Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Случай представился почти сразу же.

– Я порядком устал, – заявил Артур. – Думаю, дальше нам идти незачем. Я, пожалуй, лучше сверну вон там.

Я пошел было за ним, но затем, дойдя до развилки, сказал как можно более невинным тоном:

– Нет, на дорогу возвращаться не стоит. Там слишком душно и пыльно. А вот по этой тропинке, спускающейся к берегу, будет ближе и короче. А заодно и проветришься на морском ветерке.

– Да, пожалуй, – начал было Артур, но, когда мы подошли поближе и он заметил леди Мюриэл, он сразу же остановился. – Нет, это слишком большой крюк. Да холодно что-то… – Он стоял на развилке, не решаясь, по какой же дороге ему идти – меланхолический символ крайней бесцельности бытия!

Трудно сказать, сколь долго могла бы продолжаться эта умилительная сцена, если бы не вмешательство внешних сил. В этот момент Сильвия с решимостью, достойной самого Наполеона, взяла нить событий в свои руки.

– Ступай и приведи ее, видишь? – обратилась она к Бруно. – А я провожу его! – С этими словами она схватилась за трость, которую держал в руке Артур, и мягко, но настойчиво потянула его по тропинке.

Бедняга никак не мог понять, чья это воля, помимо его собственной, подействовала на его трость, и, как видно, подумал, что та приняла горизонтальное положение просто потому, что он как бы указывает ей.

– А вон там, у кустов, – случайно не ятрышник? – спросил он. – Так и быть, решено. Пойду наберу букетик…

Тем временем Бруно со всех ног побежал к леди Мюриэл и, прыгая и крича во все горло (благо его никто, кроме нас с Сильвией, не слышал), попытался – словно это была какая-нибудь непослушная овца – повернуть ее лицом к нам и заставить ее поднять глаза и поглядеть в нашу сторону.

Победа была за нами! Убедившись, что влюбленные, бредущие навстречу друг другу, непременно встретятся через минуту-другую, я повернулся и пошел прочь, надеясь, что Сильвия и Бруно последуют моему примеру. Я чувствовал, что сейчас Артуру и его доброму ангелу лишние зрители совершенно ни к чему.

– Интересно, какой была их встреча? – подумал я, шагая вдоль берега.

Глава четвертая

КОРОЛЬ-ПЕС

– Они поздоровались за руку, – заметил Бруно, бежавший рядом со мной, в ответ на мой безмолвный вопрос.

– Они оба очень рады! – добавила Сильвия, шагавшая с другой стороны.

– Нам надо спешить изо всех сил, – сказал я. – Если бы я только знал толком дорогу на ферму Хантера!

– Но они, наверное, знают дорогу, – предположила Сильвия.

– Да, они-то уж точно знают. Бруно, может, ты сбегаешь и спросишь?

Малыш бросился было к ним, но Сильвия с улыбкой остановила его.

– Подожди минутку, – проговорила она. – Видишь ли, сперва я должна помочь тебе стать видимым.

– Надеюсь, и слышимым тоже? – заметил я, когда она сняла ожерелье, красовавшееся у нее на шее, помахала им над головой, а затем прикоснулась к нему ресницами и губами.

– Да, разумеется, – отвечала Сильвия, – как-то раз я сделала его слышимым, а видимым сделать забыла! А он, ничего не подозревая, отправился покупать сладости в лавку! Продавец ужасно перепугался! Еще бы, ведь прямо из воздуха раздался голосок, просивший: «Свешайте мне, пожалуйста, две унции^[22] ячменных леденцов в сахаре!» – И в кассе невесть откуда появился шиллинг. «Я вас не вижу!» – воскликнул продавец. «А тебе и незачем меня видеть. Хватит с тебя и того, что ты видишь шиллинг!» Но продавец решительно заявил, что ни за что не продаст ячменных леденцов человеку, которого он не видит. И нам пришлось опять… Ну вот, Бруно, теперь все в порядке!

И малыш опять убежал. Пока мы ожидали его возвращения, Сильвия решила тоже сделаться видимой.

– Видите ли, если нам встретятся знакомые, будет довольно неловко, – пояснила она, – если Бруно они смогут увидеть, а меня – нет!

Через несколько минут Бруно вернулся; вид у него был очень расстроенный.

– С ним был его друзья, и он прогнали меня! – проговорил малыш. – Он спросили меня, кто я такие. Я отвечал: «Я – Бруно. А эти кто такие?» А он сказали: «Это – мой единокровный брат, а это – единокровная сестра. И никого больше нам не надо. Убирайся с глаз долой!» А я сказал: «Как же я могу убирать себя?» И добавил: «Если ты будете так шуметь, с вами никто не будет водиться! Это уфасно невежливо!» А он заявили: «Я тебе покажу, как со мной разговаривать!» И вытолкали меня на улицу! И захлопнули дверь!

– И ты так и не спросил, как пройти на ферму Хантера? – воскликнула Сильвия.

– Да там просто места не было для вопросов, – отвечал Бруно. – В комнате была просто ужасная теснота.

– Ну, три человека не могут заполнить комнату до отказа, – заметила Сильвия.

– А вот могут, еще как могут, – стоял на своем Бруно. – Но он занимал места больше всех. О, это был такой здоровенный толстяк, что его и с ног-то сбить невозможно!

На этот раз я решительно отказался верить Бруно:

– Ну, с ног сбить можно кого угодно, все равно, толстый он или тощий!

– А его сбить нельзя, и все тут, – возразил малыш. – Он просто-напросто поперек себя шире, и когда он лежит на боку, он даже выше, чем когда стоит. Потому-то его и нельзя сбить!

– А вот какой-то коттедж, – заметил я. – Пойду спрошу, не знают ли они дороги.

Впрочем, ходить было незачем: у дверей как раз стояла женщина с ребенком на руках, разговаривавшая с хорошо одетым мужчиной – фермером, догадался я, – собиравшимся в город.

– …когда на столе появляется выпивка, – говорил мужчина, – он просто теряет голову, этот твой Вилли. Так они сказали. Он буквально сходит с ума!

– Год назад я уже кричала им в лицо, что они врут! – упавшим голосом отозвалась женщина. – Но это, как видно, не помогло. Не помогло! – Тут она заметила нас и поспешно бросилась в дом, захлопнув за собой дверь.

– Не могли бы вы сказать мне, как пройти на ферму Хантера? – обратился я к мужчине, повернувшемуся к нам лицом.

– Я-то? Могу, сэр! – с улыбкой отвечал он. – Я и есть Джон Хантер, к услугам вашей милости. До фермы отсюда не больше полумили; как только дойдете до поворота, увидите дом – это она и есть. Моя добрая женушка как раз дома, если у вас дело к ней. А может, я тоже могу вам помочь?

– Благодарю, – отвечал я. – Я просто хотел договориться насчет молока. Наверное, мне лучше обратиться к вашей жене?

– Да-а, верно, – протянул он. – Она смыслит в этом лучше моего. Ну, прощайте, господин хороший. Всех благ вам и вашим дитятям! – добавил он.

– Почему он сказал «дитятям?» – удивленно заметил Бруно. – Правильнее сказать «вашему дитяте». Ведь Сильвия уже большая!

– Для него мы оба – дети, – отвечала девочка.

– А вот и нет! – стоял на своем Бруно. – Тогда он сказал бы «обоим милым малышам»!

– Как бы там ни было, он глядел на нас обоих, – возразила Сильвия.

– Но он наверняка заметил, что мы не одинаково милые! – настаивал Бруно. – По сравнению с тобой я просто урод! Правда, он не имел в виду Сильвию, господин сэр? – крикнул он мне на бегу.

Отвечать ему было незачем, поскольку буквально через миг он уже исчез за поворотом дороги. Подойдя поближе, мы заметили, что он, вскарабкавшись на ворота, с любопытством смотрит на поле, где мирно паслись конь, корова и козленок.

– Надо же, папа – Конь, мама – Корова, – пробормотал Бруно, – а их любимый малыш – Козленок! Право, это самая странная в мире семейка, которую мне доводилось видеть!

«В мире Бруно!» – вздохнул я. Да-да, у каждого ребенка, точно так же, как у взрослого, свой собственный мир. Может быть, в этом и кроется причина взаимного непонимания?

– Наверно, это и есть ферма Хантера! – сказала Сильвия, указывая на дом, стоявший на вершине холма, к которому вела проселочная дорога. – Никакой другой фермы поблизости не видно; значит, это и есть та самая, о которой вы говорили.

Да, я подумал об этом, когда Бруно взбирался на ворота, но никак не мог припомнить, чтобы я это говорил. Впрочем, как бы там ни было, Сильвия была права.

– Спускайся, Бруно, – проговорил я, – и открой нам ворота.

– Как здорово, что мы с вами, верно, господин сэр? – заметил Бруно, когда мы вышли в поле. Не будь нас, тот огромный пес вполне мог бы покусать вас! Не бойтесь! – прошептал он, взяв меня за руку, чтобы подбодрить. – Он не злой!

– Не злой… – как эхо повторила Сильвия, когда пес – огромный, величественного вида Ньюфаундленд – бросился к нам навстречу, закружился вокруг нас, учтиво приседая на задние лапы и приветствуя нас мягким веселым лаем. – Еще бы злой! Да он кроткий как ягненок! Ба, Бруно, узнаешь?! Да это же…

– Они самый! – воскликнул малыш и, бросившись к псу, обнял его за шею. – Ну, здравствуй, милый песик!

Мне показалось, что я любуюсь встречей двух беззаботных малышей.

– Но как же он здесь очутился? – удивился Бруно. – Спроси его, Сильвия. Я не умею…

И тут начался оживленный разговор на собачьем, который я, разумеется, не понял; я только догадался, что очаровательное создание, смущенно поглядывая на меня, шептало что-то на ухо Сильвии. Речь, как видно, шла обо мне. Сильвия, улыбаясь, отвечала ему.

– Он спрашивает, кто вы, – пояснила она. – А я ответила, что вы – наш друг. Он спросил: «Как его зовут?» Я сказала: «Господин сэр». А он в ответ: «Чушь!»

– А что означает чушь по-собачьи? – поинтересовался я.

– То же самое, что и по-английски, – отозвалась девочка. – Просто собака обычно произносит это полушепотом-полулаем. А ну, Нерон, скажи «чушь!»

И Нерон, радостно прыгая вокруг нас, веселым полушепотом-полулаем несколько раз повторил: «Чушь!» Да, я собственными ушами убедился, что Сильвия описала этот звук очень точно.

– А что же там, за этой длинной стеной? – спросил я.

– Фруктовый сад, – отвечала Сильвия, предварительно спросив Нерона. – Видите мальчика вон там, у дальнего угла забора? Вон он припустился наутек! Он, наверное, лазил в сад за яблоками!

Бруно бросился было за ним, но через несколько мгновений вернулся, поняв, что маленького воришку ему не догнать.

– Я не смог поймать его! – вздохнул малыш. – Просто я слишком поздно за ним погнался. У него все карманы набиты яблоками!

Король-Пес поглядел на Сильвию и что-то сказал по-собачьи.

– Конечно, можно! – отвечала девочка. – Как только нам это сразу не пришло в голову! Не огорчайся, Бруно, Нерон мигом догонит его! Но лучше я сперва сделаю его невидимым. – И она опять порывисто сняла свой Волшебный Медальон и принялась размахивать им над головой и спиной пса.

– Скорей, скорей! – нетерпеливо воскликнул Бруно. – Догоняй его, милый песик!

– Ах, Бруно! – укоризненно заметила девочка. – Зачем ты торопишь его! Я ведь еще не закончила хвостик!

А Нерон тем временем уже мчался по полю, словно борзая. Он и впрямь стал невидимкой, если не считать хвоста, стрелой летевшего по воздуху, словно метеор, и в считанные секунды настиг маленького воришку.

– Он схватил его за ногу! – испуганно воскликнула Сильвия, с напряженным вниманием наблюдавшая за погоней. – Ну вот, Бруно, теперь нам незачем спешить!

И мы не спеша направились через поле прямо к перепуганному мальчишке. Несмотря на все мои «феерические» приключения, мне никогда еще не приходилось видеть ничего более странного. Мальчишка отчаянно дергался и вырывался, и лишь его левая нога, казалось, намертво прилипла к земле. Ее вроде бы ничто не держало, но чуть позади нее в воздухе забавно помахивал неизвестно откуда взявшийся хвост – знак того, что Нерон воспринимал происходящее как увлекательную игру.

– Что с тобой? – строгим тоном спросил я.

– Наверно, свело судорогой ногу, – пробормотал воришка. – А мне давно пора идти спать! – И он громко заревел.

– А ну-ка, покажи! – решительным голосом проговорил Бруно, подходя к нему. – Откуда у тебя эти яблоки, а?

Мальчишка поглядел на меня, но, видно, посчитал, что на меня нечего обращать внимание. Затем он взглянул на Сильвию; с ней тоже можно было не церемониться. И тогда он расхрабрился: «Яблочки есть, да не про вашу честь!» – вызывающе отвечал он.

Сильвия удивилась и обратилась к невидимому Нерону:

– Прижми-ка самую капельку посильней! – прошептала она. Истошный вопль перепуганного воришки ясно показывал, что Нерон отлично понял ее.

– Что такое с тобой? – спросил я. – Может, ногу больно?

– И будет еще больней, – заметил Бруно, до тех пор, пока не отдашь яблоки!

Вор, по-видимому, понял, что деваться некуда, и начал грустно вытряхивать из карманов яблоки. Дети, стоя чуть поодаль, наблюдали за ним, а Бруно приплясывал, слыша вопли и всхлипывания беспомощного пленника Нерона.

– Ну вот, все, – проговорил он.

– Нет, не все! – воскликнул Бруно. – Вон еще три – в том кармане!

Сильвия опять сделала знак Нерону, и тотчас раздался новый вопль воришки, понявшего, что лгать бесполезно, – и три последних яблока упали в траву.

– А теперь отпусти его, пожалуйста, – попросила Сильвия Пса, и мальчишка поспешно зашагал прочь, то и дело оглядываясь и потирая ногу. Он, как видно, боялся, что «судорога» может повториться…

– Наверно, дерево перепутал! – засмеялась Сильвия. – А это вещь небезопасная! Деревья путать не надо!

– Да нет, деревья тут ни при чем! – крикнул Бруно. Сильвия только рукой махнула.

– Подождите минутку! – обратилась она ко мне. – Я должна вернуть Нерону прежний вид!

– Нет, не надо, подожди! – воскликнул Бруно. Он успел взобраться на спину Его Королевского Величества и теперь заплетал косички из монаршей шерсти. – Это ужасно весело – кататься на невидимке!

– Да, это впрямь выглядит забавно, – кивнула Сильвия, направляясь к дому, на пороге которого стояла жена фермера, донельзя удивленная странным шествием, представшим ее глазам.

– Наверно, с моими очками что-то стряслось! – пробормотала она, снимая ни в чем не повинные очки и начиная поспешно протирать их краешком передника.

Тем временем Сильвия наконец стащила Бруно с его странного «коня» и едва успела вернуть Его Величеству прежний вид, пока хозяйка протирала очки.

Теперь все было в порядке, но бедная женщина глядела на нас с явным недоверием.

– С моими глазами творится что-то неладное, – проговорила она, – тем не менее я очень рада вас видеть, дорогие мои. Можно вас поцеловать, а?

Бруно тотчас вышел вперед, но Сильвия уже подставила свое личико для поцелуя за них обоих, и мы вошли.

Глава пятая

МАТИЛЬДА ДЖЕЙН

– Иди ко мне, мой маленький джентльмен, – проговорила хозяйка, поднимая Бруно на руки, – ну, рассказывай все-все-все.

– Не могу, – отвечал Бруно. – Еще не время. К тому же я просто еще не знаю всего.

Добрая женщина удивилась и обратилась за помощью к Сильвии:

– Он любит кататься верхом, а?

– Пожалуй, да, – вежливо отвечала Сильвия. – Он только что ехал верхом на Нероне.

– На Нероне? Ах, на этом огромном псе? И что же, ты на улице всегда ездишь верхом на коне, малыш?

– Всегда! – решительным тоном заявил Бруно. – В доме ведь коней не найдешь, правда?

В этот момент вмешался я и заговорил с хозяйкой о цели нашего визита, чтобы хоть на несколько минут избавить ее от препирательств с Бруно.

– Готова поручиться, что милые детки не откажутся от кусочка кекса! – проговорила радушная фермерша, когда мы договорились с ней насчет молока. С этими словами она открыла буфет и достала из него большой кекс. – Смотрите, джентльмен, не оставляйте ни крошки, – добавила она, протягивая Бруно изрядный кусок. – Помнишь, что сказано в книжке со стихами о тех, кто оставляет куски?

– Нет, не помню, – отвечал Бруно. – И что же такое там сказано?

– А ну-ка, Бесси, скажи ему! – Мать с нежной любовью поглядела на маленькую розовую девочку, которая робко вошла в комнату и тотчас забралась к маме на колени. – Что говорится в твоей книжке о тех, кто не доедает свой кусок, а?

– «Из-за несъеденных тех крох, – едва слышным шепотом продекламировала Бесси, – Я голоден всю ночь И хнычу: Где же корка та, Что выбросил я прочь?!»

– Ну вот, а теперь повтори ты, малыш! «Из-за несъеденных…»

– …несъеденных… чего-то там такое… – с готовностью начал было Бруно, но затем наступила мертвая тишина. – Нет, дальше не помню!

– Ну хорошо; ты понял, о чем здесь говорится? Перескажи нам своими словами.

Бруно откусил еще кусочек кекса и задумался; увы, мораль вовсе не казалась ему такой же ясной, как хозяйке.

– О том, что надо всегда… – шепотом подсказала ему Сильвия.

– Надо всегда… – послушно повторил Бруно и затем, в порыве внезапного вдохновения, продолжал: – Всегда помнить, куда ее выбрасываешь!

– Кого это ее, малыш?

– Корку, разумеется! – отвечал Бруно. – Тогда можно будет сказать: «Я не забыл, где корка та (ну, и все такое прочее), Что я забросил прочь!»

Столь неожиданное толкование очень озадачило добрую женщину. Она сочла за благо вернуться к теме Бесси.

– Не хотите ли поглядеть куклы Бесси, мои милые? А ну-ка, Бесси, принеси юным джентльмену и леди Матильду Джейн!

Застенчивость Бесси как рукой сняло.

– Матильда Джейн только что проснулась, – доверительным тоном сообщила она Сильвии. – Ты не поможешь мне одеть ее? Вот только завязки на платье очень трудно завязывать!

– Я умею их завязывать, – послышался мягкий голосок Сильвии, и девочки, словно давние подружки, вышли из комнаты. Бруно даже не поглядел в их сторону и, словно истый джентльмен, подошел к окну. Девчонки, куклы… Фу, это не по его части!

Тем временем нежная мама Бесси принялась рассказывать мне (а какая мать не любит этого?) о всех мыслимых и немыслимых достоинствах дочки (а заодно и о дурных чертах) и о тех невообразимых безумствах, которые рано или поздно, несмотря на ее румяные щечки и хрупкую фигурку, рано или поздно уложат ее в могилу.

Когда поток самых нежных воспоминаний начал было иссякать, я спросил хозяйку о соседях, и в частности – о Вилли, о котором мы слышали еще там, у коттеджа.

– Да, это еще недавно был славный малый, – отвечала моя добродушная молочница, – но пьянство совсем сгубило его! Нет, я вовсе не говорю, что пиво надо запретить: для многих оно даже полезно! Но слишком много тех, кто слишком слаб и не способен устоять против соблазна. Ужасно жаль, что здесь рядом, на углу, построили «Золотого Льва!»

– «Золотого Льва»? – переспросил я.

– Это наша новая пивная, – пояснила хозяйка. – Она расположена как раз по пути, и рабочие с кирпичного завода, получив недельное жалованье, обязательно заглядывают в нее. Подумать страшно, сколько денег они пропили. А некоторые совсем спились.

– А ведь если бы у каждого был дома небольшой бочонок… – заметил я, просто чтобы заполнить паузу.

– Верно говорите! – воскликнула хозяйка. Это тоже показалось ей решением проблемы, над которой она давно размышляла. – О, вы себе представить не можете! Если бы у каждого мужика был дома небольшой бочонок, то, уверяю вас, вы никогда и нигде не увидели бы ни единого пьяницы!

Тут я рассказал ей давнюю историю одного простолюдина, который купил бочонок пива, устроил бар и поставил за стойку жену. Всякий раз, когда ему хотелось выпить пива, он честно платил за выпивку; жена никогда не наливала ему в долг, о, она оказалась поистине неумолимым барменом и никогда не позволяла ему перебрать лишку. И всякий раз, как ей приходилось пополнять бочонок, пополнялась и ее копилка. И вот к концу года он не только стал здоровым и жизнерадостным, пребывая в том добром расположении духа, которое позволяет безошибочно отличать трезвого от выпивохи, но и с удивлением обнаружил, что его копилка полным-полна денег. А все началось с его собственного первого пенни!

– О, если бы все поступали так же! – воскликнула добрая женщина, вытирая глаза, на которых от переизбытка чувств показались слезы. – Тогда выпивка не была бы ужасным проклятием для многих и многих…

– Она становится проклятием, – отвечал я, – когда ею злоупотребляют. Любой божий дар можно обратить во зло, если использовать его превратно. Однако нам пора домой. Не могли бы вы позвать девочек? Боюсь, Матильда Джейн уже устала от моей малышки. Думаю, на сегодня они уже наигрались.

– Подождите минутку, – отвечала хозяйка, поспешно направляясь к двери. – Может, молодой джентльмен видел, куда они пошли?

– В поле их точно нет, – последовал странный ответ Бруно, – потому что там пасутся одни поросята, а Сильвия – вовсе не поросенок. А теперь не мешайте мне: я рассказываю сказку вон той мухе, а она упорно не желает слушать!

– Ну, тогда я готова поручиться, что они пошли за яблоками! – проговорила фермерша.

И мы, оставив Бруно досказывать свою сказку, вышли в сад, где вскоре и увидели девочек, сидевших друг подле дружки. Сильвия держала в руках куклу, а маленькая Бесси заботливо прикрывала ей личико капустным листком, словно зонтиком.

Заметив нас, малышка Бесси отложила в сторону листок и бросилась нам навстречу. Сильвия осторожно двинулась за ней: ее драгоценная ноша требовала заботы и внимания.

– Я – Мама, а Сильвия – Старшая Няня, – пояснила Бесси. – Сильвия разучивает со мной премиленькую песенку, чтобы я могла петь ее Матильде Джейн!

– А можно и нам послушать, Сильвия? – спросил я, радуясь неожиданной возможности услышать, как она поет. Но Сильвия смутилась и стала отнекиваться:

– Нет, в другой раз! – заговорила она, поглядев на меня. – Бесси теперь тоже знает песенку, вот пусть она и споет!

– Вот и прекрасно! Пусть споет Бесси! – подхватила гордая мать. – У малышки такой прелестный госолок (сказала она, обращаясь ко мне); впрочем, не будем перехваливать ее!

Но Бесси ужасно нравилось, когда ее перехваливают. Она, то бишь Мама, уселась у наших ног, положила «дочку» себе на колени (дочка упорно не желала сидеть, сколько ее ни уговаривай) и, вся так и сияя от удовольствия, принялась баюкать и качать свое чадо, боясь разбудить его. Старшая Няня заботливо склонилась над ней; вся ее поза выражала почтительность. Обняв за плечи свою маленькую хозяйку, она, как хороший суфлер, была готова прийти ей на выручку и заполнить «малейшую щель в зияющих провалах памяти».

Для начала девочки пронзительно завизжали, изображая детский плач. Но буквально через минуту Бесси успокоилась и запела слабым, но ласковым голоском. Поначалу взгляд ее черных глаз был устремлен на мать, но затем она стала посматривать по сторонам и, кажется, совсем забыла о том, что ее единственным слушателем должна быть ее «дочка», так что Старшей Няне пришлось пару раз шепотом поправить Бесси, когда та капельку запиналась и забывала мотив.

Матильда Джейн, что ж ты опять

Не хочешь книжку полистать?

Ее забавней нет, ей-ей!

Ты что, слепа, Матильда Джейн?

Тебе я песенки пою

И расскажу про жизнь свою,

А ты, сжав губки поплотней,

Молчишь, как пень, Матильда Джейн!

Я говорю с тобой, мой свет,

А ты ни слова мне в ответ.

Напрасен пыл моих речей…

Ты что, глуха, Матильда Джейн?!

А впрочем, это чепуха,

Что ты слепа, что ты глуха:

Есть та, кому ты всех милей —

Знай, это – я, Матильда Джейн!

Три первых куплета она спела просто замечательно, а последний, как видно, взволновал малышку. Ее голосок звучал все громче и громче, личико так и пылало от волнения, а спев последние слова, она горячо прижала к сердечку невнимательную Матильду Джейн.

– Ну, поцелуй же ее! – подсказала Старшая Няня. И малышка тотчас принялась осыпать поцелуями глупенькое и безучастное лицо куклы.

– Какая милая песенка! – воскликнула фермерша. – А чьи это стихи, дорогая?

– Я… я не знаю… пойду присмотрю за Бруно, – пробормотала Сильвия, поспешно вставая. Странная девочка! Она явно избегала похвал и не хотела, чтобы на нее обращали внимание.

– Стихи придумала Сильвия, – сообщила Бесси, гордясь тем, что знает то, чего не знаем мы, – мелодию сочинил Бруно, а спела я! (Впрочем, о последнем мы и сами догадались.)

Мы последовали за Сильвией и вернулись в гостиную. Бруно стоял у окна, облокотившись о подоконник. Он, видимо, уже рассказал сказку непоседливой мухе и нашел себе другое занятие.

– Не меш-ш-шайте! – проговорил он, когда мы вошли. – Я считаю поросят в поле.

– И сколько же их там? – поинтересовался я.

– Около тысячи и еще четыре, – отвечал Бруно.

– Ты хочешь сказать «около тысячи», – поправила его Сильвия. – «Четыре» добавлять незачем: ты ведь не знаешь, сколько именно «около тысячи».

– А вот и нет, а вот и нет! – с торжеством воскликнул Бруно. – Насчет четырех я как раз уверен: ровно столько их роется под окнами! А вот насчет тысячи дело хуже…

– Но ведь некоторые уже ушли в свинарник, – заметила Сильвия, выглядывая из окна.

– Да, верно, – согласился Бруно, – но они шли так лениво и медленно, что я решил не считать их.

– Ну, дети, нам пора уходить, – проговорил я. – Попрощайтесь с Бесси. – Сильвия обняла маленькую «маму» и расцеловала ее, а Бруно не двинулся с места и застеснялся. («Я не целуюсь ни с кем, кроме Сильвии!» – пояснил он потом.) Фермерша проводила нас, и мы скоро зашагали обратно в Эльфстон.

– А это, надо полагать, та самая новая пивная, о которой говорила хозяйка, – заметил я, увидев длинное приземистое здание, над дверью которого красовалась вывеска «ЗОЛОТОЙ ЛЕВ».

– Да, она самая, – отозвалась Сильвия. – Интересно, ее Вилли здесь, а? Ну-ка, Бруно, сбегай погляди.

Я остановил малыша, чувствуя себя ответственным за него.

– В такие места детей посылать не принято.

Дело в том, что как раз в этот момент завсегдатаи пивной подняли шум; из раскрытых окон послышалось пение, крики и пьяный смех.

– Да они не увидят его, вы же знаете, – пояснила Сильвия. – Бруно, подожди минутку! – Она опять сняла медальон, который всегда носила на шее, зажала его в руке и принялась что-то нашептывать. Что именно – разобрать я не мог, но с нами тотчас совершилось таинственное превращение. Мои ноги перестали ощущать тяжесть тела, и у меня возникло странное, феерическое чувство, что я попросту парю в воздухе. Правда, я еще видел детей, но их фигурки стали неясными и расплывчатыми, а голоса звучали как-то неестественно, словно доносились откуда-то издалека, из другого времени. Теперь я не стал удерживать Бруно, и он отправился в пивную. Через несколько минут он вернулся.

– Нет, его пока что нет, – сообщил малыш. – Он разговаривает с кем-то на улице, рассказывая, как здорово он напился на прошлой неделе.

Пока мы разговаривали, из двери вразвалочку вышел один из посетителей. В одной руке он держал трубку, в другой – кружку с пивом, и направился прямо к нам, словно собираясь поглядеть, что делается на улице. Трое раскрасневшихся и полупьяных приятелей, каждый из которых держал в руке по кружке с пивом, наблюдали за ним, высунувшись из окна.

– Ну как, не видно его? – спросил один из них.

– Никак не пойму, – отвечал гуляка, пошатываясь и вплотную подходя к нам. Сильвия поспешно потянула меня в сторону.

– Спасибо, милая, – проговорил я. – Я и забыл, что он нас не видит. А что было бы, если бы я остался на месте, а?

– Сама не знаю, – честно призналась девочка. – С нами с Бруно ничего бы не случилось, но вы – совсем другое дело. – Она сказала это своим обычным голосом, но гуляка ничего не заметил, хотя она стояла буквально в полушаге от него и смотрела прямо ему в лицо.

– Идет! Идет! – крикнул Бруно, указывая на дорогу.

– Идет! Наконец-то! – как эхо, подхватил гуляка. Едва не задев Бруно по голове, он протянул руку и трубкой указал на приближающегося приятеля.

– А ну-ка, хором! – крикнул из окна один из краснолицых выпивох, и в ответ добрая – точнее, пьяно-недобрая – дюжина голосов подхватила нестройным хором буйный припев:

Мы ревем, как медведь,

     Мы – гуляки!

Мы ужасно любим петь,

Баловаться и шуметь;

     Мы – гуляки,

     Забияки!

Гуляка, пошатываясь, опять побрел в пивную, подтягивая залихватскую песню. И когда Вилли наконец подошел к дверям, на улице оставались только мы с детьми.

Глава шестая

ЖЕНА ВИЛЛИ

Он направился было к дверям, но дети опередили его. Сильвия взяла его за руку, а Бруно что было силы толкнул его в противоположную сторону и завопил: «Пшел прочь! Пади! Прочь отсюда!» (этому он, видимо, научился у извозчиков).

Вилли не обратил на них никакого внимания; он просто почувствовал странный толчок, и не более того. Однако он принял это за знак свыше и счел за благо пройти мимо.

– Нет, не пойду, и все, – пробурчал он. – Только не сегодня.

– Ну, кружечка пивка тебе не повредит! – заорали его друзья из окна. – И две не повредят! И дюжина тоже!

– Не-эт уж, – отвечал Вилли. – Я спешу, да и не хочу.

– Как? Ты – и вдруг не выпьешь, старина Вилли? – закричала вся пьяная компания. Но «старина Вилли» не пожелал вступать в спор и поспешно зашагал прочь. Дети следовали за ним, чтобы удержать, если он вдруг передумает.

Некоторое время он шел довольно быстрым шагом, засунув руки в карманы и насвистывая какую-то песенку. Его победа над собой была почти полной, но внимательный наблюдатель наверняка заметил бы, что его что-то мучило; допев один мотив, он поспешно принимался за другой, словно боясь тишины.

Нет, это был не старинный страх, вдруг овладевший им – страх, ставший его мрачным спутником каждую субботнюю ночь, когда он кое-как доползал до ворот сада и слышал крики и попреки жены, пробуждавшие в его усталой голове отзвук куда более грозного и неумолимого голоса – безразличия и безволия… О, это был совсем другой, новый страх: жизнь вдруг предстала ему в совершенно ином, ослепительном и непонятном, свете, и он никак не мог понять, как теперь пойдут их домашние дела, как к нему будут относиться жена и дочка… И эта неопределенность рождала в его душе пугающее чувство.

Наконец на его дрожащих губах умолк последний мотив, и Вилли, завернув за угол, увидел свой домик, у ворот которого, скрестив руки на груди, стояла его жена и понуро глядела на дорогу. На лице ее не выражалось ни искорки надежды – только мрачная тень каменного отчаяния…

– Привет, муженек! Как ты рано сегодня! – Эти слова, встретившие его, могли бы порадовать Вилли, если бы не горький тон, которым они были сказаны. – Ну, с чем вернулся домой из веселой компании? Наверняка с пустыми карманами, верно? Или пришел поглядеть, как умирает твоя дочка? Малышка просит есть, а у меня просто нечего дать ей! А тебе хоть бы что! – Жена распахнула калитку и впустила его, не спуская с муженька сердитого взгляда.

Муж ничего не ответил. Медленно, опустив глаза, он прошел в дом, а жена последовала за ним, не проронив ни слова. Но как только он уселся на стул, скрестил руки на груди и опустил голову, она продолжала свои упреки.

Мы подумали, что не будет ничего дурного, если мы войдем следом за ними: в другой раз нас мигом выставили бы, но на этот раз мы как-никак оставались невидимками и могли, словно бесплотные духи, свободно входить куда угодно.

Ребенок в колыбельке проснулся и громко заплакал, что растрогало моих маленьких друзей: Бруно бросился качать колыбель, а Сильвия бережно поправила подушки под головкой девочки. Но мать не обратила на плач никакого внимания, даже не вздохнула с облегчением, когда Сильвия мигом успокоила малышку. Она по-прежнему глядела на мужа; ее губы заметно дрожали (я думаю, муж догадывался, что она не в своем уме), а она все напрасно пыталась говорить с ним тем самым тоном попреков и обид, который был так хорошо знаком ему…