Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

– А может, их сначала прочесть, а? – предложила Госпожа.

– Незачем, незачем! – с заметным волнением в один голос воскликнули Вице-Правитель и Канцлер.

– Разумеется, незачем, – мягко решил Правитель. – Мы с твоим мужем уже просмотрели их. Здесь сказано, что ему предоставляются все полномочия Правителя и он вправе распоряжаться всей суммой годовых налогов и сборов, поступающих в канцелярию, вплоть до моего возвращения, а если я не вернусь, то до дня совершеннолетия Бруно, и что он обязуется вернуть мне или передать Бруно всю полноту власти Правителя, возвратить неистраченные средства и все, что хранится в казне, которая также поступает под его охрану.

Все это время Вице-Правитель был занят тем, что с помощью Канцлера перекладывал бумаги с места на место и указывал Правителю места, где необходимо поставить подпись. Затем он расписался сам, а следом за ним поставили свои подписи Госпожа и Канцлер, выполнявшие роль свидетелей.

– Короткое прощание – самое лучшее, – заявил Правитель. – Ну вот, все готово к моему отъезду. Дети ждут внизу, чтобы попрощаться… – Он расцеловался с Госпожой, обменялся рукопожатиями с братом и Канцлером и вышел из комнаты.

Трое присутствующих молча ждали, пока не раздался стук колес, возвещающий, что Правитель уже не может их слышать. И тогда, к моему удивлению, они разразились восклицаниями и неудержимым хохотом.

– Как ловко все разыграно, а! – воскликнул Канцлер.

Они с Вице-Правителем подали друг другу руки и вприпрыжку припустились по комнате. Госпожа была слишком солидной, чтобы прыгать с ними, но и она заржала, как застоявшаяся лошадь, победоносно помахивая платочком: даже до ее весьма ограниченного рассудка дошло, что они очень ловко состряпали какое-то дельце, и ей ужасно хотелось узнать – какое именно.

– Ты говорил, я все узнаю сразу же, как только он уедет, – заметила она, когда они немного пришли в себя.

– Верно, ты все узнаешь, Тэбби! – довольно отозвался ее муж, снимая промокашку и показывая ей два пергамента, лежавших один подле другого. – Вот это – тот, который он прочитал, но не подписал, а этот он подписал, но так и не прочел! Видишь ли, он был весь закрыт промокашками, за исключением места для подписей…

– Да, да! – сердито прервала его Госпожа, начавшая было сравнивать два пергамента. – «Кроме того, он обладает всеми полномочиями Правителя в отсутствие последнего». А в другом стояли слова «полный повелитель с правом казнить и миловать, имеющий титул Императора, если его изберут канцелярия и народ». Что такое? Выходит, ты теперь Император, дорогой мой?

– Нет еще, дорогая, – отвечал Вице-Правитель. – Оглашать этот пергамент пока что незачем. Всему свое время.

Госпожа кивнула и принялась читать дальше:

– Кроме того, будем милосердными к бедным. А здесь эти слова пропущены!

– Разумеется! – проговорил ее муж. – Мы не собираемся обращать внимание на такие пустяки!

– Хорошо, – отвечала Госпожа, сделав ударение на этом слове, и продолжала читать. – «Кроме того, содержимое казны останется в неприкосновенности». Ба, а здесь сказано по-другому: «Казна предоставляется в полное распоряжение Вице-Правителя»! Ах, Сибби, какой ловкий трюк! И все драгоценности, подумать только! А можно я пойду и надену их прямо сейчас?

– Лучше немного позже, любовь моя, – с досадой возразил ее муж. – Видишь ли, общественное мнение еще не вполне подготовлено к этому. Лучше действовать другим путем. Разумеется, в свое время у нас будет и карета, запряженная четверкой. А как только мы победим на выборах, я приму титул Императора. Но толпа не поймет нас, если мы завладеем сокровищами казны, пока Правитель жив. Поэтому нам необходимо распространить сообщение о его смерти. Небольшой заговор…

– Заговор! – воскликнула довольная Госпожа, всплеснув руками. – Боже, мне ужасно нравится мысль о заговоре! Это так забавно!

Вице-Правитель и Канцлер переглянулись.

– Но пусть этот заговор останется в глубине наших сердец! – прошептал мудрый Канцлер. – Он ведь никому не причинит вреда!

– И когда же состоится этот заговор?…

– Тсс! – внезапно прервал ее муж.

Дверь распахнулась, и в комнату вошли Сильвия и Бруно, нежно взявшись за руки. Бруно инстинктивно съежился и спрятался за плечом сестры, которая держалась бодро и спокойно, хотя по ее щечкам катились слезы.

– Нечего тут плакать! – резко, без всякого сочувствия к детям, бросил Вице-Правитель. – Ну, успокой их хоть немного! – обратился он к Госпоже.

– Может быть, кекс? – пробормотала себе под нос Госпожа. Пройдя в другой конец комнаты, она открыла сервант и вернулась, держа в руках два куска сливового кекса. – Вот, кушайте и не плачьте! – почти приказала она детям; и бедные малыши уселись рядом, но им тяжко было и думать о еде.

В следующее мгновение дверь опять открылась или, лучше сказать, распахнулась, и в комнату стремглав вбежал Уггуг, крича «опять пришел этот старый Нищий!»

– Ну, мы не намерены кормить его… – начал было Вице-Правитель, но Канцлер прервал его:

– Не беспокойтесь, – сказал он, понизив голос. – Слугам отданы распоряжения на сей счет.

– Да он уже внизу, – отозвался Уггуг, подбежав к окну и выглядывая во двор.

– Где он, дитя мое? – проговорила его нежная мамаша, обняв за шею свое маленькое чудовище.

Мы все (не считая Сильвии и Бруно, не обращавших никакого внимания на происходящее) подошли вслед за ней к окну. Старый Нищий глядел на нас голодными глазами.

– Ну хоть корочку хлеба Ваше Высочество! – умолял он. Это был благообразный старик, но вид у него был болезненный и оборванный. – Корочку хлеба, только и всего! – повторял он. – Корочку и глоток воды!

– Вот тебе вода, пей сколько влезет! – крикнул Уггуг, выливая ему на голову кувшин воды.

– Правильно, мальчик мой! – воскликнул Вице-Правитель. – Так и надо поступать с таким сбродом!

– Просто умница! – воскликнула Вице-Правительница. – Как он добр, верно?

– А ну-ка, палкой его! – завопил Вице-Правитель.

Нищий тем временем стряхнул воду со своего рваного плаща и опять поднял глаза.

– Принесите горячую кочергу! – крикнула Вице-Правительница.

Горячей кочерги, видимо, под рукой не оказалось, но палки градом полетели в нищего. Старого бродягу со всех сторон окружили злобные лица слуг, так что ему пришлось попятиться.

– Незачем ломать мои старые кости, – пробурчал он. – Я и так ухожу. Дайте же хоть корочку!

– Бедный старик! – раздался рядом чей-то слабый голосок. Бруно пробрался к окну и хотел было бросить старику свой кусок кекса, но Сильвия удержала его.

– Пусть он хотя бы съест мой кусок! – кричал Бруно, отчаянно вырываясь из ее рук.

– Хорошо, мой милый, – мягко отвечала Сильвия. – Но зачем же бросать его? Разве ты не видишь: старик уже ушел. Давай лучше нагоним его. – И она потащила за собой брата из комнаты, не обращая ни малейшего внимания на компанию, которая с любопытством следила за Нищим.

Затем участники заговора расселись по своим местам и продолжили беседу на более низких тонах, чтобы их ненароком не услышал Уггуг, по-прежнему стоявший у окна.

– Кстати, а как насчет передачи власти Бруно? – спросила Госпожа. – Как у вас сказано об этом в новом Договоре?

Канцлер откашлялся.

– Точно так же, слово в слово, – проговорил он. – За исключением одного, Госпожа. Видите ли, вместо «Бруно» я взял на себя смелость вставить имя… – тут он резко понизил голос, перейдя на шепот, – имя Уггуга!

– Неужели Уггуга?! – воскликнул я в порыве негодования. Я не мог больше сдерживать свои чувства. Подумать только, какой громадной силой обладает одно-единственное слово! Не успел еще мой вопль умолкнуть, как внезапная вспышка изменила все вокруг меня, и я опять обнаружил себя на прежнем месте, в углу купе, напротив молодой особы, которая наконец подняла вуаль и теперь с удивлением глядела на меня.

Глава пятая

ДВОРЕЦ НИЩЕГО

Вероятно, просыпаясь, я сказал нечто странное: в ушах моих все еще звучали отголоски того ужасного вопля, хотя, впрочем, моя спутница, видимо, не обратила на это особого внимания. Итак, что бы такое мне придумать в свое оправдание?

– Надеюсь, я не напугал вас? – произнес я наконец. – Простите, я и сам не помню, что говорил. Наверное, я задремал.

– Вы сказали: «Неужели Уггуга?!» – отвечала молодая особа; ее губки вздрагивали, она пыталась улыбнуться, несмотря на все усилия казаться бодрой. – Правда, вы не сказали это, а – прокричали!

– Раскаиваюсь и прошу прощения! – вот все, что я смог ответить, чувствуя полную беспомощность. «Э, да у нее глаза Сильвии! – подумал я, не вполне уверенный в том, окончательно ли я проснулся. – И этот взгляд, сияющий чистотой и невинностью, – тоже совсем как у Сильвии. Правда, ротик у Сильвии совсем другой, не столь решительно очерченный, и в ее устремленном вдаль взгляде не сквозит печальная задумчивость, присущая тем, кому пришлось пережить скорбь…» – Тут причудливые фантазии едва не заставили меня пропустить слова дамы.

– Если вы читали «Кошмарный шиллинг», – продолжала она, – или что-нибудь о привидениях, или динамите, или на худой конец о полуночных убийцах, тогда вас можно понять, но все эти ужасы не стоят и шиллинга, пока не превращаются в настоящий ночной кошмар. Но ведь у вас всего лишь медицинский справочник, не так ли? – сказала дама, переводя глаза на книгу, за которой я задремал.

Ее дружелюбный, откровенный тон в первую минуту буквально обезоружил меня; в нем не было ни малейшего следа развязной самоуверенности, порой присущей детям, – а она казалась ребенком: ей, насколько я могу судить, было чуть больше двадцати; наоборот, она так и излучала невинную открытость почти ангельского существа, которому еще внове земные, обыденные – или, если угодно, варварские – стороны жизни общества. Примерно так же, подумалось мне, будет говорить и Сильвия лет этак через десять.

– Вы не упомянули о призраках, – продолжал я, чтобы поддержать разговор, – а они ведь бывают поистине ужасными.

– Да, пожалуй, – отвечала дама. – Банальные призраки на железных дорогах – я имею в виду призраков со страниц вагонного чтива – существа поистине жалкие. Мне даже хочется вместе с Александром Селькирком сказать: «Их миролюбие просто убивает меня!» Им никогда не стать ночными Убийцами. Они просто не могут «барахтаться в крови», чтобы спасти свою шкуру!

«Барахтаться в крови…» – повторил я эту весьма смелую фразу соседки. А разве можно барахтаться в какой-нибудь жидкости?

– Думаю, нет, – отвечала дама, словно она думала о том же, но много-много лет назад. – Для этого нужно что-нибудь густое. Ну, например, можно барахтаться в хлебном соусе. К тому же белое очень уместно для призрака, который собирается барахтаться в чем-нибудь!

– И что же, в этой книге вам встретились по-настоящему страшные призраки? – продолжал я.

– А как вы догадались? – отвечала она с бесхитростной открытостью и подала мне свою книжку. Я жадно раскрыл ее, ощущая приятную дрожь (какую вызывает, например, хорошая история о призраках) из-за тех «неслучайных» совпадений, которые столь неожиданно заставили меня погрузиться в круг ее интересов.

Увы. Книга, которую она читала, оказалась «Домашней кулинарией», раскрытой на статье «Хлебный соус».

Когда я возвращал ей книгу, выглядел я, вероятно, бледным как полотно, так что дама при виде моего замешательства даже рассмеялась:

– О, это куда более захватывающее чтение, чем современные бредни о призраках, уверяю вас! В прошлом месяце мне встретился призрак – я не имею в виду настоящих, сверхъестественных призраков – в одном журнале. О, он был совершенно лишен аромата и не смог бы и мышь испугать! Короче, он был из тех призраков, которым никто и стула не предложил бы!

«Три раза по двадцать и еще десять лет, плешь и очки тоже, в конце концов, имеют свои преимущества! – мысленно сказал я себе. – Вместо беззаботной юности и девичества, издающих время от времени какие-то односложные вопли, перед нами старик и ребенок, легко и просто находящие общий язык, словно они уже давным-давно знакомы!»

– Так вы полагаете, – продолжал я рассуждать вслух, – что нам иной раз стоит предложить призракам сесть? У Шекспира, например – а у него призраков сколько угодно, – можно найти такие ремарки для актеров: «Подает Призраку стул».

Дама на какой-то миг почувствовала замешательство, а затем захлопала в ладоши.

– Да, да, верно! – воскликнула она. – Гамлет у него говорит: «Сядь, отдохни, мятежный дух!»

– А как по-вашему: что означает «легкий стульчик», а?

– Ну, я думаю, нечто вроде американского кресла-качалки…

– Платформа Фэйфилд, Госпожа, пересадка на Эльфстон! – объявил проводник, открывая дверь купе, и через несколько мгновений мы со всем скарбом очутились на платформе.

Удобства для пассажиров, ожидающих поезда, были здесь, мягко говоря, не на высоте: всего одна деревянная скамейка, рассчитанная на трех человек, да и та была уже частично занята весьма древним старцем в продымленном плаще, который сидел, ссутулив плечи, опустив голову и положив руки на набалдашник своей палки, так что они служили как бы подушкой для морщинистого лица, выражавшего терпение и усталость.

– Пошел, пошел отсюда! – грубо окликнул старика станционный смотритель. – Убирайся лучше подобру-поздорову! Сюда пожалуйте, Госпожа! – продолжал он совершенно другим тоном. – Не угодно ли вам присесть, леди. Поезд будет через несколько минут. – Отвратительное заискивание и лакейство его, без сомнения, объяснялось адресом, указанным на одном из тюков багажа, где их владелица именовалась «леди Мюриэл Орм, направляется в Эльфстон через Фэйфилд».

Пока я наблюдал за тем, как старик медленно поднялся на ноги и сделал несколько шагов к краю платформы, у меня в голове сами собой сложились строки:

Монах с дрожащими руками

     Поднялся с ложа своего;

Века усыпали снегами

     Власы и бороду его.

Но леди почти не обратила внимания на этот эпизод. Искоса взглянув на «изгнанника», который едва держался на ногах, опираясь о палку, она повернулась ко мне.

– Знаете, это вовсе не американское кресло-качалка! Я бы тоже хотела, – проговорила она, освобождая мне место рядом, – сказать словами Гамлета: «Сядь, отдохни…» – И весело расхохоталась.

«…Мятежный дух», – продолжил я гамлетовскую фразу. – Да, это точное описание пассажиров железных дорог! А вот и замечательный пример, – продолжал я, когда крошечный местный поезд остановился у платформы и носильщики, бросившись к дверям купе, распахнули их. Один из них помог бедному старцу подняться в купе третьего класса, а другой почтительно проводил нас с дамой в вагон первого класса.

Дама пошла было за ним, но затем обернулась и поглядела на недавнего соседа.

– Бедный старец! – вздохнула она. – Какой у него слабый и болезненный вид! Ужасно стыдно, что его так грубо выпроводили. Мне очень жаль… – Вокруг быстро темнело, и эти слова были обращены не столько ко мне, сколько представляли собой размышления вслух. Я отошел на несколько шагов и остановился, поджидая ее, чтобы проводить до купе, где мы и продолжили разговор.

– Шекспир наверняка, хотя бы во сне, путешествовал по железной дороге: «мятежный дух» – фраза просто гениальная.

– «Мятежный», без сомнения, относится к разного рода книжкам, которые читаются исключительно в вагоне поезда. Даже если бы Пар не сделал ничего иного, он, по крайней мере, привнес в английскую литературу совершенно новый жанр!

– Вне всякого сомнения, – отозвался я. – Истинный источник всех наших медицинских справочников и книг по кулинарии…

– О, нет, нет! – прервала она меня. – Я не имела в виду нашу Литературу. Мы ведь люди совершенно ненормальные… Но книжки – это ужасное чтиво, где на пятнадцатой странице появляется Убийца, а на сороковой играется счастливая свадьба, – неужели все это тоже объясняется действием Пара?

– А вот когда мы будем ездить на электропоездах – позволю себе развить вашу теорию, – мы перейдем с книжек на листовки, и убийство и свадьба у нас будут мирно соседствовать на одной и той же странице.

– Да, прогресс, достойный Дарвина! – с пафосом воскликнула дама. – Правда, вы поворачиваете эту теорию в обратном направлении. Вместо того чтобы развить мышь в слона, вы превращаете слона в мышь!

Здесь поезд очутился в туннеле, и я, откинувшись на спинку, на мгновение закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти отдельные моменты сна. «Мне показалось, это…» – сонным голосом пробормотал я; но тут фраза начала развиваться сама, по принципу «ты думаешь, что видишь – он думает, что видит», и неожиданно превратилась в странную песенку:

Ему подумалось: пред ним

     Дудит на флейте Слон,

А пригляделся – и письмо

     Жены увидел он.

«Впервой я понял, – он сказал:

     Суров судьбы закон!»

И что за сумасбродное создание распевало эти сумасбродные слова! Судя по виду, это был Садовник, судя по тому, как он размахивал граблями – безумный, судя по тому, что он то и дело пускался отплясывать удалую жигу, – более чем безумный, а если судить по воплям, которыми он сопровождал пение последней строки строфы, – самый безумный на свете.

Эти слова скорее относились к нему самому как обладателю слоновьей ноги; но во всем остальном он был, что называется, мешок с костями, и даже пучки сена, торчавшие из него во все стороны, свидетельствовали, что он когда-то был набит сеном, но теперь почти все сено повылезло.

Сильвия и Бруно терпеливо дожидались, когда он закончит первую песенку. Наконец Сильвия вышла чуть вперед (Бруно застеснялся и отвернулся) и представилась, проговорив:

– Здравствуйте! Меня зовут Сильвия!

– А что это там за существо? – спросил Садовник.

– Какое существо? – удивилась Сильвия, оглянувшись. – А, это Бруно. Он мой брат.

– А вчера он тоже был твоим братом? – озабоченно спросил Садовник.

– Разумеется, был! – воскликнул Бруно, который потихоньку приближался к ним. Ему вовсе не улыбалась перспектива не принимать участия в разговоре.

– Ах вот как! – со вздохом проговорил Садовник. – Подумать только, как все меняется. Куда ни погляди, все стало другим. Но я помню свои обязанности! Я каждое утро встаю в пять…

– О-о-о! – протянул Бруно. – А меня не заставишь подняться в такую рань. Это так же ужасно, как быть червяком! – добавил он вполголоса.

– Стыдно так долго лениться по утрам, Бруно! – возразила Сильвия. – Не забывай, ранняя пташка клюет червячков!

– Ну и пусть, на здоровье! – позевывая, отвечал Бруно. – Мне эти червяки вовсе не нравятся. Поэтому-то я и валяюсь в постели до тех пор, пока ранняя пташка не склюет их всех!

– Удивляюсь, с каким лицом вы говорите мне всю эту чепуху! – крикнул Садовник.

На что Бруно резонно ответил:

– Лицо тут ни при чем: это все рот.

Сильвия решила переменить тему.

– Это вы ухаживаете за этими цветами? – мягко спросила она. – Какой замечательный у вас сад! Знаете, я хотела бы остаться здесь жить.

– Зимой по ночам… – начал было Садовник.

– Я чуть было не забыла, зачем мы сюда пришли! – прервала его Сильвия. – Не будете ли столь любезны позволить нам пройти? Сюда только что пошел старый Нищий; видите ли, он был голоден, и Бруно хотел дать ему кусок кекса!

– Только этого это местечко и стоит! – пробормотал Садовник, доставая из кармана ключ и стараясь отпереть калитку в ограде сада.

– А сколько оно стоит? – невинным тоном полюбопытствовал Бруно.

Но Садовник только нахмурился.

– Это секрет! – пробурчал он. – Давайте, только скорее возвращайтесь! – крикнул он детям, когда те выбежали на дорогу. Я едва успел последовать за ними, прежде чем он запер калитку.

Мы побежали по дороге и вскоре увидели старика Нищего, который брел примерно в четверти мили впереди нас, и дети припустились бегом, чтобы нагнать его. Они бежали очень легко, едва касаясь земли, и я сам не мог понять, почему я не отставал от них. Но теперь эта загадка не слишком беспокоила меня: меня занимали совсем другие вещи.

Вероятно, старый Нищий был совсем глухим, поскольку он не обращал никакого внимания на громкие крики Бруно и продолжал устало брести по дороге, не останавливаясь, пока малыш не нагнал его и не вручил пресловутый кусок кекса. Бедный мальчик едва переводил дух и смог проговорить одно-единственное слово «кекс!» – правда, не столь решительно, как совсем недавно произнесла его Ее Превосходительство, а с милой детской застенчивостью, глядя на старика глазами «существа, которое любит всех – больших и маленьких».

Старик мигом схватил кекс и с жадностью, напоминающей голодных зверей, проглотил его. Даже не поблагодарив своего маленького благодетеля, он повторял только: «Давай еще!», жадно глядя на перепуганного малыша.

– Больше нет! – со слезами на глазах проговорила Сильвия. – Свой я съела. Нам очень стыдно, что мы тогда отпустили вас. Простите нас, пожалуйста…

Я забыл конец этой фразы, потому что рассудок, к величайшему моему удивлению, вернул меня к леди Мюриэл Орм, которая и проговорила эти самые слова Сильвии – да-да, да еще и нежным голоском Сильвии, поглядывая на меня ее умоляющими глазками!

– Пошли со мной! – услышал я мгновение спустя; старик помахал рукой с величавой грацией, которая плохо вязалась с его дырявым нарядом, из-за куста, росшего на обочине дороги.

Тот начал быстро уходить в землю. В другой раз я просто не поверил бы собственным глазам или хоть немного удивился бы, но теперь, в этой странной ситуации, мой разум был полностью поглощен ожиданием того, что произойдет в следующую минуту.

Когда куст опустился совсем низко, я увидел мраморные ступени, уходившие вниз, в темноту. Старик шагал впереди, а мы с любопытством следовали за ним.

Поначалу на лестнице было так темно, что я едва угадывал очертания фигурок детей, которые, взявшись за руки, спускались вслед за провожатым. Но с каждой минутой становилось все светлее от странного серебристого света, разлитого в воздухе, хотя никаких ламп не было, и когда мы наконец вошли в какую-то комнату, в ней было светло почти как днем.

В комнате было восемь углов, в каждом из которых красовалось по роскошной колонне, украшенной шелковыми драпировками. Стена между колоннами была закрыта – на высоте примерно шесть или семь футов – вьющимися растениями, с которых свешивались грозди каких-то спелых плодов и благоухающие цветы, за которыми почти не было видно листьев. Где-нибудь в другом месте я бы удивился, увидев на одной ветке и плоды, и цветы; но здесь меня поразило лишь то, что ничего подобного я никогда прежде не видел. Над этими растениями в каждой стене было устроено полукруглое окно с цветными стеклами, а поверх всего этого великолепия виднелся сводчатый потолок, на котором тут и там поблескивали драгоценные камни.

Не находя слов от удивления, я обернулся, пытаясь понять, как же мы, ради всего святого, вошли сюда: в комнате не было ни одной двери и все стены были густо увиты вьющимися растениями.

– Здесь нам нечего опасаться, мои милые! – сказал старик, положив руку на плечо Сильвии и наклоняясь, чтобы поцеловать ее. Девочка отпрянула, едва переводя дух, но в следующий миг с криком: «Это же папа!» – бросилась обнимать его.

«Папа! Папочка!» – повторил Бруно; и когда счастливые дети вдоволь нацеловались с отцом, я протер глаза, словно спрашивая: «Куда же подевались лохмотья?» – потому что на старике были теперь королевские одежды, так и сверкавшие драгоценными камнями и золотым шитьем, а на голове его сияла золотая корона.

Глава шестая

ВОЛШЕБНЫЙ МЕДАЛЬОН

– Где это мы, папа? – прошептала Сильвия, крепко обнимая старика за шею и нежно прижавшись к нему своей розовой щечкой.

– В Эльфландии, радость моя. Это одна из провинций Сказколандии.

– А я думала, что Эльфландия ужасно далеко от Чужестрании… А оказалось – совсем рядом!

– Ты шла по Королевской дороге, радость моя. По ней могут ходить только особы королевской крови. И в тебе тоже течет королевская кровь, поскольку я примерно месяц назад стал Королем Эльфландии. Они направили ко мне двух послов, чтобы выяснить, дошло ли до меня их предложение стать их новым королем. Один из этих послов был Принц; он может двигаться по Королевской дороге, оставаясь невидимым для всех, кроме меня. Другим был Барон; ему пришлось ехать по обычной дороге, и боюсь, что он все еще не прибыл во дворец.

– Выходит, мы ушли очень далеко? – удивленно спросила Сильвия.

– Пожалуй, тысячу миль, моя хорошая, с тех пор как Садовник отпер вам дверь.

– Тысячу миль! – воскликнул Бруно. – А можно я съем одну?

– Съешь милю, мой маленький плутишка?

– Да нет же, – возразил Бруно. – Я имел в виду одну из этих ягод, ну или фруктов.

– Конечно, мальчик мой, – отвечал отец, – и тогда ты узнаешь, что такое Наслаждение: то самое наслаждение, которого мы так безумно ищем и которому так беззаботно предаемся!

Бруно мигом подбежал к стене и сорвал какой-то плод, отдаленно напоминающий банан, но по цвету похожий на клубнику.

Мальчик начал жадно есть его; глаза его выражали все большее удивление, а когда он наконец доел странный плод, он стал задумчив и бледен.

– Знаешь, Сильвия, он совершенно безвкусный! – воскликнул Бруно. – Мой язык так ничего и не почувствовал. Это нечто вроде – как бы это сказать?..

– Он словно из плиса, – подсказала Сильвия. – И что же, папа, они здесь все такие?

– Они кажутся такими вам, потому что вы чужие в Эльфландии – пока еще. А на мой вкус они очень хорошие.

Бруно с растерянным видом поглядел по сторонам.

– Попробую-ка я еще какой-нибудь плод! – сказал он, спрыгнув с колен Короля. – Э, да здесь есть и полосатые, словно радуга! – И он направился к ним.

Тем временем Король о чем-то заговорил с Сильвией, но – таким тихим тоном, что я не мог расслышать ни слова и решил пойти следом за Бруно, который рвал и уплетал другие плоды в тщетной надежде найти хоть один вкусный. Я тоже попробовал было сорвать какой-то плод, но это оказалось все равно что ловить воздух, и я, оставив тщетные попытки, вернулся к Сильвии.

– Погляди-ка, радость моя, – произнес Король, – и скажи, как тебе это нравится.

– Какая прелесть! – радостно воскликнула Сильвия. – Бруно, иди сюда! Видишь! – С этими словами она подняла медальон в виде сердечка, чтобы разглядеть его на свет. Медальон был вырезан из целого кристалла густо-синего цвета и держался на роскошной золотой цепочке.

– И вправду очень красиво, – более сдержанно заметил Бруно и принялся читать слова, выгравированные на медальоне. – «Все-будут-любить-Сильвию», – произнес он наконец. – Да ее и так любят! – воскликнул он, обнимая сестру за шею. – Ее любят все-все-все!

– Но мы ведь любим ее больше остальных, верно, Бруно? – проговорил старый Король, взяв медальон из рук девочки. – А теперь, Сильвия, взгляни на это. – И он показал ей другой медальон, лежавший у него на ладони. Он был темно-малинового цвета, тоже в виде сердечка и тоже на богатой золотой цепочке.

– Просто чудо! Прелесть! – воскликнула Сильвия, хлопая в ладоши от восторга. – Ты только погляди, Бруно!

– И на этом тоже есть какие-то слова, – проговорил Бруно. – «Сильвия-будет-любить-всех».

– Заметили разницу? – обратился к ним Король. – Разный цвет, и слова тоже разные. Выбери один из них, дочка. Я подарю тебе тот, который тебе больше понравится.

Сильвия шепотом прочла слова, вырезанные на медальонах задумчиво улыбнулась и, наконец, выбрала.

– Конечно, очень приятно, когда тебя любят, – заявила она – но куда приятней самой любить других! Папа, можно я возьму малиновый?

Старый Король ничего не ответил; но, когда он наклонился и долгим, нежным поцелуем поцеловал дочку в лоб, я заметил, что глаза его наполнились слезами. Затем он открыл замочек цепочки и показал, как лучше надевать медальон на шею, чтобы его не было заметно из-под воротничка платья.

– Видишь ли, о его существовании знаешь только ты, – тихим голосом сказал он, – другие не должны его видеть. Запомнила?

– Да, запомнила, – отозвалась Сильвия.

– А теперь, родные мои, вам пора возвращаться, не то они заметят, что вы исчезли, и бедному Садовнику здорово попадет!

Я опять испытал чувство удивления, вспомнив, куда, в какой мир нам предстояло вернуться – ибо куда направлялись дети, туда последовал и я, – но в сознании детей не возникло и тени сомнения. Они принялись обнимать и целовать отца, восклицая:

– До свидания, дорогой папочка!..

А затем нас внезапно объял полночный мрак, и где-то там, в темноте, раздавалась странная песенка:

Он думал – это буйвол влез

    На дымоход опять.

Он пригляделся – это был

    Сестры Золовки Зять.

«Коль не уйдете, я могу

    Полицию позвать!»

– Это я! – отозвался Садовник, глядя на нас через полуоткрытую калитку. Мы стояли на дороге перед ней. – И пел тоже я – это так же верно, как то, что картошка не редиска – если бы только она не ушла! Но я всегда больше всего на свете уважал своих арен-даторов.

– А кто это такие – арен-даторы? – спросил Бруно.

– Ну, те, кто платит мне за аренду, кто же еще! – воскликнул Садовник. – Если хотите, можете входить.

С этими словами он открыл калитку, и мы вышли, несколько ошарашенные (по крайней мере – я) резким переходом из полумрака железнодорожного вагона на залитую ярким светом платформу станции Эльфстон.

Ловкий лакей в красивой ливрее подошел и почтительно приподнял шляпу.

– Карета подана, Госпожа, – проговорил он, принимая свертки и картонки, которые она держала в руках. И леди Мюриэл, обменявшись со мной рукопожатиями и пожелав мне доброй ночи, с обворожительной улыбкой последовала за ним.

Меня охватило настолько странное чувство одиночества, что я подошел к кучеру повозки, из которой выгружали багаж, и, распорядившись, куда следует отвезти мой скромный скарб, пешком направился к домику Артура. А вскоре я думать забыл об одиночестве: так тепло встретил меня старый друг, так уютно и светло было в его скромной гостиной, в которую он проводил меня.

– Небольшая, как видишь, но для нас двоих места вполне; достаточно. А теперь садись-ка поближе, старина, и дай на тебя хорошенько поглядеть! Знаешь, у тебя совсем измотанный вид! – заявил он с выражением знатока. – Итак, я пропишу тебе озон qant. suff. Развлечения в обществе: fiant pilulae quam plurimae: принимать пир три раза в день!

– Помилуйте, доктор! – запротестовал я. – Принимать общество три раза в день – это просто невыносимо!

– Да что вы о нем знаете! – весело возразил мой молодой целитель. – На дому: партия в теннис – в три пополудни; партия в кегли – в пять пополудни; музыка (кстати, в Эльфстоне совсем нет слуг) – в восемь; прогулка в экипаже – в десять вечера. Вот ваш режим!

Я не мог не признать, что это звучало весьма заманчиво.

– А я уже познакомился кое с кем из дамского общества, – отозвался я. – С леди, приехавшей в одном вагоне со мной.

– А как она выглядела? Опишите, я попробую узнать ее.