Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)

Текст добавлен: 30 марта 2026, 17:31

Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

Жанры:

Классическая проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 25 страниц)

Назад к карточке книги

– Огромное вам спасибо! – искренне вздохнула Сильвия. – Это удивительно интересно. Вы разъяснили нам все-все-вce!

– Ну, не совсем все, – скромно отозвался Профессор. – Тут есть еще две-три научные проблемы…

– А каково ваше впечатление от Его Императорской Тучности? – обратился Император к Хранителю Золотого Жезла.

– Мне показалось, что Его Императорская Тучность стали более…

– Более что?

Присутствующие жадно ловили каждое слово.

– Более КОЛЮЧИМ!

– Да пошлите же за ним, в конце концов! – воскликнул Император. Хранитель Золотого Жезла пулей вылетел из зала. А Король Эльфландии только покачал головой.

– Бесполезно, бесполезно! – пробормотал он про себя. – Нет любви – ничего не будет!

Через несколько мгновений Хранитель Золотого Жезла, бледный, дрожа всем телом, медленно вернулся и приблизился к Императору.

– Ну что? – поинтересовался тот. – Почему Принц не явился сам, а?

– Трудно сказать, – заметил Профессор. – Его Императорская Тучность, вне всякого сомнения, чем-нибудь занят.

Бруно недоумевающе поглядел на своего почтенного друга:

– Занят? А что означает это слово?

Но Профессор не обратил на этот вопрос ни малейшего внимания. Он с нетерпением ждал, что же ответит бедный Хранитель.

– Прошу прощения, Ваше Высочество! Его Императорская Тучность… – Больше он не произнес ни единого слова.

Императрица от волнения едва не упала в обморок.

– Пойдем к нему! – воскликнула она.

И все присутствующие ринулись к двери. Бруно тоже соскочил было со своего кресла.

– Может, и нам тоже пойти? – с нетерпением спросил он. Но Король не расслышал вопроса, потому что в этот момент с ним как раз разговаривал Профессор.

– Дико занят, Ваше Величество! – повторил он. – Вот что с ним, и ничего больше!

– А можно мы тоже сбегаем посмотреть? – повторил Бруно. Король милостиво кивнул, и дети стремглав выбежали из зала.

Спустя несколько минут они вернулись; вид у них был задумчивый.

– Ну как? – спросил Король. – Что там такое с Принцем?

– Он… ну, как его… – обратился Бруно к Профессору. – Ну, то трудное слово, помните?. – И он взглянул на Сильвию, словно прося о помощи.

– Дикобразик, – подсказала девочка.

– Нет-нет-нет! – поправил ее Профессор. – Ты хочешь сказать – «дико занят»!

– Нет, именно дикобразик, – настаивала Сильвия. – Для этого другого слова и не подберешь. Пойдемте с нами, сами все увидите. В доме полная неразбериха. («И на всякий случай захватите подзорную трубку!» – посоветовал Бруно.)

Мы поспешно выбежали из зала и следом за детьми поднялись наверх. Собственно говоря, меня попросту не заметили, но я ничуть не удивился этому, ибо давно понял, что я бываю совершенно невидимым для всех окружающих, кроме Сильвии и Бруно.

По галерее, которая вела в апартаменты Принца, сновала взад-вперед взволнованная толпа придворных; слышался неумолчный гомон, напоминающий вавилонское смешение языков. К двери плечами припали трое сильных царедворцев, напрасно пытаясь затворить ее – потому что изнутри ее уже приоткрыло какое-то крупное животное с ужасно страшной головой, дикими глазами, оскаленными кривыми зубами. Голос его напоминал странную смесь – тут и рычание льва, и мычание буйвола, и резкие крики громадного попугая.

– По голосу трудно судить, что это! – взволнованно воскликнул Профессор. – Ну, что там? – крикнул он, обращаясь к придворным, державшим дверь.

И общий хор голосов тотчас ответил ему: «Дикобраз! Принц Уггуг внезапно превратился в Дикобраза!»

– О, да это новый экземпляр! – с удовлетворенным видом заметил Профессор. – Прошу вас, пропустите меня. Его необходимо осмотреть и дать ему название!

Но силачи у двери оттолкнули его.

– Осмотреть его, как же! Вы что, хотите, чтобы он сожрал вас? – завопили они.

– Перестаньте вы с вашим экземпляром, Профессор! – крикнул Император, пробираясь через толпу. – Лучше скажите, где нам теперь держать его, а?

– В огромной клетке, разумеется! – важно отвечал тот. – Принесите самую большую клетку, – обратился он к придворным, – с прочными стальными прутьями и подъемной решеткой наподобие дверцы мышеловки! Надеюсь, у вас найдется для него подходящая клетка?

По правде сказать, никто толком не знал, что такое подходящая клетка, но ее тотчас принесли; по курьезному совпадению она как раз стояла в галерее.

– Подвиньте ее к двери и поднимите решетку! Это приказание было мигом исполнено.

– А теперь давайте покрывала! – закричал Профессор. – О, это самый интересный опыт!

Поблизости случайно оказалась стопка покрывал, и не успел Профессор и слова молвить, как придворные тотчас расправили их и натянули на манер штор. Профессор поспешно велел скрепить их двумя рядами, оставив между ними узкий проход, ведущий в клетку. Все было готово.

– А теперь открывайте дверь! – Впрочем, открывать ее не пришлось: трое силачей едва успели посторониться, как ужасное чудище настежь распахнуло дверь и с диким воем, напоминающим рев паровой машины, ринулось в клетку.

– Скорей! Опускайте решетку! – Но торопить было незачем; все и так было сделано в мгновение ока, и окружающие с облегчением перевели дух, увидев, что Дикобраз заметался по клетке.

Профессор, потирая руки, радовался как ребенок.

– Опыт прошел успешно! – объявил он. – Теперь остается только кормить его три раза в день тертой морковью и…

– Ну, о корме для него поговорим потом! – прервал его Император. – А пока давайте продолжим Банкет. Брат, не угодно ли вам возглавить процессию?

И Король, держа за руки детей, направился в Банкетный Зал.

– Видишь, какая участь ждет тех, кто никого не любит! – обратился он к Бруно, когда они вернулись в зал. На что малыш тотчас ответил:

– Я всегда любил Сильвию и никогда не был таким колючим, как он!

– Да, он колючий, верно, – отозвался Профессор, услышавший последние слова, – но мы не должны забывать, что, несмотря на все свое дикобразие, он остается особой монаршей крови. Когда пир кончится, я обязательно отнесу Принцу Уггугу небольшой подарок – просто чтобы хоть немного утешить его. Сами понимаете, жить в клетке не сахар.

– И что же вы подарите ему на день рождения? – поинтересовался Бруно.

– Тарелку тертой моркови, – отвечал Профессор. – Когда дело касается подарков ко дню рождения, то тут мой девиз – дешевизна! Я прикинул, что экономлю примерно сорок фунтов в год, преподнося… о боже, опять эта проклятая боль!

– Что с вами? – испуганно спросила Сильвия.

– Мой старый враг! – отозвался Профессор. – Люмбаго, ревматизм… что-то в этом роде. Пожалуй, я хотел бы немного прилечь. – С этими словами он покинул зал.

Дети проводили его взглядом, исполненным сострадания.

– Скоро ему станет лучше! – мягко заметил Король Эльфов. – Брат мой! – обернулся он к Императору. – Сегодня вечером я хотел бы договориться с тобой об одном деле. Пусть Императрица присмотрит за детьми.

И братья, взявшись за руки, вышли из зала.

Императрица застала детей в весьма грустном расположении духа. От них невозможно было добиться ничего, кроме «ах, наш дорогой Профессор!» да «как жаль, что ему так больно». Наконец Императрица не выдержала и сама предложила им:

– Пойдемте навестим его!

Дети с радостью ухватились за эту мысль, взяли Императрицу за руки, и мы все вместе отправились в кабинет Профессора, где и обнаружили его. Бедняга лежал на диване, укрывшись пледом, и читал небольшую рукописную книжку.

– Примечания к Третьему Тому! – пробормотал он, увидев нас. На столике возле дивана лежала та самая книга, которую он разыскивал, когда я впервые увидел его.

– Как вы себя чувствуете, Профессор? – спросила Императрица, наклоняясь над страдальцем.

Профессор, грустно улыбнувшись, взглянул на нее.

– Как всегда, преданным Вашему Императорскому Высочеству! – слабым голосом отвечал он. – Я весь до последней клетки, за исключением люмбаго, – воплощенная Верноподданность!

– Ах, нежная душенька! – со слезами на глазах воскликнула Императрица. – Право, такие нежные признания нечасто можно услышать, даже в День святого Валентина!

– Мы непременно поедем с вами к морю, – нежно проговорила Сильвия. – Там вам обязательно станет лучше! И к тому же там море – оно такое грандиозное!

– А гора еще грандиознее! – заметил Бруно.

– Ну, что там грандиозного в море? – возразил Профессор. – Его ведь можно налить в чашку, как чай «Гранд»!

– Не все, а лишь капельку, – поправила его Сильвия.

– Значит, чтобы вычерпать его, потребуется определенное число чайных чашек, и все! В чем же тогда его грандиозность? А что касается горы – ее можно раздробить и за несколько лет вывезти на обыкновенной тачке!

– Да, это не слишком грандиозно – какие-то обломки, да еще в тачке, – заметила Сильвия.

– Зато если их опять сложить вместе… – начал Бруно.

– Когда вы подрастете, – вмешался Профессор, – вы узнаете, что обломки горы не так-то просто сложить вместе! Ну, ничего! Поживешь – научишься!

– А без этого никак нельзя обойтись? – спросил малыш. – Нельзя ли устроить так, чтобы я жил-поживал, а Сильвия училась, а?

– Но как же я буду учиться, если не буду жить? – удивилась Сильвия.

– Я же живу, хоть не учусь, и ничего! – возразил Бруно. – Попробуй и ты как я!

– Я имел в виду, – начал совсем было растерявшийся Профессор, – что сейчас вы знаете еще далеко не все.

– Нет, я знаю все, что знаю! – стоял на своем малыш. – А знаю я много всякой всячины! Словом, все-все-все – не считая того, чего я не знаю. Зато Сильвия знает все остальное.

Профессор вздохнул, но не стал спорить:

– А вы знаете, что такое Буджум?

– Я знаю! – воскликнул Бруно. – Это такая штуковина, которая оставляет людей без сапог.

– Он хотел сказать «машинка для снимания сапог», – шепотом пояснила Сильвия.

– Но ведь людей нельзя оставлять без сапог, – мягко возразил Профессор.

Бруно весело улыбнулся:

– Можно, еще как можно! Если, конечно, сапоги сидят не слишком тесно!

– Так вот, давным-давно жил-был Буджум… – начал было Профессор, но внезапно умолк. – Увы, я забыл конец этой басни, – проговорил он. – Там была весьма важная мораль… Но боюсь, что я забыл и ее тоже.

– Тогда давайте я расскажу вам басню! – поспешно затараторил Бруно. – Жили-были Саранча, Сорока и Машинист. А мораль заключается в том, что надо раньше вставать….

– Ну, так не интересно! – заметила Сильвия. – Зачем же ты торопишься рассказать мораль?

– И когда же ты сочинил эту басню? – полюбопытствовал Профессор. – На прошлой неделе?

– Нетушки! – отвечал Бруно. – Гораздо позже. Угадай!

– Я не умею угадывать, – признался Профессор. – Скажи, когда именно?

– Да я еще не сочинил ее! – с торжеством воскликнул Бруно. – Зато я сочинил другую, очень славную! Хотите расскажу?

– Если ты только досочинил ее, – заметила Сильвия. – А мораль у нее будет «надо попробовать опять».

– А вот и нет! – решительно возразил малыш. – Мораль у нее – «больше не надо пробовать»! Так вот. Жил-был фарфоровый человечек, стоявший на дымоходе над камином. Он все стоял, и стоял, и стоял. И вот однажды он взял да и упал и ни капельки не разбился. И тогда он решил попробовать упасть опять. И он опять шлепнулся с дымохода и разбился на мелкие кусочки, так что его невозможно было склеить.

– Но как же он взобрался обратно на дымоход после того, как упал в первый раз? – поинтересовалась Императрица. (Это был первый здравый вопрос, который она задала за всю свою жизнь.)

– Я поставил его туда! – воскликнул Бруно.

– Тогда, боюсь, тебе известно кое-что и о том, почему он упал опять, – заметил Профессор. – А может, ты его и толкнул, а?

На что Бруно вполне серьезно отвечал:

– Разве что самую капельку – это ведь был такой замечательный фарфоровый человечек, – поспешно добавил он; малышу явно хотелось сменить тему.

– Ну, дети, пойдем! – позвал Король Эльфов, входя в кабинет. – Нам еще надо обо всем поговорить, а потом вам пора ложиться спать. – И с этими словами он увел было их, но, дойдя до двери, они обернулись и подбежали к Профессору, чтобы пожелать ему доброй ночи.

– Спокойной ночи, Профессор! Спите спокойно! – Бруно важно обменялся рукопожатиями с пожилым джентльменом, а Сильвия, наклонившись, поцеловала его в лоб.

– Доброй ночи, малютки! – отвечал Профессор. – А теперь ступайте к себе, чтобы поразмышлять о чем-нибудь. Я и сам ужасно люблю веселую компанию, но – кроме тех случаев, когда необходимо поразмышлять над какой-нибудь трудной темой. Что касается меня, – пробормотал он сонным голосом, когда мы вышли из кабинета, – что касается меня, то все время, пока я не болтаю с гостями, я размышляю над чем-нибудь.

– Что он говорит, Бруно? – поинтересовалась Сильвия, когда мы отошли подальше от дверей кабинета.

– Мне кажется, он сказал: «Все время, пока я не болею костями, я страдаю ревматизмом». – Что это там за стук?

Сильвия остановилась и испуганно прислушалась. Мы услышали звуки, похожие на сильный стук в дверь.

– Надеюсь, это не Дикобраз вырвался из клетки, а? – воскликнула она.

– Пошли скорей! – испугался Бруно. – Нечего нам здесь дожидаться!

Глава двадцать пятая

ЖИЗНЬ ЗА ГРАНЬЮ СМЕРТИ

Стук с каждой минутой становился все громче и громче, и наконец где-то неподалеку от нас распахнулась дверь.

– Можно к вам, сэр? – спросила моя хозяйка.

– О да, разумеется! – воскликнул я. – А в чем дело?

– Да вам здесь оставили записку, сэр. Ее принес рассыльный от булочника. Он сказал, что проходил мимо Дворца и леди попросила его взять записку и занести вам.

В было всего несколько слов: «Пожалуйста, загляните к нам. Мюриэл».

Сердце у меня так и сжалось от испуга. «Наверное, Граф тяжко болен! – подумал я. – А может, он даже при смерти!» И я поспешно принялся собираться.

– Надеюсь, вы получили не плохие вести? – спросила хозяйка, увидев меня в дверях. – Рассыльный сказал, что к господам кто-то неожиданно приехал…

– Хотелось бы надеяться, что нет, – отвечал я. Во мне боролись смешанные чувства, но опасения явно брали верх над надеждой. Войдя в дом Графа, я заметил, что в прихожей лежат чемоданы, помеченные инициалами «Э.Л.».

«Значит, это просто-напросто приехал Эрик Линдон!» – наполовину успокоенно, наполовину разочарованно подумал я. Ну, ради этого она могла бы и не посылать за мной!

Леди Мюриэл встретила меня в гостиной. Ее глаза так и сверкали, но это был свет радости, а не мерцание печали.

– А у меня для вас сюрприз! – шепнула она.

– Вы имеете в виду – приехал Эрик Линдон? – отвечал я, тщетно пытаясь скрыть досаду, звучавшую в моем голосе. – «Дичь, изжаренная на поминки, пойдет холодной к свадебным столам»?

Боже, как я оказался жесток и несправедлив!

– Вовсе нет! – поспешно отвечала она. – Да, Эрик вернулся, это правда. Но… – тут ее голос дрогнул, – с ним приехал еще кое-кто!

Дальше можно было не спрашивать. Я поспешно последовал за ней. В комнате, на смятой кровати, бледный и измученный, похожий на тень прежнего Артура, лежал мой друг, вернувшийся из мертвых!

– Артур! – воскликнул я и умолк, не в силах произнести ни слова больше.

– Да, это я, старина! – с улыбкой пробормотал он. Я схватил его за руку. – Это он, – указал он на Эрика, стоявшего рядом, – он вернул меня к жизни. Мюриэл, жена моя, первым после Бога мы должны благодарить его!

Я молча обменялся рукопожатиями с Эриком и Графом, и мы втроем отошли в дальний угол комнаты, где можно было побеседовать, не беспокоя больного. Он, слабый, но счастливый, лежал на постели, не выпуская из рук руку жены и не сводя с нее глаз, так и светившихся глубокой нежной Любовью.

– Его еще вчера мучил сильный жар, – негромким голосом заметил Эрик, – да и сегодня утром он тоже почти бредил. Но одного взгляда на нее ему оказалось достаточно, чтобы буквально вернуться к жизни. – И Эрик мнимо-ироничным тоном – я знал, что он не выносит сердечных излияний – принялся рассказывать нам, как он настоял на том, чтобы вернуться в пораженный чумой город и вывезти из него человека, которого доктор объявил безнадежным и умирающим, но которого еще можно было спасти, если срочно отправить его в госпиталь; как в нем ничто не напоминало прежнего Артура и как он узнал его только месяц спустя, когда опять побывал в госпитале; как доктор запретил ему рассказывать кому бы то ни было о своем открытии, заявив, что внезапное потрясение может оказаться губительным для усталого мозга больного; как он остался при госпитале и несколько месяцев изо дня в день ухаживал за страдальцем, как сиделка. И обо всем этом он говорил с напускным безразличием человека, привыкшего делать добро едва знакомым людям!

«А ведь это же был его соперник! – подумал я. – Человек, отнявший у него сердце любимой женщины!»

– Солнце садится! – сказала леди Мюриэл. Она встала и, подойдя к окну, распахнула его. – Нет, вы только поглядите на этот закат! Боже, какие очаровательные розовые и сиреневые цвета! Завтра наверняка будет прекрасный день… – Мы подошли к ней и тоже встали перед окном, негромко переговариваясь, как небольшая группа статистов, чтобы не побеспокоить главного героя, то бишь больного, который что-то говорил настолько слабым голосом, что невозможно было разобрать ни слова.

– Он опять бредит, – прошептала леди Мюриэл, подходя к постели больного. Мы подошли к нему; но это оказалась совсем не горячка. «Чем я смогу воздать Господу, – шептали дрожащие губы, – за все те благодеяния, которые Он сотворил мне? Я принимаю от Него чашу спасения и взываю… взываю…» – При этих словах память отказалась повиноваться больному, и его голос печально умолк.

Его жена опустилась на колени, взяла его руку, прижала к сердцу и принялась покрывать ее поцелуями – эту исхудавшую бледную руку, слишком слабую, чтобы отвечать ей… Я воспользовался этой печальной возможностью, чтобы поскорее выйти, не попрощавшись с леди. Кивнув Графу и Эрику, я молча вышел из гостиной. Эрик нагнал меня на лестнице, и мы вместе вышли. На улице властвовала ночь.

– Как по-вашему: это Жизнь или Смерть? – спросил я его, когда мы отошли достаточно далеко и обитатели дома не могли нас слышать.

– Жизнь, конечно, Жизнь! – взволнованно воскликнул он. – Доктора на сей счет вполне согласны друг с другом. Все, что ему теперь нужно, говорят они, – это отдых и полный покой и, разумеется, хороший уход. И здесь его как раз ждут отдых и тишина, а что касается ухода, то… – тут он попытался скрыть внезапную дрожь в голосе, переходя на шутливый тон – …то на этой квартире его ждет такой уход, что лучше и пожелать нельзя!

– О, не сомневаюсь! – отозвался я. – Весьма признателен вам за столь обстоятельный рассказ! – И я, думая, что он сказал мне уже все, что хотел, протянул Эрику руку и пожелал спокойной ночи. Он отвечал мне крепким пожатием, а затем, отвернувшись, добавил:

– Кстати, я хотел вам сказать еще вот что. Я думаю, вы и сами поняли, что я… я… ну, не слишком горячий приверженец христианских взглядов. По крайней мере, так было прежде. Но теперь все так странно изменилось. Знаете, она молилась! И я тоже. И… – Его голос опять дрогнул, и я смог разобрать только последние слова: «Бог слышит всякую молитву!»

– Теперь я убедился, что это правда. – С этими словами он опять пожал мою руку и, быстро отвернувшись, ушел. Мне никогда еще не доводилось видеть его таким взволнованным.

Я неспешно побрел домой в густых сумерках, охваченный целым роем радостных мыслей: мое сердце, переполненное счастьем и благодарностью, готово было вот-вот вырваться из груди… Все, о чем я так долго мечтал и просил в молитвах, кажется, наконец-то исполнилось. Правда, я горько упрекал себя за то несправедливое подозрение, которым так необдуманно оскорбил верное сердце леди Мюриэл, но потом успокоился: ведь это была всего лишь мимолетная мысль…

«…Нет, конечно же это не мог быть Бруно!» – подумал я, поднимаясь в темноте к себе наверх и не остановившись, чтобы зажечь свет, ибо я помнил, что оставил у себя на столе зажженную лампу.

Но, войдя в комнату, я понял, что оказался не в обычном свете лампы, а в каком-то волшебном, завораживающем сиянии. О, это был куда более яркий, золотистый и густой свет, чем мерцание лампы! Он струился в комнату из окна, которого я прежде не замечал, выделяя группу из трех неясных фигур. Они с каждым мгновением становились все более и более четкими, и я узнал пожилого мужчину в королевской мантии, откинувшегося назад на спинке стула, и двух детей – мальчика и девочку, – стоявших по обеим сторонам от него.

– Ну как, дитя мое, у тебя еще цел тот Медальон? – спросил мужчина.

– О, конечно! – взволнованно воскликнула Сильвия. – А ты подумал, что я могла потерять или забыть его? – С этими словами она сняла с шеи ленточку, на которой висел Медальон, и протянула его отцу.

Бруно восторженно поглядел на него.

– Как красиво сверкает! – проговорил он. – Словно маленькая красная звездочка! А можно мне взять его в руки?

Сильвия кивнула, и малыш, подойдя к окну, поднял Медальон, чтобы полюбоваться им на фоне темного неба, густая синева которого так и искрилась от звезд. А через мгновение Бруно в восторге подбежал к сестре.

– Сильвия! Ты только посмотри! – воскликнул он. – Если поднести его к окну, через него видно небо. И он ни капельки не красный: знаешь, он такой сказочно-синий! И слова на нем совсем другие! Погляди сама!

Сильвия тоже была заметно взволнована, и дети вдвоем с жадным любопытством поднесли Медальон к свету и хором прочли проступившие на нем слова: «ВСЕ БУДУТ ЛЮБИТЬ СИЛЬВИЮ».

– Да это совсем другой Медальон! – воскликнул Бруно. – Неужели ты не помнишь? Совсем не тот, который ты выбрала!

Сильвия растерянно взяла Медальон и опять поднесла его к свету.

– Верно, он синий с одной стороны, – проговорила она, – а с другой – красный! Папа, а я-то думала, что их два! – воскликнула она, опять протягивая ему Медальон. – А это, оказывается, один и тот же!

– Значит, ты выбрала свою сторону, вот и все, – задумчиво заметил Бруно. – Папа, а Сильвия могла выбрать свою сторону, а?

– Да, дитя мое, – обратился мужчина к Сильвии, не обратив внимания на вопрос малыша, – это был тот самый Медальон, но – ты сделала правильный выбор. – Сказав это, он опять надел Медальон на шею девочке.

– «СИЛЬВИЯ БУДЕТ ЛЮБИТЬ ВСЕХ – ВСЕ БУДУТ ЛЮБИТЬ СИЛЬВИЮ», – пробормотал Бруно, привставая на цыпочки, чтобы поцеловать «маленькую красную звездочку». – Если ты посмотришь на нее, она будет огненно-алой, словно солнце, а если посмотришь сквозь нее, она покажется нежной и синей, как небо!

– Божье небо, – мечтательно уточнила Сильвия.

– Божье небо, – послушно повторил малыш. Они стояли рядом, взявшись за руки и глядя в лицо ночи. – Сильвия, скажи, пожалуйста, какая сила делает это небо таким ласково-синим?

Губки Сильвии шевельнулись, словно отвечая что-то, но звук ее голоса донесся откуда-то издалека… Видение почти исчезло, но мне показалось, что в самый последний миг уже не Сильвия, а ангел поглядел на него ее карими глазками, и голос ангела, а не Сильвии, прошептал:

«ЛЮБОВЬ».

notes

Примечания

Кстати /между прочим/ (фр.)

Изгнание /ссылка/ (лат.)

Незнакомый друг (франц.)

Искусство – в умении скрыть природу /сущность/ – переиначенная поговорка: «Искусство – в умении скрыть искусство.» (лат.)

Обязательно (франц.)

De trop (франц.) – лишний.

Так сказать (франц.)

Прекращение прений (франц.)

Lucus (роща) от «non lucet» (не светит)

«Допустим ли мы, чтобы некоторые слова объяснялись „по противоположности“, например слово „lucus“ (роща) выводилось из того, что lucus, обладая густой тенью, мало „lucet“ (светит)» Квинтилиан, «Обучение оратора»

Гербарий (лат.)

Diminuendo (муз.) – по нисходящей.

Ярд – мера длины = 91,44 см. Таким образом, пол-ярда составляет 45,72 см.

Дюйм = 2,54 см, 5 дюймов – 12,7 см.

Crescendo (муз.) – по восходящей.

Стоун – мера веса = 6,35 кг. Таким образом, 15 стоунов составляют 95,25 кг.

Tête-à-tête (франц.) – беседа наедине.

В оригинале непереводимая игра слов. По-английски Waiter означает и «лакей, прислуживающий за столом», и «ожидающий».

Живого голоса (лат.) – т. е. устного описания

Ex tempore (лат.) – здесь: импровизированный.

Terra firma (лат.) – твердая почва.

Raison d'etre (франц.) – смысл существования.