Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

Глава двадцать вторая

БАНКЕТ

«Ночью может мучить тяжесть, но наутро приходит радость» или, лучше сказать – утро вечера мудреней… На следующий день я почувствовал себя совсем другим человеком. И даже воспоминания о потерянном друге были столь же светлыми, как и солнечная погода, улыбавшаяся мне. Я не захотел лишний раз беспокоить леди Мюриэл и ее отца и заставлять приглашать себя и решил отправиться на прогулку за город – и вернулся домой лишь тогда, когда косые лучи солнца напомнили мне, что день давно уже клонится к закату.

На обратном пути я проходил мимо домика, где жил старик, чье лицо напоминало мне тот самый день, когда я впервые встретил леди Мюриэл. И я решил попутно заглянуть к нему и узнать, жив ли он.

Старик, как оказалось, был еще жив. Он сидел на крыльце, глядя по сторонам точно так же, как и тогда, когда я впервые увидел его на станции Фэйрфилд. Казалось, это было только вчера!

– Добрый вечер! – обратился я к старику.

– Вечер добрый, господин! – почтительно отвечал тот. – Не хотите ли зайти ко мне?

Я поднялся по ступенькам и тоже уселся на крыльце.

– Рад вас видеть. Вы хорошо выглядите, – начал я. – Помнится, мы виделись в прошлый раз, как раз тогда, когда леди Мюриэл вышла от вас. Она что же, навещает вас?

– Да-а, – медленно отвечал старик. – Она меня не забывает. И мне тоже никогда не забыть ее. Я имею в виду – после того случая на станции. Она сказала, что придет и все уладит. Бедное дитя! Подумать только! Все уладит!

– Уладит? Что уладит? – спросил я. – Зачем ей это нужно?

– Да как вы не понимаете? Мы с ней на станции ждали прибытия поезда. И я присел на скамью. Ну а станционный смотритель пришел и прогнал меня, чтобы освободить место для ее милости. Понятно?

– Я это отлично помню, – отвечал я. – Я тоже был там в тот самый день.

– Вы были там? Ну, коли так, вы помните, что она попросила у меня прощения. Кто бы мог подумать! Прощения! У меня! И приказала никогда больше не обижать меня! Господи! С тех пор она была здесь много раз. В последний раз она навещала меня только вчера, посидела со мной, стариком, добрая, словно ангел! Она сказала: «Ты потерял свою Минни, но не беспокойся: я сама буду присматривать за тобой». Минни, чтобы вы знали, господин, это моя внучка. Она, бедняжка, умерла месяца два, а то и три назад. Она была очень хорошая, добрая девочка. После ее смерти мне стало ужасно одиноко!

Он закрыл лицо руками. Я помолчал, чтобы дать ему успокоиться и прийти в себя.

– Она так и сказала: «Я буду тебе вместо Минни!» Подумать только! «Тебе чай заваривала Минни?» – спросила она. «Верно», – отвечал я. И она – леди! – заварила мне чай. «А трубку тебе зажигала Минни?» – «Она самая», – отвечал я. И леди зажгла мне трубку. «Минни подавала тебе стол на крыльце?» – спросила она. Тут уж я не выдержал и отвечал: «Ах, госпожа! Мне кажется, вы и есть моя верная Минни!» Тут она немного всплакнула. Признаться, мы оба всплакнули…

Я опять немного помолчал.

– И пока я курил трубку, госпожа сидела и разговаривала со мной – так хорошо, так ласково! Я даже подумал было, что это Минни вернулась с того света! А когда она собралась уходить, я спросил: «А можно я попрощаюсь с вами за руку?» А она отвечала: «Нет. Я не могу подать тебе руки!» Так и сказала!

– Мне очень жаль, что она сказала это, – заметил я. Мне подумалось, что это – проявление гордости, показывающее высокое положение леди Мюриэл.

– Только не подумайте, что она поступила так из гордости! – продолжал старик, словно прочитав мои мысли. Она сказала: «Ваша Минни никогда не здоровалась с вами за руку! А я теперь у вас вместо Минни!» И без всяких церемоний обняла меня своими ручками и поцеловала в щеку! Благослови ее Господь и помилуй! – С этими словами старик заплакал, не в силах произнести ни слова.

– Благослови ее Господь! – как эхо повторил я. – Спокойной вам ночи! – Я пожал стариковскую руку и вышел.

– Ах, леди Мюриэл! – пробормотал я про себя на обратном пути домой. – Поистине вы умеете «все уладить» как нельзя лучше!

Усевшись в одиночестве у камина, я попытался воскресить в памяти странное видение, представшее мне прошлым вечером, и узнать среди подернувшихся пеплом углей лицо старины Профессора. «Вон тот черный, с искоркой огня, очень похож на него, – подумал я. – После такого взрыва он наверняка весь покрылся сажей и вполне мог бы сказать…»

– Результатом такого сочетания, как вы сами могли заметить, явился взрыв! Если вам угодно, я могу повторить этот опыт!

– О нет, нет, не стоит! Не утруждайте себя! – разом воскликнули присутствующие. И мы вместе направились в Банкетный Зал, где уже начался пир.

Гости не теряли времени даром, и вскоре их тарелки буквально ломились от всевозможных яств.

– Я всегда придерживаюсь принципа, – заговорил Профессор, – что привычка угощаться весьма полезна. Большим достоинством застолий является то… – начал было он, но вдруг умолк. – А где же Другой Профессор? – завопил он. – Почему для него не нашлось места?!

В этот момент вошел Другой Профессор, читавший какую-то огромную книгу, которую он держал перед самыми глазами. Это повлекло за собой весьма грустные следствия: шагая поперек зала, бедняга за что-то зацепился, подскочил, перекувырнулся вверх тормашками и тяжело шлепнулся носом в самую середину стола.

– Какая досада! – воскликнул добродушный Профессор, бросившись ему на помощь.

– Если бы я не оступился, ничего этого не было бы, – отвечал Другой Профессор.

Профессор был просто обескуражен.

– Что же может быть хуже? – воскликнул он. – Ну, ничего, – добавил он, обращаясь к Бруно. – Кажется, никто не пострадал, а?

На что малыш мужественно отвечал:

– На моей тарелке ничего не осталось.

Профессор надел свои огромные очки, чтобы первым делом убедиться, что все цело. Затем он повернул свое румяное лицо к незадачливому обладателю пустой тарелки:

– Чего бы ты еще хотел скушать, малыш?

– Скушать, – в раздумье протянул Бруно. – Пожалуй, немного сливового пудинга – я как раз думал о нем.

– Бруно! – послышался укоризненный шепот Сильвии, – Очень некрасиво просить чего-нибудь, пока это блюдо не подано на стол!

На что Бруно – тоже шепотом – возразил:

– А когда его подадут, я могу просто забыть попросить; ты же знаешь, я то и дело все забываю, – добавил он, заметив, что девочка хочет что-то сказать.

С этим заявлением Сильвия не стала спорить и промолчала.

Тем временем Другому Профессору подали стул, усадив его между Императрицей и Сильвией. Сильвия посчитала его абсолютно неинтересным соседом; она не могла припомнить ни одной его реплики на всем протяжении банкета, за исключением единственного замечания: «Какой удобный словарь!» (Впоследствии она рассказывала Бруно, что настолько боялась Другого Профессора, что не посмела сказать в ответ ничего, кроме «Да, сэр». На том их беседа и кончилась. На это Бруно высказался весьма решительно в том смысле, что такой «разговор» вообще не заслуживает названия беседы. «Тебе следовало загадать ему какую-нибудь загадку! – с торжеством добавил он. – Я, если хочешь знать, загадал Профессору целых три! Одна из них – та самая, которую ты задала мне утром: сколько пенсов в двух шиллингах? А другая…» – «Ах, Бруно! – прервала его Сильвия. – Это была вовсе не загадка!» – «Нет, загадка, да еще какая!» – упрямо возразил Бруно.)

Тем временем слуга подал Бруно тарелку чего-то непонятного, из-за чего малыш и думать забыл о сливовом пудинге.

– Большим достоинством застолий является то, – любезно повторил Профессор, обращаясь ко всем, кому угодно было его слушать, – что они позволяют увидеться с друзьями. Видите ли, когда вы видите человека, вполне естественно предложить ему что-нибудь скушать. Это же относится и к мышке.

– Ну, эта кошка наверняка очень добрая и не трогает мышек, – заметил Бруно, указывая на замечательно толстый экземпляр расы кошачьих, только что незаметно прокравшийся в зал и теперь выразительно тершийся о ножку его стула. – Сильвия, налей мне, пожалуйста, молочка в свое блюдечко. Пусси ужасно хочет пить!

– А почему тебе непременно нужно мое блюдечко? – возразила Сильвия. – Отдай ей свое!

– Знаешь, – отвечал малыш, – в свое я налью ей еще!

Сильвию это объяснение не убедило, но она просто не могла отказать брату ни в какой просьбе и, покорно наполнив свое блюдце молоком, вручила его Бруно. Малыш тотчас свесился со стула, спеша порадовать кошку.

– В зале очень много народу и ужасно душно, – проговорил Профессор, обращаясь к Сильвии. – Просто удивляюсь, как это они не догадаются положить на решетку несколько кусков льда! Ведь зимой вы бросаете в камин уголь, рассаживаетесь вокруг и наслаждаетесь теплом. Вот и сейчас было бы ужасно весело завалить камин глыбами льда, сесть поближе и упиваться прохладой!

В зале и впрямь было душно, но Сильвия при этой мысли даже вздрогнула.

– На улице очень холодно, – отвечала она. – У меня даже ноги замерзли.

– Ну, в этом виноват башмачник! – любезно заметил Профессор. – Сколько раз я говорил ему, чтобы он подшивал под подошвой небольшие железные рамки, на которых можно было бы прикрепить лампочки! Но ему хоть ты что. Если бы люди заботились о таких мелочах, никто бы не страдал от холода. Я, например, всегда подогреваю зимой чернила. Но моему примеру следуют очень немногие… А ведь это так просто и так удобно!

– Да, это очень просто! – вежливо согласилась Сильвия. – Ну, как, кошка напилась? – Последний вопрос был обращен к Бруно, который вернул ей блюдечко, выпитое только наполовину.

Но Бруно не слышал ее. Он соскользнул со стула и украдкой направился к дверям.

– Кто это там приходил? – спросила Сильвия, когда малыш вернулся.

– Это Мышка, – отвечал Бруно. – Она забежала было, но увидела Кошку и сказала: «Я приду как-нибудь в другой раз». А я сказал: «Не бойся, малышка. Наша Кошка очень добрая, она Мышей не трогает». Но Мышка сказала: «У меня сегодня есть одно важное дело». А еще она сказала: «Я зайду завтра. Передайте Кошке мое почтение».

– Боже, какая жирная кошка! – заметил Лорд-Канцлер, наклоняясь и за спиной Профессора обращаясь к его маленькому соседу. – Просто удивительно!

– Она и была такой, когда вошла, – отвечал Бруно, – было бы еще удивительнее, если бы она успела за это время похудеть.

– Ну, наверное, – предположил Лорд-Канцлер, – поэтому вы и не дали ей выпить все молоко?

– Да нет, – возразил малыш. – На то была совсем другая причина. Я убрал блюдечко потому, что она рассердилась.

– А мне так не показалось, – проговорил Лорд-Канцлер. – С чего вы взяли, что кошка рассердилась?

– Потому что она начала мурлыкать.

– Ах, Бруно! – воскликнула Сильвия. – Что ты! Да ведь кошки мурлыкают, когда они всем довольны.

Бруно озадаченно поглядел на нее.

– Нет, не может быть, – возразил он. – Ты же не думаешь, что я доволен, когда у меня хрипит и булькает в горле?

– Просто удивительный мальчик! Один-единственный на всем свете! – пробормотал про себя Лорд-Канцлер, но Бруно тотчас услышал его.

– Что значит «единственный мальчик»? – шепотом обратился он к Сильвии.

– Это значит, что ты – один-единственный в своем роде. Поэтому он и говорит в единственном числе. А если бы вас было двое или трое, он говорил бы во множественном.

– Ну, тогда я очень рад, что я – единственный! – радостно воскликнул Бруно. – Это было бы просто ужасно, если бы нас, то есть меня, было бы двое или трое! А вдруг они не захотели бы играть со мной!

– А зачем им играть с тобой? – вмешался Другой Профессор, неожиданно встрепенувшись после долгой дремоты. – Они вполне могли бы уснуть.

– Не могли бы, если бы я проснулся! – лукаво возразил малыш.

– Ну, знаете, это уж слишком! – запротестовал Другой Профессор. – Мальчишки, знаете ли, никогда не ложатся спать в одно время. Вот и эти мальчики… Кстати, о ком это мы говорим?

– О, он никогда не забудет сперва обо всем расспросить! – шепнул детям Профессор.

– Разумеется, обо мне остальном! – с торжествующим видом воскликнул Бруно. – При условии, что меня было бы двое-трое!

Другой Профессор вздохнул и опять погрузился в мечтательную дремоту. Внезапно он пришел в себя и обратился к Профессору:

– Ну что, больше здесь делать нечего?

– Прием, то бишь банкет, приближается к концу, – с удивленной улыбкой отвечал Профессор, – он прошел в теплой атмосфере. Смею надеяться, банкет вам понравился, особенно – его теплая атмосфера, несмотря на духоту.

Фраза прозвучала весьма эффектно, но я, признаться, не вполне понял ее. Другой Профессор тоже разобрался в ней не лучше меня.

– Несмотря на что? – поинтересовался он.

– На духоту. Я хотел сказать, что в зале было не так душно, как могло бы быть, – отвечал Профессор, ухватившись за первую мысль, пришедшую ему в голову.

– Ах вот как! Теперь-то я вас понимаю! – величественно проговорил Другой Профессор. – Мысль, правда, выражена весьма неудачно, но я вас понял! Тридцать с половиной минут тому назад, – продолжал он, взглянув на Бруно, а затем – на часы, – вы сказали: «Эта Кошка очень добрая, она Мышек не трогает». Это единственное в своем роде существо.

– Так и есть, – отвечал Бруно, внимательно оглядев Кошку, чтобы убедиться, вся ли она тут.

– Но откуда вы знаете, что она не трогает Мышек – или, лучше сказать, Мышей?

– Потому что она с ними играет, – отвечал малыш. – Играет, чтобы им не было скучно. Ну, сами знаете.

– А вот этого я как раз и не знаю, – возразил Другой Профессор. – Я полагал, что она играет с ними перед тем, как съесть, то бишь убить их!

– Ну, разве что случайно! – заговорил Бруно – настолько поспешно, что сразу стало ясно, что ему уже приходилось замечать за Кошкой такие грехи. – Она сама мне все объяснила, когда пила молоко. Она сказала: «Я учу Мышек играть в новые игры, и они им очень нравятся». А еще она сказала: «Иногда бывают несчастные случаи, иной раз Мышки погибают сами собой». А еще она сказала: «Мне всегда очень жалко, когда Мышки погибают сами собой». А еще…

– Если бы ей и вправду было их жалко, – заметила Сильвия, – она не стала бы их есть после того, как они погибнут.

Это замечание, однако, не ускользнуло от внимания участников сей напряженной этической дискуссии.

– А еще она сказала… – Оратор постоянно прерывался, опуская, как совершенно излишние, свои собственные реплики в диалоге и сосредоточившись на словах Кошки – …Она сказала, что мертвые Мышки никогда не возражают против того, чтобы быть съеденными. Она сказала: «Зачем таким толстеньким Мышкам зря пропадать?» Она сказала: «Они такие вку-у-усные…» Она сказала: «Если бы ты только мог, ты тоже сказал бы: „О, как мне хотелось бы стать Мышкой, чтобы меня тоже съели!“» А еще она сказала…

– Да у нее просто времени не было наговорить такую кучу чепухи! – недоверчиво оборвала его Сильвия.

– Но ты же не знаешь, как говорят Кошки! – тотчас возразил Бруно. – Они говорят просто уфасно быстро!

Глава двадцать третья

СКАЗКА О КАБАНЧИКЕ

Тем временем гости немного успокоили свой аппетит, и даже Бруно, когда Профессор предложил ему четвертый кусок сливового пудинга, с трудом переводя дух, заметил: «Я думаю, трех кусочков довольно!»

Внезапно Профессор вздрогнул, словно его током ударило.

– Надо же, я чуть было не забыл предложить вам гвоздь нашей программы! Другой Профессор прочтет вам Историю Кабанчика, то есть – я имел в виду – Сказку о Кабанчике, – поправился он. – В ней в начале и в конце есть Вводные Стихи, сами увидите.

– А разве Вводные Стихи могут быть в конце? – удивилась Сильвия.

– Подождите немного, и вы сами все услышите, – отвечал Профессор. – Я не помню точно, нет ли их еще и в середине. – Он поспешно поднялся, и в Банкетном Зале мгновенно воцарилась тишина. Всем хотелось услышать Профессора.

– Дамы и господа, – начал Профессор, – Другой Профессор любезно согласился прочесть нам эту поэму. Она называется «Сказка о Кабанчике». Знаете, он еще никогда никому не читал ее! (По аудитории прокатился шепот изумления.) Так вот, сегодня он прочтет ее нам! (В зале послышались возгласы одобрения, и сам Профессор, держа в одной руке очки, а в другой – ложку, чуть было не взобрался на стол, чтобы удобнее дирижировать хором общих восторгов.) Другой Профессор поднялся, запрокинул голову и начал:

Пташки любят кушать,

     Я вам доложу.

     Я по мху сужу.

Надевайте гетры:

Я под шелест ветра

     Сказку расскажу.

Пташки любят лопать

     Ветчину, друзья,

     Радость не тая;

Любят устриц лопать

И по тине топать —

     Так же, как и я.

Пташки улыбаться

     Учат малышей

     И тигрят, ей-ей —

Петь, забот не зная,

Ротик разевая

     Прямо до ушей.

Птички дремлют сладко

     Посреди болот,

     Где удача ждет.

Открывайте ж глазки:

Будем слушать сказки

     Старые. Так вот,

Жил-был Кабанчик. День и ночь

     Над сломанной трубой

Он плакал и – ни шагу прочь:

Никто не мог ему помочь,

Он прыгать не умел – точь-в-точь

     Обижен был судьбой.

Верблюд спросил, на берегу

     Услышав плач и вой:

«А вдруг я горю помогу?

Ты, может, в плен попал к врагу?»

«Ах нет, я прыгать не могу:

     Обижен я судьбой!»

Верблюд задумался слегка:

     «Подумаешь, герой!

Ей-ей, такого толстяка

Я не видал еще пока.

Но хоть задача нелегка,

     Давай поспорь с судьбой!

Вон – темный лес в двух милях, тень

     Простерший над рекой.

Что ж ты весь день сидишь, как пень?

К нему раз десять сбегай в день —

И через год, осилив лень,

     Подпрыгнешь над судьбой!»

Верблюд вздохнул – и зашагал

     Над сломанной трубой.

О, как Кабанчик наш рыдал,

Как на себе щетинку рвал!

Еще бы: маленький нахал,

     Обижен он судьбой!

Тут Лягушонок на него

     Зрачок набычил свой:

«О чем ты плачешь? Ничего!

Есть горе хуже твоего!»

«Я толстый, только и всего:

     Обижен я судьбой!»

Раздулся Лягушонок тут

     И стал гора горой.

«Не плачь! Пусть слезы не текут!

Я научу, взяв грош за труд —

И через несколько минут

     Поспоришь ты с судьбой!

Начни сначала, милый мой,

     Ты с кочки небольшой,

Трудись упорно день-деньской —

А там, глядишь, и над стеной

В двенадцать футов вышиной

     Махнешь, как над судьбой!»

Кабанчик так и подскочил:

     «Ах, Лягушонок мой!

Меня ты просто окрылил!

Уж я не пожалею сил,

Нет! Лишь бы ты меня учил,

     Как прыгать над судьбой!»

«Меня сначала угости

     Бараньей отбивной,

Пониже хвостик опусти

И сосчитай до десяти,

Согни коленки – и лети,

     Подпрыгнув над судьбой!»

Кабанчик бедный, как дурак,

     Подпрыгнул над трубой —

Но дело вышло не пустяк:

О камень шлепнулся он – так,

Что кости затрещали: «Крак!»

     Вот так! Не спорь с судьбой!

Читая эти стихи, Другой Профессор подошел к камину и уперся головой в дымоход. Затем, неловко повернувшись, он потерял равновесие и полетел вниз головой в каминную решетку. Его огромная голова застряла между прутьями, он весь перепачкался и никак не мог освободить ее.

Бруно не упустил случая заметить:

– Я уж подумал, он хочет поглядеть, сколько народу может уместиться за середкой.

– Решеткой, а не середкой, – поправила его Сильвия.

– Не говори чепуху! – возразил Бруно.

Вся эта беседа происходила в то самое время, пока Другой Профессор старался выбраться из ловушки.

– У вас лицо черное как уголь! – испуганно воскликнула Императрица. – Если позволите, я велю подать вам мыло!

– Не стоит, благодарю вас, – отвечал Другой Профессор, отвернувшись. – Черный – это тоже вполне благородный цвет. К тому же мыло без воды ничем не поможет…

И он, отвернувшись от слушателей, принялся читать Вводные Стихи:

Пташки пишут книжки

     И забавный стих,

     Но – для поварих…

Лучше их обшарить

Взглядом – но не жарить

     Жарка портит их.

Пташки на волынке

     Любят поиграть

     Для гостей опять.

Но бросают гости

Шиллинг им со злости:

     – Хватит! Перестать!

Пташки крокодила

     Окунают в крем.

     Бред! А между тем

В креме крокодилы

Просто очень милы

     И не злы совсем!

Верблюд пришел, и день погас

     Над сломанной трубой.

«Бедняга! – ухом он потряс. —

Знать, прыгнул ты в недобрый час!

Иметь нам надо верный глаз,

     Чтоб прыгать над судьбой!»

Кабанчик все лежал пластом,

     Ни рылом, ни ногой

Не шевеля, на камне том,

И слезки капали ручьем…

Ему, как видно, напролом

     Не прыгать над судьбой…

А Лягушонок наш затих;

     Он понял той порой,

Что не видать, как лап своих,

Ему бараньих отбивных —

И грустно носом он поник

     Над сломанной трубой!

– Какая печальная история! – вздохнул Бруно. – Она грустно начинается, а кончается и того печальнее. Я вот-вот расплачусь. Сильвия, дай мне, пожалуйста, носовой платок.

– У меня нет при себе платка, – шепотом отвечала девочка.

– Ну, раз так, я не буду плакать, – мужественно решил малыш.

– Знаете, там осталось еще несколько Вводных Строф, – заявил Другой Профессор, – но я страшно проголодался. – С этими словами он уселся к столу, отрезал себе кусок кекса, рассеянно положил его на тарелку Бруно и удивленно уставился на свою собственную – пустую.

– Откуда ты взял этот кусок, а? – шепотом спросила брата Сильвия.

– Он сам мне его дал, – отвечал Бруно.

– Но тебе не следовало просить его! Ты же знаешь, что это нехорошо!

– А я вовсе и не просил его! – возразил малыш, уплетая кекс. – Он сам дал мне этот кусочек!

Сильвия на минуту-другую задумалась, а потом, как кажется, нашла решение:

– Что ж, надо попросить его отрезать кусочек и мне!

– Значит, вы тоже любите кекс? – заметил Профессор.

– «Любить» – это значит «кушать»? – шепотом спросил ее братик.

Сильвия кивнула:

– Именно. И кушать, и жевать, и чавкать, как ты.

Бруно хитро улыбнулся Профессору:

– Это я ужасно люблю его.

Другой Профессор тотчас поймал его на слове.

– Надеюсь, вы любите и себя, мой юный друг? – поинтересовался он.

Бруно с ужасом поглядел на него.

– Нет, вовсе нет! – отвечал он.

Другой Профессор был явно озадачен таким ответом.

– Ну ладно, ладно! – пробурчал он. – Отведайте лучше этой первоцветовой настойки! – С этими словами он наполнил рюмку и подал ее Бруно. – Выпейте, мой юный друг! Вы сразу почувствуете себя другим человеком!

– Кем-кем почувствую? – переспросил малыш, не успев рта закрыть.

– Не задавай лишних вопросов! – одернула его Сильвия, пытаясь спасти почтенного джентльмена от неминуемых приступов изумления. – Пусть лучше Профессор расскажет нам какую-нибудь сказку.

Бруно с восторгом ухватился за эту мысль.

– Пожалуйста! – с нетерпением воскликнул он. – Что-нибудь такое о тиграх… и шмелях… и пеночках-малиновках! Ну, вы сами знаете!

– А вам непременно хочется, чтобы в сказке действовали живые существа? – спросил Профессор. – Разве нельзя сочинить историю о событиях или каких-нибудь обстоятельствах, а?

– О, пожалуйста, какую угодно! – воскликнул Бруно.

И Профессор торопливо начал:

– Однажды Совпадение гуляло вместе со Случаем, и им повстречалось Объяснение – о, старое-престарое Объяснение – настолько старое, что вызывало у всех вопросы и напоминало скорее головоломку… – Тут Профессор умолк на полуслове.

– Продолжайте, просим вас! – в один голос воскликнули дети.

– Знаете, – честно признался Профессор, – оказывается, придумывать такие истории очень трудно. Пусть мне для начала поможет Бруно.

Малыш был просто счастлив, что ему оказывают такую честь.

– Жили-были Кабанчик, Аккордеон и две Банки Апельсинового мармелада…

– Да, ничего себе действующие лица, – пробурчал Профессор. – Ну, и что же дальше?

– Так вот, когда Кабанчик как-то раз играл на Аккордеоне, – продолжал Бруно, – одной из Банок с Апельсиновым мармеладом не понравилась мелодия, а другой Банке она, наоборот, понравилась. О, они такие странные, эти Банки с Апельсиновым мармеладом… Сильвия, я тоже не знаю, как мне с ними быть дальше! – растерянно прошептал он.

– А теперь я прочту другие Вводные Стихи, – заявил Другой Профессор.

Пташки баронетов

     Кормят лебедой,

     Тешат их пальбой,

Булочками душат

И лосося глушат

     На реке зимой.

Пташки преступленья

     Прячут в рюкзаке,

     Бродят налегке —

И друзья с годами

Тают, если память

     Меркнет вдалеке.

Пташки любят славу,

     Злато все и вся

     С гордостью нося.

Орденочек брякнет,

Колокольчик звякнет,

     Вот и сказка вся.

– Ну а теперь, – галантно шепнул Профессор Лорду-Канцлеру, как только аплодисменты, вызванные Сказкой о Кабанчике и особенно ее концом, начали утихать, – нам предстоит еще одно важное дело, а именно – поднять тост за здоровье Императора, верно?

– О, несомненно! – напыщенно кивнул Лорд-Канцлер; он поднялся, чтобы руководить этой ответственной церемонией. – Наполнить бокалы! – загремел он. Этот приказ был тотчас выполнен. – Выпить за здоровье Императора! – В ответ в зале раздалось дружное бульканье. – Тройное ура Императору! – За этим тотчас загремели оглушительные раскаты здравиц, и Лорд-канцлер, не теряя присутствия духа, торжественно провозгласил: – Речь! Император произнесет речь!

Не успел он договорить, как Император уже возвысил голос.

– Я долго отказывался принять титул Императора… и вы сами упросили меня стать вашим Императором… вы помните, как дурно правил страной прежний Правитель… вы не забыли, как он вас преследовал… как угнетал непомерными налогами… и вы остановили свой выбор на наиболее подходящем кандидате… ибо мой брат не обладал здравым рассудком…

Трудно сказать, сколь долго могла бы еще продолжаться эта курьезная речь, но в этот момент налетевший ураган потряс дворец до самого основания, распахнул настежь все окна, задул свечи и поднял в воздух облака удушливой пыли, которые принимали странные очертания, напоминавшие непонятные слова.

Но ураган стих столь же неожиданно, как и налетел: оконные створки вернулись на свои прежние места, пыль осела, и все приняло прежний вид – все, за исключением Императора с Императрицей, с которыми произошли поистине чудесные превращения. Отсутствующего взгляда и бессмысленной улыбки как не бывало, и сразу было видно, что эта парочка наконец-то пришла в себя.

Император как ни в чем не бывало продолжал свою речь:

– И мы – я имею в виду нас с женой – вели себя как два отъявленных мошенника. Поистине лучшего имени мы не заслуживаем. Когда мой брат покинул свой дворец, вы потеряли самого лучшего Правителя на свете. А я пустился во все тяжкие, прибегал к лицемерным уловкам, чтобы заставить вас провозгласить меня Императором. Меня! Человека, у которого хватает ума только на то, чтобы сделаться чистильщиком обуви!

Лорд-Канцлер в отчаянии всплеснул руками.

– Он потерял рассудок, люди добрые! – заговорил было он. Но его слова оборвались столь же неожиданно, как и речь Императора, ибо в мертвой тишине, воцарившейся в зале, раздался резкий стук в дверь.

– Что это? Кто это? – наперебой закричали все. Гости так и забегали по залу. Напряжение нарастало с каждой минутой. Лорд-Канцлер, забыв о незыблемых правилах придворного этикета, бросился к двери и через миг вернулся обратно бледный как смерть, едва переводя дух.

Глава двадцать четвертая

ВОЗВРАЩЕНИЕ НИЩЕГО

– Ваше Императорское Высочество! – начал он. – Это опять тот старик Нищий! Может быть, спустить на него собак?

– Приведите его сюда! – приказал Император.

Лорд-Канцлер не мог поверить своим ушам:

– Как? Сюда, Ваше Императорское Величество? Правильно ли я вас понял?…

– Приведите его сюда! – загремел Император.

Лорд-Канцлер опрометью бросился в дальний конец зала, и спустя минуту толпа расступилась, и в Банкетный Зал вошел старик Нищий. Он и впрямь выглядел довольно странно: лохмотья, едва прикрывавшие его тело, были покрыты дорожной грязью, а седые волосы и длинная борода пребывали в диком беспорядке и торчали клочьями. Тем не менее он шел выпрямившись и подняв голову, как человек, привыкший повелевать, и, что самое странное, рядом с ним шагали Сильвия и Бруно. Они держали его за руки и не сводили с него глаз, полных самой нежной любви.

Присутствующие просто умирали от нетерпения увидеть, как поступит Император с дерзким пришлецом. Скорее всего, спустит с лестницы, и дело с концом! Но все вышло совсем иначе. К крайнему изумлению гостей, Император при приближении нищего преклонил колени и, опустив голову, пробормотал:

– Прости нас!

– Простите нас! – подхватила Императрица, плюхнувшись на колени подле своего мужа.

Изгнанник улыбнулся:

– Встаньте! – сказал он. – Я вас прощаю!

Тут гости заметили удивительное превращение, происшедшее с нищим, как только он произнес эти слова. То, что показалось им грязными лохмотьями и клочьями, оказалось поистине королевским одеянием, расшитым золотом и усыпанным драгоценными камнями. Все тотчас узнали Нищего и низко поклонились Старшему Брату, законному Правителю. Да, это был он!

– Брат мой! Сестра моя! – заговорил Правитель своим твердым голосом, раздававшимся эхом во всех концах зала. – Я пришел не затем, чтобы нарушить ваш покой. Оставайся Императором и правь с истинной мудростью. А я провозглашен Королем Эльфландии. Завтра я возвращаюсь туда и не возьму с собой отсюда ничего и никого, кроме… кроме… – Тут его голос задрожал, и он, не говоря ни слова, нежно погладил по головке двух припавших к нему малышей.

Через миг он справился с волнением и жестом велел Императору вернуться на прежнее место за столом. Вся компания расселась опять, и Король Эльфов сел между своими возлюбленными чадами. Лорд-Канцлер опять поднялся, чтобы предложить следующий тост.

– Наш следующий тост – за героя дня! Ба, да его здесь нет! – заметил он в крайнем смущении.

Подумать только! О герое дня – принце Уггуге – никто и не вспомнил!

– Надеюсь, ему хоть сообщили о Банкете? – грозно спросил Император.

– О, несомненно! – отвечал Лорд-Канцлер. – Это входит в обязанности Хранителя Золотого Жезла.

– Хранитель Золотого Жезла! Подойдите! – приказал Император.

Хранитель Золотого Жезла покорно подошел.

– Я сообщил обо всем Его Императорской Тучности, – с дрожью в голосе поведал трепещущий придворный. – Я сказал ему, что намечается лекция и банкет…

– И что же он? – поинтересовался Император; но бедный чиновник почти утратил дар речи.

– Его Императорская Тучность всемилостивейше изволили нахмуриться. Его Императорская Тучность всемилостивейше изволили смазать меня по уху. Его Императорская Тучность всемилостивейше изволили сказать: «Мне до этого нет дела!»

– О, Нет-Дела плохо кончил, – шепнула братику Сильвия. – Я не вполне уверена, но, насколько я помню, его повесили.

Профессор краем уха услышал ее.

– Это было следствием ошибки, – внушительно заметил он, – их просто перепутали.

Дети с недоумением поглядели на него.

– Если позволите, я все объясню. Нет-Дела и Есть-Дело были братья-близнецы. Так вот, Есть-Дело убил бедную Кошечку. А хозяева по ошибке схватили Нет-Дела и повесили его вместо брата. Вот Есть-Дело и уцелел и жив до сих пор. Он вечно озабочен и очень грустит без брата. Вот почему говорится: «Не работа старит, а забота».