Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

Я повернулся к Господину, намереваясь продолжить прерванный разговор.

– Вы заметили… – начал было я, но в этот момент подошла Сильвия, чтобы увести Бруно. Малыш только что вернулся ко мне и был необычайно серьезен.

– Ну пойдем же, Бруно! – настаивала она. – Мы же почти нашли ее! – А затем добавила шепотом: – У меня в руке – медальон. Пока они все смотрели на меня, я не могла им воспользоваться.

Но Бруно попятился.

– Тот человек уже сказал мне, как они называются.

– Они? И кто же это? – удивленно переспросил я.

– Я спросил его, – пояснил Бруно, – какие песни ему больше нравятся. Он отвечал: «Мужские, разумеется. Не для дамского голоса». А я сказал: «Мы с Сильвией нашли для вас песню мистера Тоттлса. Может быть, она подойдет?» А он отвечал: «Подожди, вьюн этакий!» А я ведь никакой не вьюн, сама знаешь!

– Ну, я думаю, он не хотел тебя обидеть! – заметила Сильвия. – Он ведь француз и говорит по-английски не так свободно, как…

Бруно заметно повеселел:

– Уж конечно, если он фланцуз, то говорит похуже нашего! Фланцузам ни за что не научиться болтать по-английски так же легко, как мы! – Он подал руку, и Сильвия тотчас увела его.

– Милые дети! – проговорил пожилой джентльмен, сняв очки и тщательно протирая их стекла. Затем он опять надел их и с улыбкой огляделся по сторонам. Дети тем временем принялись рыться в нотах, и я даже услышал укоризненную реплику Сильвии: «Аккуратней, Бруно! Это же не охапка сена!»

– Никак нам не удается продолжить беседу, – заметил я. – Давайте вернемся к нашей теме.

– Охотно! – отвечал пожилой джентльмен. – Меня очень заинтересовало то, о чем вы… – Он сделал небольшую паузу и с досадой потер лоб. – Опять забыл! – пробормотал он. – О чем бишь я? О господи! Вы что-то такое рассказывали… Да-да. Так вот. Какого учителя у вас ценят больше: того, чьи слова понятны всем, или того, каждая реплика которого ставит слушателей в тупик?

Я был вынужден признать, что у нас гораздо больше уважают тех, кого мало кто может понять.

– Ах вот как, – отозвался Господин. – Вот в чем кроется причина. А мы, знаете, прошли этот этап лет восемьдесят, а то и девяносто назад. Тогда самый уважаемый наш наставник говорил день ото дня все более и более непонятные вещи, а мы все больше и больше восхищались им – совсем как ваши снобы – ценители искусства, которые именуют туман самым важным элементом пейзажа и с наслаждением восторгаются всем тем, чего попросту не видят! А теперь, если позволите, я расскажу вам, как все это кончилось. Наш ученый идол читал нам лекции по Философии Морали. Разумеется, его бедные ученики не могли воспринять их умом, зато воспринимали сердцем; и когда приходило время экзаменов, они писали все, что им взбредет в голову, и экзаменаторы говорили: «Прекрасно! Какая глубина мысли!»

– И что же было с вашими выпускниками впоследствии?

– Разве не ясно? – отозвался Господин. – Они тоже становились преподавателями и тоже повторяли всю эту заумную чепуху, а их ученики послушно записывали ее, а экзаменаторы принимали ее за науку, и никто даже не задумывался: а есть ли в ней хоть крупица здравого смысла?!

– И как же это все кончилось?

– А вот как. В один прекрасный день мы проснулись и обнаружили, что никто из нас не имеет ни малейшего представления о том, что же такое Философия Морали. И тогда мы решили уволить всех до одного преподавателей, наставников, экзаменаторов и всех прочих. Если кому-то хотелось познакомиться с этой философией, ему приходилось изучать ее самостоятельно; и лет через двадцать, а то и больше, у нас появилось несколько знатоков, которые неплохо в ней разбирались! А теперь скажите мне вот что. Сколько лет ваша молодежь постигает науку в университетах, прежде чем сдавать выпускные экзамены?

– Года три-четыре, – отвечал я.

– Совсем как у нас! – воскликнул он. – Мы тоже учили их кое-чему, и как только они начинали хоть что-то понимать, мы начинали все сначала! Мы, образно говоря, досуха вычерпывали колодец, когда воды в нем было всего на четверть. Мы убирали урожай в садах, когда яблони еще были в цвету. Мы применяли суровые законы математики к цыплятам, еще только готовящимся вылупиться из яйца! Да, разумеется, ранняя пташка червячка клюет – или, говоря по-вашему, кто рано встает, тому Бог дает, – но если птичка проснется настолько рано, что червячок еще сидит глубоко в земле, как вы думаете, велики ее шансы хорошенько позавтракать?

– Не слишком, – согласился я.

– А теперь давайте подумаем, – взволнованно продолжал он. – Если вам не терпится набрать воды из колодца, что вы должны для этого сделать, а?

– По-моему, – отвечал я, – в такой перенаселенной стране, как наша, нам не остается ничего другого, как устроить Состязательные Экзамены…

Господин в ужасе развел руками.

– Как, опять? – вскричал он. – Я думал, что эта идея умерла лет этак пятьдесят назад! Ох уж этот ядовитый анчар Состязательных Экзаменов! В его смертоносной тени гибнут все оригинальные таланты, все свежие мысли, все неустанные старания наших предков обратить науку во благо всего человечества! Эта система рано или поздно должна отойти в прошлое и уступить место системе, в которой человеческое знание уподобляется сосиске, так что нам надо позаботиться лишь о том, чтобы в ней оказалось поменьше неудобоваримой ерунды!

Иногда после столь бурных приступов красноречия он на минутку-другую умолкал, теряя нить мысли и пытаясь восстановить ее по последним словам.

– Да-да, именно ерунды, – повторил он. – Мы прошли все стадии этой болезни: о, она очень тяжелая, смею вас заверить! Само собой, на экзаменах мы спрашивали только то, что соответствовало теме, и поэтому главное, что требовалось от кандидата, – не знать абсолютно ничего из того, что выходит за рамки экзаменационной программы! Я не могу сказать, что эта благая цель была достигнута полностью, но один из моих собственных детей (простите меня, старика, за родительский эгоизм!) весьма и весьма приблизился к ней. После экзамена он смог назвать мне лишь несколько разрозненных фактов, но не мог указать никакой логической связи между ними. А факты эти были весьма тривиальными, сэр, смею вас заверить, более чем тривиальными!

Я не смог сдержать удивления.

Пожилой джентльмен поклонился и с довольной улыбкой продолжал:

– В то время никому и в голову не приходило подобрать более рациональный план образования, учитывающий индивидуальные склонности одаренного ученика и развивающий их. Нет! Вместо этого мы сажаем несчастного студента в Лейденскую банку, загружаем его сверх головы, а затем нажимаем на кнопку Состязательных Экзаменов и обрушиваем на него мощный разряд, от которого нередко трескается сама банка! И что же дальше? Мы наклеиваем на нее ярлык «Разряд первого класса!» и преспокойно ставим на полку.

– А как же насчет более рациональной системы? – спросил я.

– О да, разумеется! Она появилась позже. Вместо того чтобы развивать склонности бедного ученика, мы решили поощрять каждый правильный ответ. О, я отлично помню те времена: мне как раз довелось читать тогда лекции. В кармане у меня всегда бренчала горсть мелких монет! Система была следующая. «Очень хороший ответ, мистер Джонс!» (это максимум шиллинг.) «Браво, мистер Робинсон!» (это наверняка тянет на полкроны.) А теперь я расскажу вам, к чему привела эта система. Никто из учеников не желал отвечать бесплатно! И когда смышленый ученик возвращался домой, он приносил денег куда больше, чем мы получали за преподавание! А затем изобрели самую дикую глупость из всех!

– Как, опять глупость? – удивился я.

– Да, но на этот раз – последнюю, – отвечал мой собеседник. – Боюсь, я изрядно утомил вас своими рассказами. Каждый колледж непременно желал заполучить отличников, вот мы и приняли на вооружение систему, которая, как я слышал, была весьма популярна у вас в Англии. Итак, колледжи начали бороться друг с другом за лучших учеников, а те вели себя как привередливые покупатели! Боже, какими гусынями мы были! Учеников всеми силами старались закрепить за тем или другим университетом. Теперь нам не приходилось больше платить им. Зато все наши денежки уходили на то, чтобы сманить лучших ребят в свой колледж! Борьба была настолько острой, что прямого подкупа оказалось уже недостаточно. Любой колледж, желавший закрепить за собой смышленого молодого человека, должен был встречать его уже на станции, а то и охотиться за ним прямо на улице. И первый, кто успевал дотронуться до него, получал право забрать бедного студента в свой колледж!

– Да, представляю себе! Охота на приезжающих учеников – это, должно быть, забавное занятие, – проговорил я. – Не могли бы вы рассказать об этом поподробнее?

– Охотно! – отозвался Господин. – Я постараюсь описать вам последнюю такую охоту, состоявшуюся как раз накануне того, как этот вид спорта (а это и впрямь был настоящий спорт; мы называли его «Охотой на подростков») был окончательно запрещен. Я видел и готов поручиться, что бедный студент был, что называется, при смерти. Теперь я понимаю, каково ему приходилось! – продолжал он, возвысив голос и обводя присутствующих пристальным взглядом своих задумчивых глаз. – Мне кажется, это было только вчера… хотя с тех пор прошло… – Тут он взял себя в руки, и шепот замер на его губах.

– Сколько, вы говорите, лет прошло с тех пор? – спросил я; мне очень хотелось выяснить хотя бы один конкретный факт из его жизни.

– О, много, много, мой друг, – отвечал он. – Сцена на железнодорожной станции (как мне рассказывали) переполнила чашу терпения этой дикости. Восемь или девять директоров колледжей собрались у ворот перрона (на сам перрон никого не пустили!), и станционный смотритель провел черту и потребовал, чтобы все они встали перед ней. Затем ворота распахнулись! Бедный юноша выскочил из них и молнией понесся по улице, а директора колледжей с жадным нетерпением уставились на него. Слово взял Инспектор. «Один! Два! Три! Марш!» – по старинке скомандовал он, и охота началась! О, это было захватывающее зрелище, поверьте мне! На первом повороте студент выронил огромный греческий словарь, затем, пока он бежал, из него буквально сыпались разные мелкие предметы; затем он обронил зонтик и, наконец, свою гордость – огромный портфель. Тем временем охота продолжалась! Сфероидальный директор …ского колледжа…

– Какого-какого колледжа? – переспросил я.

– Одного из колледжей, – уклончиво отвечал Господин, – решил проверить на практике собственную, открытую им самим, Теорию Ускорения Скорости и схватил беднягу как раз напротив того места, где я стоял. О, мне никогда не забыть борьбы, завязавшейся между ними! Но скоро все было кончено… Из тех, кто попал в его огромные костлявые руки, не удалось вырваться еще никому!

– Позвольте спросить: почему вы назвали его «сфероидальным»? – поинтересовался я.

– Этот эпитет относится к его фигуре, имевшей форму идеальной сферы. Надеюсь, вам известно, что пуля – еще один пример идеальной сферы, – летящая по идеальной траектории, движется с Ускоренной Скоростью?

Я поспешно кивнул.

– Так вот, мой сфероидальный приятель (я горжусь, что могу назвать себя его другом!) решил выяснить, почему это происходит, и обнаружил сразу три причины этого. Во-первых, потому, что сама пуля является идеальной сферой. Во-вторых, потому что она летит строго по прямой. И в-третьих, потому что она не отклоняется вверх. Если все эти условия соблюдены, вы можете достичь Ускоренной Скорости.

– Вряд ли, – усомнился я. – Простите, но здесь я не могу с вами согласиться. Предположим, эта теория применима для горизонтального движения. Если пуля летит строго горизонтально, то…

– …то она движется не по прямой, – докончил мою фразу почтенный собеседник.

– Ладно, не буду спорить, – отозвался я. – И как же поступил ваш легендарный приятель дальше?

– Дальше, как вы справедливо заметили, он решил применить свою теорию к горизонтальному движению. Но всякое движущееся тело всегда готово упасть и потому нуждается в постоянной опоре, чтобы продолжать двигаться по горизонтали. «Что же, – спросил он себя, – может стать постоянной опорой для движущегося тела?» – И сам ответил: «Человеческие ноги!» Именно в этом и состоит его открытие, обессмертившее его имя!

– Его имя? Как оно звучит?.. – вкрадчиво спросил я.

– Это не имеет значения, – мягко возразил Господин в ответ на мои настойчивые расспросы. – А последующие его действия совершенно понятны. Он сел на специальную диету, начав питаться нутряным салом и клецками до тех пор, пока его тело не приняло форму идеальной сферы. И тогда он решил устроить первый пробный пробег – пробег, едва не стоивший ему жизни!

– Как же это так?

– Видите ли, он и понятия не имел о той громадной Природной Силе, которая теперь действовала в нем… Он слишком резво начал! Уже через несколько минут он мчался со скоростью сто миль в час! И если бы ему не хватило сообразительности поскорее врезаться в самую середину стога сена (который в результате разлетелся в пух и прах!), он, без сомнения, вскоре покинул бы эту планету и умчался бы в открытый космос!

– И как же закончилась та самая последняя Охота на подростков? – полюбопытствовал я.

– Видите ли, она привела к скандальному спору между двумя колледжами. Дело в том, что директор другого колледжа тоже дотронулся до студента почти одновременно с нашим сфероидальным героем, так что никто не мог решить, кто же из двух директоров первым завладел им. Спор получил огласку в печати, мы утратили доверие клиентов, и Охоту на подростков пришлось прекратить. Ну вот, я рассказал вам практически все о том безумии, с которым мы боролись друг с другом, чтобы заполучить смышленого ученика, словно ученики – это антикварные вещи, распродаваемые с аукциона! И когда безумие достигло своей кульминации, а один из колледжей публично объявил о намерении выплачивать стипендии по тысяче фунтов per annum^[30], один из наших туристов привез манускрипт со старинной африканской легендой. Кстати, у меня при себе есть ее экземпляр. Если угодно, я могу перевести ее для вас. Хотите?

– Очень… Продолжайте, прошу вас, – сонным голосом отозвался я.

Глава тринадцатая

ЧТО ХОТЕЛ СКАЗАТЬ ТОТТЛС

Господин неспешно развернул манускрипт, но, к моему изумлению, вместо того, чтобы читать его вслух, принялся петь мягким мелодичным голосом, раздававшимся в зале.

«Подумай, тыща фунтов в год —

Совсем немаленький доход!» —

Воскликнул Тоттлс. – «Эх, молодежь!

Ты с ним безбедно проживешь!

Жена для мужа – не беда,

О том не стоит и вздыхать».

«Но для жены глава всегда —

Муж!» (Вот что он хотел сказать…)

Медовый месяц пролетел,

А молодые – не у дел.

И вскоре теща во всю прыть

Спешит их счастье разделить.

«У вас – солидный капитал:

А это, дети, благодать…»

«Само собою…» – пробурчал

Тоттлс. (Вот что он хотел сказать.)

Он тотчас снял роскошный дом

И ложу в Ковент-Гарден. Там

Текли их денежки ручьем

В карманы плутам и друзьям.

За домик в Лондоне пора

Три сотни фунтов им отдать…

А Тоттлс ликует: «Жизнь – игра!

Да!» (Вот что он хотел сказать.)

Богатством вдрызг обременен,

Тоттлс распотешил простаков:

Купил игрушку-яхту он,

Завел и дюжину стрелков,

И дачу – там, на Хайлэнд-Лох,

И лодку – краше не сыскать…

«Как надоел мне гэльский „ох“!

Ах!» (Вот что он хотел сказать.)

В этот момент или, лучше сказать, паузу между погружениями в пучину сна я внезапно понял, что глубокие басовые ноты, разбудившие меня, исходили не от Господина, а от Французского Графа. Тем временем почтенный джентльмен продолжал рассматривать манускрипт.

– Прошу прощения, что заставил вас ждать! – проговорил он. – Я просто хотел убедиться, все ли слова я смогу перевести на английский. Но теперь я готов начать. – И он прочитал мне следующую легенду:

«В некоем городе, находящемся в самом центре Африки, куда редко заглядывают путешественники, местные жители всегда покупали яйца – а яичный коктейль при таком климате составлял их насущную потребность – у Купца, каждую неделю приезжавшего и останавливавшегося у городских ворот. Всякий раз, когда Купец появлялся в городе, люди теснились вокруг него и наперебой раскупали яйца, так что самое плохонькое яйцо в его корзине по цене равнялось двум, а то и трем верблюдам. И с каждой неделей цена на яйца все росла и росла. Но жители продолжали пить яичный коктейль, удивляясь, куда же уходят все их деньги.

И вот однажды они собрались на совет. И поняли, какими ослами они были до сих пор.

И вот, когда Купец опять приехал в город, его встречал всего один Горожанин. Он крикнул Купцу: „Эй ты, крючконосый хитроглаз, тощая бородища, почем эти яйца?“

Купец отвечал: „Я могу продать их хоть все по десять тысяч пиастров за дюжину“.

Горожанин кашлянул и сказал: „Я предлагаю тебе по десять пиастров за дюжину, и ни монеты больше, о отродье бесчестных предков!“

Купец почесал бороду и отвечал: „Хм! Лучше я подожду, пока появятся твои приятели“. И он стал ждать. А Горожанин стоял возле него. И они все ждали и ждали…»

– На этом манускрипт обрывается, – пояснил Господин, бережно сворачивая его. – Но и того, что мы слышали, вполне достаточно, чтобы открыть нам глаза. Мы убедились, какими простаками мы были, покупая своих учеников точно так же, как жители того городка покупали яйца, – и разорительная система была тотчас отменена. О, если бы нам удалось отменить вместе с ней и многие другие обычаи, которые мы переняли у вас, вместо того чтобы обратиться к здравому смыслу! Увы, все было совсем не так. Но что действительно погубило мою страну и заставило меня покинуть родной дом – так это введение во всех сферах жизни и даже в армии Теории Политической Дихотомии!

– Надеюсь, я не слишком обременю вас, – спросил я, – если попрошу объяснить, что вы понимаете под Теорией Политической Дихотомии?

– Отнюдь! Вовсе не обремените, – любезно отвечал Господин. – Напротив, мне очень приятно беседовать со столь внимательным слушателем. У нас все началось с того злополучного отчета, который привез один весьма уважаемый государственный муж, проживший некоторое время в Англии и решивший познакомить нас с тамошними делами. У вас признано политической необходимостью (в чем он уверял нас, а мы ему поверили, хотя ни о чем подобном до сих пор не слышали), чтобы во всех сферах жизни существовали две партии. В политике же, по его словам, вы сочли нужным учредить две партии, которые называются «виги» и «тори».

– Это, вероятно, было довольно давно? – заметил я.

– Да, с тех пор прошло немало времени, – подтвердил мой собеседник. – Такова, по его словам, политическая система, сложившаяся на Британских островах. (Если я в чем-то ошибаюсь, поправьте меня. Видите ли, я говорю обо всем этом со слов нашего сановного путешественника.) Так вот, эти две партии, одержимые хронической ненавистью друг к другу, по очереди возглавляли правительство; и партия, оказавшаяся не у власти, получила название оппозиции. Верно?

– Да, именно так она и называется, – подтвердил я. – С тех пор, как у нас возникла парламентская система, всегда существовали две партии: одна – у руля власти, другая – в оппозиции.

– Так вот, задачей «рулевых» (если их можно так называть) было стараться сделать все, что в их силах, для процветания нации во всех сферах, будь то вопросы войны и мира, экономические договоры и прочее. Верно?

– Вне всякого сомнения, – отвечал я.

– А задачей оппозиционеров (так уверял нас путешественник, хотя мы поначалу относились к нему с недоверием) – мешать «рулевым» добиться успеха во всех этих областях?

– Критиковать их и указывать на их ошибки, – поправил я Господина. – Было бы весьма непатриотично мешать правительству в его усилиях во благо нации! Мы всегда считали патриотов величайшими из героев, а непатриотичность – худшим из всех зол на свете!

– Прошу прощения, – вежливо перебил меня почтенный джентльмен, доставая записную книжку. – Я сделал кое-какие выписки из писем, которыми мы обменивались с этим «путешественником», и, если позволите, мне хотелось бы освежить в памяти – хотя я совершенно согласен с вами… Вы говорите, худшее из зол – это… – И Господин запел опять:

Но худшее из зол людских —

Счета (о, Тоттлс знает их!).

Коль денег в банке ни гроша —

Понятно, что болит душа.

Жене опять мотать не лень,

А Тоттлсу впору помирать:

«Ты стоишь двадцать фунтов в день

Мне!» (Вот что он хотел сказать.)

«Зато гостиная – бог мой!

Я не мечтала о такой,

Но мама все твердит свое:

Не обойтись вам без нее!

А диадема – блеск! К тому ж

Купец сулил мне подождать,

Но счет прислал…» – «Цыц! – рявкнул муж. —

Дрянь!» (Вот что он хотел сказать.)

Не в силах вынести жена:

Упала в обморок она.

И теща, делом не шутя,

Спешит спасать свое дитя.

«Дай соль! О, ты убьешь ее!

Ах, Джеймс, не вздумай укорять:

Она – дитя!» А Тоттлс – свое:

«Дрянь!» (Вот что он хотел сказать.)

«Я был осел, осел точь-в-точь,

Что выбрал в жены вашу дочь!

Вы разорить нас помогли!

Вы нас до ручки довели!

И каждый новый ваш совет

Лишь мотовству служил опять…»

«Тогда зачем…» – «Цыц! – Тоттлс в ответ.

Цыц!» (Вот что он хотел сказать.)

Я опять встряхнулся и понял, что пел вовсе не Господин. Он по-прежнему листал свои записки.

– Ну вот, нашел. Мой друг писал мне, – заметил он, вдоволь нашуршавшись страницами. «Непатриотичность» – то самое слово, которое встречалось в моем письме, а «мешать» – в его ответном послании! Позвольте прочесть вам некоторые выдержки из его письма:

«Смею вас уверить, – пишет он, – что при всей кажущейся непатриотичности общепризнанной функцией оппозиции является всячески, всеми средствами, не нарушая при этом законов, мешать деятельности правительства. Этот процесс именуется Легитимной Обструкцией, и величайший триумф оппозиции в том и заключается, чтобы благодаря такой Обструкции все попытки правительства действовать во благо нации закончились полным провалом!»

– Ваш друг информировал вас не совсем точно, – отвечал я. – Оппозиция, безусловно, будет рада, если правительство потерпит неудачу, но вследствие своих собственных ошибок, а не в результате Обструкции!.

– Вы думаете? – деликатно отвечал джентльмен. – Позвольте в таком случае прочесть вам вырезку из газеты, которую мой друг прислал вместе с письмом. Это выдержка из отчета о публичной речи, произнесенной одним государственным мужем, входившим тогда в ряды оппозиции:

«На закрытии сессии парламента он заявил, что не видит причин быть недовольными исходом кампании. Над противником одержана полная победа по всем статьям. Однако не следует успокаиваться на достигнутом. Необходимо и дальше преследовать рассеянного и подавленного врага».

– Как вы думаете, какой период вашей национальной истории имел в виду оратор?

– Видите ли, число победоносных войн, которые мы вели в текущем столетии, – отвечал я с чисто британской гордостью, – настолько велико, что мне очень трудно, если не сказать – невозможно, вспомнить, в какой именно войне мы тогда участвовали. Однако по принципу наибольшей вероятности я рискнул бы сказать, что она велась в Индии. В тот период, о котором идет речь, там были успешно подавлены все мятежи и восстания. Это просто замечательная, поистине патриотическая речь! – не сдержавшись, воскликнул я.

– Вы думаете? – слегка ироничным тоном отвечал он. – Так вот, друг пишет, что «рассеянный и подавленный враг» – это просто-напросто государственные мужи, находившиеся в тот момент у руля власти; «преследование» – банальная Обструкция, а слова «над противником одержана полная победа» означают, что оппозиции удалось помешать правительству исполнить все те благие дела, которые поручила ему нация!

Я счел за благо промолчать.

– Поначалу такое разделение весьма огорчало нас, – продолжал он, деликатно сделав небольшую паузу, чтобы дать мне прийти в себя, – но когда мы только познакомились с этой идеей, уважение, которое мы питали к вашей стране, было столь велико, что мы решили применить ее во всех сферах жизни! Увы, это оказалось для нас «началом конца»… Моя страна никогда больше не сможет подняться на ноги! – Проговорив это, бедный джентльмен печально вздохнул.

– Давайте сменим тему, – предложил я. – Не расстраивайтесь, прошу вас!

– Нет-нет, ничего! – отвечал он, с видимым усилием взяв себя в руки. – Я хотел бы закончить свой рассказ! Следующим этапом (после лишения правительства практически всех рычагов власти и прекращения всякой законодательной деятельности, которая не заставила себя долго ждать) было введение так называемого прославленного британского принципа Дихотомии в сельском хозяйстве. Мы буквально заставляли преуспевающих фермеров разделять своих работников на две партии с тем, чтобы они могли бороться друг с другом. Они, как и наши политические партии, получили название «рулевых» и «оппозиции». В задачу «рулевых» входили пахота, сев и все прочее; и вечером им платили, исходя из объема выполненных работ. Задачей же «оппозиции» было всячески мешать им, и платили им смотря по тому, насколько успешно им удавалось помешать «рулевым». Фермеры обнаружили, что теперь им приходится платить своим рабочим вдвое меньше, и поначалу встретили это новшество с энтузиазмом, не обратив внимания, что объем работ сократился вчетверо.

– И что же было потом? – спросил я.

– Видите ли, потом они вообще перестали интересоваться этим. За очень короткое время дела практически остановились. Никаких работ в поле не велось. «Рулевым» не платили ни гроша, зато «оппозиция» получала все сполна. И пока фермеры окончательно не разорились, они так и не узнали, что плуты-рабочие просто договорились между собой, а полученные денежки делили пополам. О, это было забавное зрелище, смею вас уверить! Так, я нередко видел, как пахарь, запрягши в свой плуг пару коней, изо всех сил старается продвинуть его вперед, тогда как другой пахарь – уже из рядов оппозиции, – впрягши в тот же самый плуг, но с другой стороны, трех ослов, со всем усердием тянет его назад! А плуг ни на дюйм не подается ни в ту, ни в другую сторону!

– Ну, мы, к счастью, никогда не делали ничего подобного! – воскликнул я.

– Это потому, что вы не столь последовательны, как мы, – возразил Господин. – Иной раз – простите за резкость! – даже выгодно быть ослом. Не ищите в моих словах никаких личных выпадов. Сами знаете, все это было давным-давно!

– Неужели принцип Дихотомии не принес положительного результата ни в какой сфере? – спросил я.

– Ни в единой, – печально вздохнул Господин. – Особенно кратким оказался опыт его применения в коммерции. Владельцы магазинов отказывались следовать ему после того, как, разделив своих продавцов на две партии, они обнаружили, что пока одна половина выкладывает товары на прилавок и разворачивает их, другая половина опять упаковывает их и уносит на склад. Они заявили, что публике это не нравится!

– Ничего удивительного, – согласился я.

– Так вот, мы несколько лет проверяли действенность хваленого «Британского принципа». И в конце концов дело кончилось… – Тут его голос неожиданно дрогнул; бедный Господин перешел почти на шепот, а по его щекам покатились крупные слезы. – …Дело кончилось тем, что мы оказались втянутыми в войну. Состоялось грандиозное сражение, в котором наши войска имели большой численный перевес. Но кто бы мог ожидать, что сражаться будет всего половина воинов, тогда как другая начнет стрелять им в спину?! Дело кончилось сокрушительным поражением. Это привело к восстанию, и почти все члены правительства были убиты мятежниками. Даже я был обвинен в государственной измене – за слишком рьяную проповедь «Британского принципа»! Все мое имущество было конфисковано, а меня… меня… меня отправили в ссылку! «Сами видите, какие беспорядки у нас творятся! – сказали мне новые власти. – Может, вам лучше подобру-поздорову уехать куда-нибудь подальше?» Сердце у меня разрывалось, но мне все же пришлось покинуть родину!

В зале опять раздались меланхоличные звуки; они слились в грустную мелодию, а из мелодии возникла песня. Но на этот раз я уже не мог разобрать, кто поет: Господин, Французский Граф или кто-то еще.

«Слезами горю не помочь…

Не лучше ль вам убраться прочь?!

Мы с вашей дочкою вдвоем

Спасемся, с вами ж – пропадем…

Пора! Спасенья час настал:

Мне опыта не занимать.

Не суйтесь лучше к нам!» – вскричал

Тоттлс. (Вот что он хотел сказать.)

Мелодия постепенно смолкла. Господин заговорил своим обычным, знакомым голосом:

– Расскажите мне еще о чем-нибудь, – попросил он. – Прав ли я, полагая, что, хотя в ваших университетах студент может просидеть хоть тридцать или даже сорок лет, вы экзаменуете его по окончании третьего или четвертого года учебы?

– Да, так оно и есть, – подтвердил я.

– Получается, вы экзаменуете человека в самом начале его карьеры! – проговорил Господин, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. – И где же гарантия, что он уже обладает всеми необходимыми познаниями – заранее, как говорят у нас?

– Да нет никакой гарантии, – отвечал я, озадаченный ходом его рассуждений. – А как это делается у вас?

– Мы устраиваем ему экзамены по окончании тридцатилетнего или сорокалетнего срока, а не в начале его, – сдержанно отозвался джентльмен. – В среднем его познания составляют на одну пятую меньше, чем в начале – видите ли, процесс развития забывчивости протекает примерно с одинаковой скоростью, – и тот, кто забывает меньше, пользуется большим почетом и получает больше жалованья.

– Значит, вы даете ему деньги тогда, когда они ему уже почти не нужны? Получается, что большую часть жизни он живет неизвестно на что!

– Не совсем так. Он выдает торговцам расписки, и они, на свой страх и риск, снабжают его всем необходимым тридцать, сорок, а то и пятьдесят лет. Зато, когда он становится стипендиатом – а стипендиаты у нас получают в год столько же, сколько у вас за пятьдесят лет, – он легко может расплатиться по всем своим счетам, и даже с процентами.

– Но допустим, он не получит стипендии. Что тогда? Ведь такое иногда случается, не так ли?

– Иногда бывает, – подтвердил Господин, немного смутившись.

– И как же поступают торговцы?

– О, они учитывают буквально все! И если кто-нибудь из учащихся ведет себя дерзко или впадает в отупение, они просто отказываются отпускать ему в долг. О, вы и представить себе не можете, с каким энтузиазмом вечный студент принимается вспоминать давно забытые науки и языки, когда мясник отказывается снабжать его говядиной и бараниной!

– А кто у вас экзаменаторы?

– Молодые люди, только что поступившие в университет и преисполненные всяких знаний. Вам это может показаться странным, – продолжал он, – когда зеленые мальчишки экзаменуют почтенных пожилых людей. Я знавал одного студента, которому пришлось экзаменовать собственного деда. О, это, без сомнения, было настоящим мучением для них обоих! Пожилой джентльмен был сед как лунь…