меня поняли?

– Даже Другому Профессору? – в ужасе воскликнул бедный старикан.

– Ни в коем случае! Никому! – резким тоном приказал Вице-Правитель. – Только самому Императору. Поняли?

– Императору? – воскликнул пораженный Профессор, схватившись за голову, чтобы она ненароком не треснула от столь сильного потрясения.

– Видите ли, Правитель, по-видимому, скоро будет провозглашен новым Императором. Где еще найдешь лучшего? Разве что… – Тут Госпожа как бы случайно поглядела на своего мужа.

– Нигде! Совершенно с вами согласен! – без всякой задней мысли испуганно заверил ее Профессор.

Вице-Правитель взял в свои руки нить разговора:

– Причина, по которой я позволил себе потревожить вас, Профессор, заключается в том, что я хотел бы попросить вас председательствовать на выборах. Это придаст им подобающую респектабельность, ибо вы – вне всяких подозрений…

– Боюсь, не смогу, Ваше Превосходительство! – выпалил старик. – Что скажет Правитель…

– Правда, правда! – прервал его Вице-Правитель. – Ваше положение Придворного Профессора делает это весьма неудобным. Понимаю! Вы правы! Ну, что ж, придется провести выборы без вас…

– Так будет лучше, чем со мной… – удивленно пробормотал Профессор, сам с трудом понимая, что говорит. – Так, значит, Ваше Высочество, вы приказали «постель и прохладительное питье»? – С этими словами он поплелся к двери, где его ждал Уггуг.

Я последовал за ними и тоже покинул зал. Внизу Профессор повторял про себя, стараясь получше запомнить приказы: «Пэ, Пэ, Пэ, постель, прохладительное питье, правильная речь», – и так до тех пор, пока, завернув за угол, он не столкнулся лоб в лоб с Сильвией и Бруно – настолько неожиданно, что опять выпустил руку своего толстощекого ученика, и тот припустился наутек.

Глава десятая

ДРУГОЙ ПРОФЕССОР

– А мы вас ищем! – с облегчением воскликнула Сильвия. – Знаете, вы нам очень нужны!

– В чем дело, дети? – удивленно спросил Профессор, окинув их добродушным взглядом – совсем не таким, каким он обычно глядел на Уггуга.

– Мы хотим, чтобы вы переговорили о нас с Садовником, – сказали они с Бруно, крепко держа Профессора за руки, вышли вместе с ним из зала.

– Он очень груб с нами! – пожаловался Бруно. – И вообще, они все нас не любят, не то что папа. Лев и то куда добрее их!

– Прошу вас, объясните же мне наконец, – с волнением в голосе произнес Профессор, – какого Садовника и тем более какого льва вы имеете в виду? Для меня очень важно не перепутать их. Дело в том, что это очень легко: понимаете, у обоих есть рот…

– И что же, вы часто путаете животных? – спросил Бруно.

– Боюсь, достаточно, – честно признался Профессор. – Ну, например, возьмем крысоловку и часы в прихожей, – начал Профессор. – Видите ли, их нетрудно спутать: ведь у обоих есть дверцы. Так вот, не поверите: не далее как вчера я положил в часы несколько листьев салата, чтобы извести крыс!

– И что же, извелись они, после того как вы завели часы? – полюбопытствовал Бруно.

Профессор хлопнул себя по лбу и пробормотал:

– Извелись? Я на это очень надеялся. Но часы пошли, а крысам хоть бы что! Ума не приложу, почему это случилось! Уж, кажется, я ли не старался: даже прочел статью «Крысы» в Большом энциклопедическом словаре… Войдите!

– Пришел портной с маленьким счетом от вас, – послышался мягкий голос из-за дверей.

– Подождите минутку, – обратился Профессор к детям, – я мигом улажу это дельце. – Ну, сколько там с меня в этом году, милейший, а? – Не успел он договорить, как портной уже вошел в зал.

– Вы сами знаете, дело откладывалось с года на год, и сумма удваивалась и удваивалась, – с досадой отвечал портной. – Я хотел бы получить свои денежки. Вот счет на две тысячи фунтов.

– Ну, это не беда! – беззаботно отмахнулся Профессор, сунув руку в карман и шаря в нем, словно он всегда носил при себе такие суммы. – А не мог бы ты подождать еще годик: тогда бы собралось ровным счетом четыре? Подумай, как ты мог бы сразу разбогатеть! Тогда тебе бы, пожалуй, король и в подметки не годился бы!

– Я вовсе не собираюсь становиться королем, – задумчиво отозвался портной. – Но ваше предложение и впрямь звучит заманчиво… Еще бы, такая куча денег сразу! Так и быть, подожду еще год…

– Вот это другой разговор! – отозвался Профессор. – Сразу видно, ты малый сообразительный. Ну, прощай, милейший!

– Но когда же вы сможете заплатить ему четыре тысячи фунтов сразу? – спросила Сильвия, как только за покладистым кредитором закрылась дверь.

– Никогда, умница моя! – с пафосом отвечал Профессор. – Он так и будет удваивать счет из года в год, пока не отойдет в иной мир. Как видишь, он охотно соглашается подождать еще год, если сумма удвоится! Знаете что, мои юные друзья? Не пойти ли нам к Другому Профессору? Сейчас у нас есть очень удобный предлог нанести ему визит, – проговорил он себе под нос, мельком взглянув на часы. – Днем он обычно немного отдыхает, минут этак двадцать, и как раз в это время.

Бруно бросился к Сильвии, стоявшей по другую сторону от Профессора, и схватил ее за руку.

– Что ж, пожалуй, можно сходить, – неуверенно произнес он, – но только, пожалуйста, позвольте нам идти вместе! Так будет спокойнее!

– А что бы ты сказал, оказавшись на месте Сильвии! – воскликнул Профессор.

– Сам не знаю, – пробормотал Бруно. – Я и забыл, что я – не Сильвия. А вдруг Он окажется свирепым и строгим?

Профессор покатился со смеху.

– Не бойся, он совсем ручной! – отвечал он. – Он никогда не дерется. Видишь ли, он… как бы это сказать?.. Несколько рассеянный, мечтательный. – Он взял Бруно за другую руку и повел детей по длинному коридору, которого я прежде не замечал. Впрочем, это меня ничуть не удивило: в этом таинственном Дворце мне постоянно встречались все новые и новые залы и анфилады зато очень редко удавалось отыскать знакомые.

Перед самым концом коридора Профессор остановился.

– Вот его комната, – заметил он, указывая на сплошную стену, в которой не было ни единой двери.

– Но как же мы попадем туда? – воскликнул Бруно. Сильвия не проронила ни слова, пока тщательно не обследовала всю стену. Затем она весело рассмеялась.

– Вы хотите подшутить над нами, Профессор! – заметила она. – Ведь здесь нет ни единой двери.

– Дверей в ней и вправду нет, – согласился Профессор. – Чтобы попасть в нее, нам придется влезть в окно.

С этими словами он вышел в сад и вскоре отыскал окно комнаты Другого Профессора. Оно находилось на первом этаже и всегда было открыто настежь. Сперва Профессор поднял в комнату детей, а затем мы с ним сами залезли внутрь.

Другой Профессор сидел за столом; перед ним лежала большая открытая книга, на которой покоилась его голова. Он громко храпел, обняв руками книгу.

– Такова уж его манера чтения, – заметил Профессор, – если книга попадется интересная, его просто не оторвешь от нее!

На этот раз гостям тоже предстояла нелегкая задача. Профессор несколько раз приподнимал его голову и хорошенько тряс за плечи, но стоило только его отпустить, как усердный читатель неизменно утыкался носом в книгу, тяжело дыша, словно ему попалось что-нибудь жутко интересное.

– Надо же, какой мечтатель! – воскликнул Профессор. – Наверное, сейчас он изучает самое интересное место в книге! – С этими словами он обрушил на спину коллеги целый град увесистых тумаков, вопя что было мочи: «Вставай! Слышишь?!» – Большой мечтатель, не правда ли? – обратился он к Бруно.

– Если он всегда спит таким образом, – заметил Бруно, – то конечно!

– Что же нам делать? – проговорил Профессор. – Он с головой ушел в книгу!

– Давайте попробуем закрыть книгу, – предложил Бруно.

– Отличная мысль! – обрадованно воскликнул Профессор и захлопнул книгу настолько быстро, что даже прищемил нос Другого Профессора и несколько раз ущипнул за него.

Другой Профессор мигом вскочил на ноги и понес фолиант в другой конец комнаты, где и водрузил его на законное место в книжном шкафу.

– Я читал восемнадцать часов сорок пять минут, – проговорил он. – А теперь я хотел бы отдохнуть минут сорок с небольшим. Ну как, лекция готова?

– Почти, – поспешно отвечал Профессор. – Я хотел бы задать вам несколько вопросов… у меня возникли затруднения…

– Но банкет, я надеюсь, состоится?

– О да, разумеется! Банкет будет в самом начале. Вы же знаете, на пустой желудок люди обычно не выносят Отвлеченных Наук. А потом состоится бал-маскарад. Короче, нам предстоит целая уйма развлечений!

– А когда начнется бал? – спросил Другой Профессор.

– Я думаю, лучше всего приходить к началу банкета. Знаете, совместное застолье так сближает…

– Да, правильно придумано. Сперва – Приглашение, потом – Угощение, а там и Развлечение. Надеюсь, ваша лекция немало развлечет нас! – проговорил Другой Профессор, во время всего разговора стоявший к нам спиной. Он был занят тем, что вытаскивал одну за другой книги из шкафа и ставил их обратно кверху ногами. Возле него стоял пюпитр с грифельной доской, и ученый муж, перевернув очередную книгу, делал на доске мелом пометку.

– А что касается «Баллады о поросенке», которую вы обещали рассказать, – продолжал Профессор, – я полагаю, ее лучше исполнить ближе к концу банкета: тогда ее будут слушать более спокойно.

– А может, мне спеть ее, а? – с усмешкой спросил Другой Профессор.

– Если сумеете – пожалуйста, – осторожно отвечал Профессор.

– А ну-ка, давайте попробую, – заявил светило науки, направляясь к пианино. – Предположим, я начну в ля-бемоль. – С этими словами он взял ноту. – Ля-ля-ля! Нет, пожалуй лучше в другой октаве… – Он опять взял ноту и обратился к Бруно, стоявшему неподалеку он него. – Ну, как тебе мое пение, дитя мое?

– Лучше не надо, – решительно заявил Бруно. – Очень похоже на кряканье уток.

– Ну, милый мой, первые ноты еще ничего не значат, – со вздохом решил Профессор. – Послушай лучше всю песенку:

Жил-был Кабанчик. День и ночь

      Над сломанной трубой

Он плакал и – ни шагу прочь:

Никто не мог ему помочь,

Он прыгать не умел – точь-в-точь

      Обижен был судьбой.

– Ну, что вы скажете об этой мелодии, Профессор? – доиграв куплет, спросил он.

Профессор ненадолго задумался.

– Знаете, – наконец отвечал он, – некоторые ноты сочетались с соседними, другие – нет, но назвать это мелодией я бы не решился.

– Ну что ж, попробую еще, – заявил Другой Профессор. – С этими словами его пальцы забегали по клавишам, словно лапки навозной мухи.

– Как вам нравится его пение? – понизив голос, обратился к детям Профессор.

– Его не назовешь красивым, – отвечала Сильвия.

– Это просто ужасно! – не задумываясь ответил Бруно.

– Крайности всегда вредны, – примирительно заметил Профессор. Например, трезвость – вещь сама по себе хорошая, если придерживаться ее умеренно. Но если ее довести до крайности, то не избежать недостатков.

– И каковы же ее недостатки? – хотел было спросить я, но Бруно, как обычно, опередил меня:

– И что же это за недостатки?

– Ну, взять хотя бы такой пример, – проговорил Профессор. – Когда человек навеселе (что, сами понимаете, крайность), вместо одного предмета он видит два. Когда же он крайне трезв (а это другая крайность), он воспринимает два явления как одно. И то и другое причиняет беспокойство и неудобство.

– А что такое «неудобство»? – шепотом обратился Бруно к Сильвии.

– Различие между «удобством» и «неудобством» лучше всего можно объяснить на примере, – отвечал Другой Профессор, подслушавший разговор детей. – Давайте вспомним какую-нибудь подходящую Поэму, в которой говорится, ну, например…

Профессор с досадой зажал ладонями уши.

– Если только позволить ему начать Поэму, – обратился он к Сильвии, – он уже не остановится! И ничто не заставит его замолчать!

– И что же, случалось, что он начинал Поэму и никак не мог остановиться? – спросила Сильвия.

– Раза три, не меньше, – отвечал Профессор.

Бруно даже поднялся на цыпочки, чтобы достать губами до уха Сильвии.

– И что же стало с теми тремя поэмами? – прошептал он. – Неужели он до сих пор все еще рассказывает их?

– Тсс! – прошипела Сильвия. – Слышишь? Он говорит!

– Я расскажу их очень быстро, – пробормотал Другой Профессор меланхолическим тоном, потупив глаза, что составляло странный контраст с его лицом, с которого он по рассеянности забыл убрать улыбку. («Впрочем, это была не совсем улыбка, – вспоминала впоследствии Сильвия. – Просто его рот сохранял очертания улыбки, вот и все».)

– Ну что ж, начинайте, – согласился Профессор. – Чему быть, того не миновать.

– Слышал? Надо запомнить! – прошептала Сильвия на ухо Бруно. – Это просто замечательное правило, особенно когда попадешь в беду.

– И хорошо подходит к тем случаям, когда я поднимаю шум, – лукавым тоном проговорил мальчик. – Так что его не помешает запомнить и вам, мисс!

– Что ты имеешь в виду? – спросила Сильвия, стараясь нахмуриться, что, впрочем, ей никогда толком не удавалось.

– А сколько раз, – отвечал Бруно, – ты говорила мне: «Не стоит устраивать такой шум, Бруно!», а я отвечал тебе: «Нет, стоит!» Почему нет правил, запрещающих твердить: «Не стоит»? Впрочем, ты никогда мне не верила!

– А разве тебе можно верить, противный мальчишка! – отвечала Сильвия. – Ее слова были достаточно строгими, но я придерживаюсь мнения, что если вы хотите помочь преступнику осознать весь ужас его вины, то, произнося свои обвинения, вам лучше держать губы подальше от его щеки, не то поцелуй, пусть даже случайный, может просто-напросто испортить все впечатление от ваших слов.

Глава одиннадцатая

ПИТ И ПОЛ

– Как я уже говорил, – напомнил Другой Профессор, – я хотел бы прочесть Поэму, в которой говорится… ну, словом:

ПИТ И ПОЛ

«Ах, бедный Пит! Он мне как брат:

      Ведь с ним давно уж дружим мы.

И хоть и сам я небогат,

      Я все же дам ему взаймы.

Так редки в скаредный наш век

      Добро и преданность друзьям.

Но я, как добрый человек,

      ЕМУ ПОЛСОТНИ ФУНТОВ ДАМ!»

Как рад был Пит, когда узнал,

      Что добрый Пол душой широк!

Как аккуратно написал

      Расписку, что вернет все в срок!

– Давай с тобой без суеты

      Мы договор составим наш.

Не надо мелочиться! Ты

      Шестого мая долг отдашь.

– Но на дворе уже апрель! —

      Вздохнул печально бедный Пит. —

Всего каких-то пять недель,

      А время быстро пролетит!

Дай мне хоть годик, чтоб я мог

      Разжиться, не считая дни!..

– Нет, я менять не стану срок:

      Шестого мая долг верни.

– Ну что же! – Пит вздохнул опять. —

      Давай мне деньги, да и в путь:

Хочу компанию создать,

      Чтоб капитал тебе вернуть.

– Ты, старина, меня прости, —

      Пол отвечает. – Мой совет:

Недельку-две уж подожди:

      Пока свободных денег нет!

Так день за днем бедняга Пит

      Ходил к нему, кляня беду,

Но Пол все так же говорит:

      – Я сам их со дня на день жду.

Ну вот и кончился апрель,

      Но все таким же был ответ,

Хоть пролетело пять недель:

      «Пока свободных денег нет!»

Пришло шестое… Строгий Пол

      С юристом к Питу постучал…

Расписку положив на стол,

      Проговорил он: – Срок настал.

Пит вздрогнул, бросившись в тоске

      Рвать волосы на голове,

И скоро на гнилой доске

      Уже лежало пряди две.

Юрист, храня почтенный вид,

      Стоит, незыблем, как закон.

И хоть слеза в глазах блестит,

      В руке расписку держит он.

Но скоро он набрался сил:

      – Закон не шутит! Посему, —

Решительно он заявил, —

      Плати, не то пойдем в тюрьму!

– Как жаль мне, – Пол проговорил, —

      Что этот горький день настал!

– Ах, Пит, ну что ты натворил!

      Ведь Крезом все равно не стал!

Хоть кудри все ты вырвешь прочь —

      Что проку в этом? Ну-ка, глянь!

Слезами горю не помочь:

      Одумайся и перестань!

– А что могу поделать я:

      Душа скорбит! – сказал бедняк. —

За что ты обобрал меня?

      Друзья не поступают так!

Платить долги – не спорю я —

      Мы все обязаны сполна:

Но все ж коммерция твоя

      Бесчеловечна и грешна.

Мне чужд тот благородства пыл,

      Что в некоторых я нашел!

(Пол скромно глазки опустил,

      Задумчиво уставясь в пол.)

Коль заплачу полста монет —

      Мне с голоду лежать в гробу.

– Ну, Пит, мужайся! – Пол в ответ. —

      Держись, не сетуй на судьбу!

– Ты сыт, доволен и богат,

      И всюду ждет тебя почет.

И твой цирюльник, говорят,

      Тебе почасту кудри вьет.

Но благородства, как ушей,

      Тебе, приятель, не видать:

Путь Чести прост и прям, ей-ей,

      Но трудно по нему шагать!

– Да, жив пока, – ответил Пит, —

      И всяким прочим не под стать,

Но парикмахер не спешит

      Мне бакенбарды завивать.

Нет, я, приятель, небогат:

      Уходит все по пустякам…

А раздобыть теперь деньжат

      Ужасно трудно, знаешь сам!

– Плати же, только и всего!

      Верни мне долг, бедняга Пит!

Что мне за дело до того,

      Что вдрызг тебя он разорит?

Я тоже разорюсь, терпя

      Из благородства! Посему,

За опоздание С ТЕБЯ

      Я, ДРУГ, ПРОЦЕНТОВ НЕ ВОЗЬМУ!

– Какая милость! – Пит вскричал. —

      Продам булавку я свою,

Рояль, на коем я играл,

      Парик воскресный и – свинью!

Вещей он продал без числа

      И из одежды кой-чего,

Со вздохом видя, что дела

      Идут все хуже у него…

Недели мчались, год прошел;

      Пит исхудал, как от чумы,

И вот однажды крикнул: – Пол!

      Ты обещал мне дать взаймы!

– Дам как смогу я! – тот в ответ. —

      Деньгами поделюсь с тобой.

Ах, Пит, тебя счастливей нет!

      О, как завиден жребий твой!

А я, как видишь, толст и сыт,

      Но это все – напрасный труд!

Ах, где мой прежний аппетит

      И радость, что к столу зовут!

А ты как мальчик строен, брат,

      И у тебя изящный вид!

Звонят к обеду – ты и рад,

      Не жалуясь на аппетит!

Пит отвечал: – Да, знаю сам,

      Что счастлива судьба моя:

Но я готов отдать друзьям

      Все, чем богат безмерно я!

То, что зовешь ты «аппетит»,

      На самом деле голод злой,

Когда ж еды и вкус забыт,

      Звонок к столу звучит тоской!

В моих лохмотьях грач и тот

      Не согласится щеголять:

А пятифунтовый банкнот

      Вдохнул бы жизнь в меня опять!

Пол отвечал: – Ну ты даешь!

      Меня аж оторопь берет!

Боюсь, ты сам не сознаешь

      Тебе дарованных щедрот!

Тебе обжорство не грозит,

      И живописен твой наряд,

А твой затылок не болит,

      Что воры украдут твой клад.

Блюсти Довольство бытием

      Непросто нам между людьми —

А в положении твоем

      Удобней это, черт возьми!

А Пит в ответ: – Моей судьбе

      С твоей равняться не дано,

Но все ж я нахожу в тебе

      Несоответствие одно.

Уж сколько лет мне денег дать

      Ты обещаешь, лишь дразня:

А сам с распиской подождать

      На мне не хочешь ты и дня!

– Хоть от бумаг одна беда,

      Без них не обойтись, ей-ей!

И с документами всегда

      Я пунктуален, хоть убей!

Платить долги иль получать —

      Я, право, это не пойму,

Но каждый вправе сам решать,

      Когда удобнее ему!

Однажды бедный Пит сидел

      И корку, как всегда, глодал.

Приятель Пол к нему влетел

      И руку дружески пожал.

– Да, плохи у тебя дела, —

      Заметил он. – Теперь опять

Могу сказать, пора пришла

      На дверь юристу указать!

Ты, верно, помнишь, как в твой дом

      Пришла беда, вошла нужда.

Смеялся люд над бедняком,

      А я, о Пит мой, никогда.

Когда ж ты руки опустил,

      Отчаявшись в земной борьбе,

Поверь, что я, по мере сил,

      Питал симпатию к тебе!

Прими ж совет из первых рук,

      Что дышит мудростью веков:

За все будь благодарен, друг,

      И не страдай от пустяков.

Я следовал ему во всех

      Своих делах, но – промолчу,

Поскольку похвальба есть грех,

      А я хвалиться не хочу.

Смотри, как много наросло

      Процентов мне за доброту!

Апреля первое число…

      Я с детства заповеди чту!

Полсотни фунтов! Погоди!

      И хоть мошна почти пуста,

Но сердце есть в моей груди:

      Я ДАМ ТЕБЕ ЕЩЕ ПОЛСТА!

– Нет! – молвил Пит. – Из глаз его

      Катились слезы в три ручья. —

Никто бы дара твоего

      Не оценил бы так, как я.

Но я уже к дарам твоим

      Давно привык за столько лет

И мне воспользоваться им

      Ужасно неудобно. Нет!

– Ну вот, теперь вы поняли разницу между «удобно» и «неудобно»? Вам все ясно, не так ли? – добавил он, взглянув на Бруно, сидевшего на полу возле ног Сильвии.

– Да, – едва слышно отвечал Бруно. Столь короткий ответ был для него делом совсем необычным; но я заметил, что у него был ужасно усталый вид. Выговорив это словечко, он вкарабкался на колени к Сильвии и положил голову к ней на плечо. – Боже, какая уйма стихов! – прошептал он.

Глава двенадцатая

САДОВНИК-МУЗЫКАНТ

Другой Профессор с тревогой наблюдал за ним.

– Младшего детеныша однажды придется уложить в постель, – с авторитетным видом произнес он.

– Почему это однажды? – отозвался Профессор.

– Да потому что дважды это сделать невозможно, – пояснил Другой Профессор.

Профессор всплеснул руками.

– Он просто чудо, не так ли? – обратился он к Сильвии. – Никто другой не смог бы объяснить причину этого, да еще так быстро. В самом деле, его не уложишь дважды! Его ведь невозможно разделить на две половинки!

Услышав это, Бруно тотчас проснулся и отвечал:

– Я вовсе не хочу, чтобы меня разделили на две половинки…

– Это можно наглядно представить на диаграмме, – проговорил Другой Профессор. – Подождите минутку, у меня мелок затупился…

– Осторожно! – испуганно воскликнула Сильвия, следившая за ним. – Если вы будете держать нож таким образом, вы можете отрезать себе палец!

– А если вы его и впрямь отрежете, пожалуйста, отдайте его мне, – подумав, попросил Бруно.

– Ну, вот, – проговорил Другой Профессор, прочертив на доске линию и поставив на концах ее буквы «А» и «В», а посередине – «С». Позвольте, я все объясню. Если АВ разделить пополам в точке С…

– …то он утонет, – решительным тоном заявил Бруно.

Другой Профессор удивленно умолк.

– Утонет? Что утонет?

– СкарАБей, конечно, что же еще? – отвечал Бруно. – Две его половинки утонут в озере.

Тут вмешался Профессор, поскольку Другой Профессор был сам озадачен своей диаграммой.

– Если я говорю: «Это повредит ему», я имею в виду раздражение нервов…

Другой Профессор, казалось, понял.

– Действие нервов, – поспешно начал он, – проявляется в некоторых людях на удивление медленно. Был у меня друг. Так вот, если его припалить раскаленной кочергой, он мог почувствовать это спустя несколько лет!

– А если его слегка ущипнуть? – прошептала Сильвия.

– Ну, тогда он, конечно, почувствовал бы это лет через пятьдесят. А может быть, и вовсе не успел бы почувствовать. Это ощутили бы его внуки…

– Не хотел бы я быть дедом такого ущипнутого внука, сэр! – прошептал Бруно. – Он может почувствовать это в тот самый момент, когда ты просто счастлив!

Возникла неловкая пауза. Я заметил, что он пристально смотрит на меня.

– Ну, ведь не всегда же ты будешь испытывать счастье, Бруно, не так ли?

– Не всегда, – задумчиво отозвался мальчик. – Порой, когда меня буквально переполняет счастье, я чувствую себя маленьким и беззащитным. Знаете, в таких случаях я обращаюсь к Сильвии, и она наставляет меня уму-разуму. И все опять улаживается.

– Очень жаль, что ты не любишь наставлений, – отвечал я. – Бери пример с Сильвии. Она постоянно занята; это так же верно, как то, что день долог!

– Я тоже! – возразил Бруно.

– А вот и нет! – поправила его Сильвия. – Глядя на тебя, можно подумать, что день совсем короток!

– Подумаешь, какая разница! – вспыхнул Бруно. – Разве бывает один день длиннее, другой – короче? Я имел в виду – разве у них разная длина?