Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Не решившись рассматривать вопрос в этом свете, я предложил лучше спросить об этом Профессора; и дети тотчас бросились посоветоваться со своим старым другом. Профессор снял очки и в раздумье принялся протирать их.

– Видите ли, мои хорошие, – спустя минуту заговорил он, – день имеет такую же длину, как и все, что обладает одинаковой протяженностью с ним. – Произнеся это суждение, он продолжил бесконечный процесс протирания очков.

Дети вернулись тихими и задумчивыми и сообщили мне ответ Профессора.

– Каково? Разве он не мудрец? – восторженно прошептала Сильвия. – Если бы я была такой же умной, как он, у меня, наверное, целый день голова бы трещала от боли!

– Мне кажется, вы разговариваете с кем-то, кого здесь нет, – заявил Профессор, повернувшись к детям. – Кто это может быть?

Бруно удивленно поглядел на него.

– Я никогда не говорю с отсутствующим! – возразил он. – Это дурная манера. Прежде чем разговаривать с кем-нибудь, нужно дождаться, пока он придет!

Профессор изумленно поглядел в мою сторону, но так, словно он совсем не замечал меня.

– Тогда с кем же вы разговариваете? – спросил он. – Вы же знаете, что здесь никого нет, кроме Другого Профессора, а его здесь точно нет! – раздраженно добавил он, растерянно озираясь по сторонам. – Дети! Помогите мне найти его! Он опять потерялся!

Дети мигом вскочили на ноги.

– Где же нам искать? – спросила Сильвия.

– Везде! – возбужденно заорал Профессор. – Везде, только быстро! – С этими словами он принялся бегать по комнате, отодвигая кресла и даже встряхивая их.

Бруно достал из шкафа какую-то крошечную книжку, открыл ее и потряс, передразнивая Профессора.

– Его здесь нет, – язвительно заметил он.

– Да его там и не могло быть, – нетерпеливо заметила Сильвия.

– Разумеется, не могло! – отвечал Бруно. – Но надо же все вытряхнуть: а вдруг он там?!

– А раньше он тоже терялся? – спросила Сильвия, поднимая угол коврика перед камином и заглядывая под него.

– Когда-то давно, – отвечал Профессор, – он потерялся в лесу…

– Неужели же он не смог найтись? – удивился Бруно. – Отчего же он не кричал? Его бы непременно услышали – конечно, если он не успел зайти слишком далеко.

– Что ж, давайте и мы покричим, – предложил Профессор.

– А что мы будем кричать? – поинтересовалась Сильвия.

– Впрочем, лучше не стоит, – решил Профессор. – Нас может услышать Вице-Правитель. А он отчего-то стал ужасно строгим!

Это напомнило бедным детям обо всех тех напастях, которые обрушились на них и их старого друга. Бруно сел прямо на пол и заплакал.

– Он ужасно жесток! – хныкал мальчик. – А еще он позволил Уггугу отнять у меня все мои игрушки! А чем он нас кормит! Просто ужас!

– Кстати, что у вас было сегодня на обед? – спросил Профессор.

– Кусочек дохлой вороны, – плачущим голосом отозвался Бруно.

– Он хочет сказать – пирожок-грачик, – пояснила Сильвия.

– Нет, это была дохлая ворона, – настаивал Бруно. – А еще был яблочный пудинг, но его весь слопал Уггуг, так что мне даже корочки не досталось. Я попросил у них апельсин, но мне и его не дали! – И бедный малыш уткнулся лицом в колени Сильвии, которая, нежно гладя его по головке, подхватила:

– Да, это правда, дорогой Профессор! Они просто ужасно обращаются с моим милым Бруно! Да и меня они тоже не любят, – добавила девочка, понизив голос, словно говорила о каких-нибудь нестоящих пустяках.

Профессор достал из кармана большой шелковый платок и вытер глаза.

– Как бы я хотел помочь вам, мои дорогие! – проговорил он. – Но что я могу поделать?

– Мы и сами хорошо знаем дорогу в Сказколандию – ну, туда, где сейчас наш папа. – Только бы Садовник выпустил нас…

– Он что же, не хочет открыть вам дверь? – спросил Профессор.

– Не хочет, и все тут, – отвечала Сильвия. – Но вам-то он наверняка откроет ее. Ах, дорогой Профессор, попросите его. Пожалуйста!

– Сию же минуту! – кивнул Профессор.

Бруно сел, протирая глаза:

– А разве он злой, сэр?

– Всякое может случиться, – отвечал я.

Профессор пропустил мое замечание мимо ушей. Он надел свою очаровательную шапочку с длинной кисточкой и принялся выбирать одну из прогулочных тростей Другого Профессора, стоявших на стойке в углу комнаты.

– Толстая палка поневоле внушает людям почтение, – пробормотал он себе под нос. – Ну, дети, пошли скорее!

И мы всей компанией вышли в сад.

– Прежде всего я сам подойду к нему, – пояснил Профессор, пока мы шли по дорожке, – и заговорю о каких-нибудь пустяках, ну, например, о погоде. Затем я спрошу его о Другом Профессоре. Этот вопрос преследует двоякую цель. Во-первых, поможет завязать беседу (а без доброй беседы, мне кажется, не стоит и откупоривать бутылочку вина), а во-вторых, если он видел Другого Профессора, мы тоже сможем отыскать его; если же нет – на нет и суда нет.

По пути мы прошли мимо той самой мишени, в которую во время визита Посла так блестяще стрелял из лука Уггуг.

– Поглядите-ка! – проговорил Профессор, указывая на отверстие в самом центре яблочка. – Его Императорская Пухлость первым же выстрелом угодил точно в цель!

Бруно внимательно осмотрел отверстие.

– Не может того быть, – прошептал он, обращаясь ко мне. – Он слишком толст для этого!

Садовника мы нашли очень легко. И хотя его не было видно за деревьями и кустами, его хриплый голос служил нам своего рода маяком. Подойдя поближе, мы смогли разобрать слова его песенки, раздававшейся совсем рядом:

Он думал – это Альбатрос

     Над лампой кружит сам.

А пригляделся – марка в пенс

     Ценой лежала там.

– Домой ступайте, – буркнул он, —

     Здесь сыро по ночам!

– Он что, боится простудиться? – спросил Бруно.

– Понимаешь, в темноте, – отвечала Сильвия, – можно на что-нибудь наскочить.

– На что-нибудь? И на что же, например? Вот было бы здорово попасть на почту! – с нетерпением воскликнул Бруно. – А вдруг это окажется корова, а? Ведь это было бы просто ужасно!

– Дело в том, что все это и впрямь случалось с ним, – отвечал Профессор. – От этого его песенка становится еще интересней.

– Забавная у него, видно, жизнь, – заметила Сильвия.

– Пожалуй что так! – простодушно согласился Профессор.

– Она права! – воскликнул Бруно.

Когда мы наконец нашли Садовника, он стол на одной ноге и деловито изображал, что поливает клумбу с цветами, опрокидывая над ней пустую лейку.

– Да ведь в ней же нет ни капли воды! – крикнул ему Бруно, дергая Садовника за рукав, чтобы привлечь его внимание.

– Зато так ее легче держать, – отвечал Садовник. – Когда в лейке полно воды, рука быстро устает. – И он продолжал поливать, негромко напевая:

Здесь сыро по ночам!

– Послушайте, милейший! – громко заговорил Профессор. – Когда вы копали землю (а это вам приходится делать постоянно), сгребали в кучу всякий мусор (и это тоже для вас не редкость) или просто поддавали ногой какой-нибудь хлам, валяющийся под ногами, вам случайно не попадался Другой Профессор – человек, чем-то похожий на меня, но несколько иной?

– Ни разу! – заревел в ответ Садовник, да так громко и неистово, что мы все вздрогнули от ужаса. – Здесь ничего такого не водится!

– Что ж, давайте выберем не столь возбуждающую тему, – мягко сказал Профессор, обращаясь к детям. – Вы просили…

– Мы просили его открыть калитку и выпустить нас, – отвечала Сильвия, – но он не захотел. Попробуйте, а вдруг он откроет ее для вас.

Профессор предельно вежливо повторил Садовнику просьбу детей.

– Вас я выпустил бы не задумываясь, – отвечал тот. – Но мне запрещено открывать калитку детям. Неужто вы думаете, что я стану нарушать Приказ? Да ни за какие коврижки! Даже за полтора шиллинга!

Профессор осторожно достал целых два шиллинга.

– Ну, это другой разговор! – опять заорал Садовник, зашвырнув лейку куда-то за клумбу и вытаскивая из кармана целую пригоршню ключей: один большой и уйму поменьше.

– Послушайте, дорогой Профессор! – прошептала Сильвия. – Ему вовсе незачем открывать дверь для нас. Мы вполне можем пройти вместе с вами!

– Верно, умница! – с довольным видом похвалил ее Профессор, убирая монеты обратно в карман. – Так и деньги целее будут! – С этими словами он взял детей за руки, чтобы выйти с ними, как только Садовник отопрет калитку. Однако дело оказалось далеко не простым: Садовник, пытаясь отпереть ее, терпеливо перепробовал все маленькие ключи.

Наконец Профессор не выдержал и мягко предложил:

– Почему бы вам не попробовать большим ключом? Я часто замечал, что дверь удобнее всего открывать ее собственным ключом.

Первая же попытка отпереть калитку большим ключом увенчалась полным успехом: Садовник распахнул ее и протянул было руку за обещанными шиллингами.

Но Профессор отрицательно покачал головой.

– Ты действовал строго по Приказу, – пояснил он, – и отпер калитку для меня. А теперь, раз уж она открыта, мы тоже поступаем по Правилу – Правилу треугольника.

Садовник озадаченно поглядел на него и пропустил нас. Но как только калитка захлопнулась за нашими спинами, мы опять услышали голос Садовника, распевавшего во все горло:

В саду калитку видел он,

     Открытую ключом.

Он пригляделся: это был

     Трехчленный полином.

– Повсюду тайна! – он сказал. —

     Мне это нипочем!

– Ну, мне пора возвращаться, – проговорил Профессор, когда мы отошли от калитки буквально на несколько ярдов. – Видите ли, здесь я не смогу читать: все мои книги остались там, во Дворце.

Но дети крепко вцепились в него.

– Пойдемте с нами! – со слезами на глазах упрашивала его Сильвия.

– Ну, ладно, ладно, – добродушно отвечал пожилой джентльмен. – Так и быть, я приду к вам, но только через день. А сегодня, точнее, уже сейчас, мне пора возвращаться. Понимаете, там я в одном месте поставил запятую, а ведь это так ужасно – не знать, чем же закончится фраза! К тому же дорога, насколько я помню, лежит через Собакленд, а я, признаться, всегда побаивался собак. Но мне будет очень легко отправиться туда, как только я закончу работу над своим новым открытием – способом переносить себя в пространстве. Мне осталось совсем чуть-чуть.

– А это не слишком утомительно – переносить себя? – спросила Сильвия.

– Да нет, что ты, дитя мое! Видишь ли, не успеешь ты устать от того, что несешь, как сразу же отдохнешь, поскольку несешь-то самого себя! Ну, прощайте, мои милые! Прощайте, сэр! – к моему изумлению, добавил он и даже протянул мне руку. Мы обменялись рукопожатиями.

– До свидания, Профессор! – отвечал я, но голос мой прозвучал как-то странно, словно откуда-то издали. Дети не обратили никакого внимания на наше прощание. Они, по-видимому, не видели и не слышали меня: нежно обнявшись, они отважно двинулись в путь.

Глава тринадцатая

ВИЗИТ В СОБАКЛЕНД

– Вон там, налево – какой-то дом, – заметила Сильвия, когда мы прошли, как нам показалось, не меньше пятидесяти миль. – Давайте попросимся: а вдруг нас пустят переночевать…

– Домик, похоже, очень уютный, – заметил Бруно, когда мы, свернув с дороги, направились прямо к дому. – Надеюсь, собаки нас не съедят! Я у-у-ужасно устал и хочу есть!

Перед входом прохаживался огромный Мастиф с красным ошейником, словно часовой, держа на плече мушкет. Увидев детей, он вздрогнул и, двинувшись навстречу им, направил мушкет прямо на Бруно, который остановился и заметно побледнел, не выпуская из ладошки руку Сильвии… Страж тем временем ходил кругами вокруг детей, не спуская с них глаз.

– Р-р-ргав, р-р-р, гав-гав! – наконец пролаял он. – Га-а-ав-р-р-р-тяв! Р-р-р-тяв-тяв-тя-я-я-яв? Гав-р-р-р? – строгим тоном спросил он Бруно.

Бруно, разумеется, сразу и без особого труда все понял. Дело в том, что все подданные Сказколандии понимают собакинг – то есть собачий язык. Но поскольку вы, особенно поначалу, испытываете трудности с этим благородным наречием, я, пожалуй, переведу эту фразу на более привычный язык:

– Ба, люди, не могу поверить! Двое каких-то странных человечков! Кто ваш хозяин-Пес? Что вам здесь нужно?

– Нет у нас никакого Пса-хозяина! – начал было Бруно на собачьем языке: он быстро насобачился в нем. – У людей ведь не бывает хозяина-Пса? – прошептал он Сильвии.

Однако Сильвия тотчас одернула его из страха чем-нибудь рассердить Мастифа.

– Прошу вас, дайте нам немного еды и пустите переночевать. Если, конечно, в доме найдется место для нас, – робко добавила она. Сильвия говорила по-собачьи совершенно свободно; но мне кажется, вам будет куда удобнее, если я приведу их разговор по-английски.

– В доме, говоришь? – прорычал Страж. – Ты что же, Дворцов никогда не видывала, а? А ну-ка, пошли за мной! Его Величество распорядится, что с вами делать.

Дети послушно вошли следом за Мастифом в переднюю, миновали длинный коридор и оказались в величественном зале, в котором группами и поодиночке сидели собаки всевозможных размеров и пород. По обеим сторонам коронованной морды – то бишь особы – с достоинством восседали две роскошные Ищейки. Два или три Бульдога, в которых я сразу же узнал телохранителей Короля, несли свою службу в строгом безмолвии; вообще единственными голосами, раздававшимися в этом огромном зале, были голоса двух крошечных собачек, которые забрались на кушетку и теперь вели оживленную беседу, весьма смахивавшую на дворовый перебрех.

– Это Леди и Лорды, а также различные придворные чины, – прорычал наш провожатый, вводя нас в зал.

На меня придворные не обратили никакого внимания, зато Сильвия и Бруно буквально съежились под любопытными взглядами. Многие морды (то бишь Лорды) шепотом обменивались замечаниями, из которых мне удалось отчетливо разобрать только одно, отпущенное смазливой Таксой в ушко своего приятеля: «Р-р-ртяв-тяв гав-р-р-р ур-р-р-тяв Гааав-р-р-р, гав-гав?» («Какая миленькая малышка, не правда ли?») Оставив новоприбывших, то бишь нас, в центре зала, Страж направился к двери, видневшейся в дальнем углу зала, на которой красовалась надпись на собачьем: «Монаршая Конура: Царапайся и вой».

Прежде чем так и поступить, Страж обернулся к детям:

– Позвольте ваши имена.

– Не хочу! – заупрямился Бруно, потянув Сильвию прочь от двери. – Они нам самим пригодятся. Пошли отсюда, Сильвия! Скорее!

– Ерунда! – решительно заявила та и сказала Часовому по-собачьи, как их зовут.

Страж принялся царапаться в дверь, испустив при этом такой вой, что бедный Бруно похолодел с головы до пят.

«Р-р-ртяв ур-р!» – послышался густой бас из-за дверей. (Что значит по-собачьи «войдите!».)

– Это сам Король! – с трепетом в голосе прошептал Мастиф. – Снимите свои парики и сложите их к его лапам. (Мы сказали бы: «К его ногам».)

Сильвия принялась было как можно вежливее объяснять, что не может исполнить эту церемонию просто потому, что у них с Бруно нет париков, но в этот момент дверь Монаршей Конуры распахнулась и из нее показалась голова огромного Ньюфаундленда.

– Ур-р гав-вав? – таков был его первый вопрос.

– Когда Его Величество обращается к вам, – грозно прошептал Страж, – вы должны тотчас навострить уши!

Бруно в раздумье поглядел на Сильвию.

– Пожалуй, лучше не надо, – проговорил он. – А то еще обрежешься.

– Да это вовсе не опасно! – раздраженно пробурчал Страж. – Глядите! Это делается так! – С этими словами он приподнял свои уши, словно два железнодорожных семафора.

Сильвия опять принялась вежливо объясняться с ним:

– Боюсь, мы так не сможем, – понизив голос, проговорила она. – Мы просим извинения, но наши уши не имеют для этого… – Она замешкалась, чтобы перевести на собачий слово «механизм», но так и не вспомнила его. На языке у нее вертелось «паровая машина»; она так и сказала.

Страж передал Королю неумелые объяснения Сильвии.

– Надо же, не могут приподнять уши без паровой машины! – воскликнул Его Величество. – Представляю себе! Забавные существа! Я хочу поглядеть на них! – С этими словами он вышел из Конуры и направился прямо к детям.

Каково же было изумление – если не сказать ужас – всего благородного собрания, когда Сильвия вдруг потрепала Его Величество по голове, а Бруно схватил его за длинные уши и попытался было завязать их под монаршим подбородком.

Страж громко рявкнул: красивая Борзая, оказавшаяся одной из придворных дам, тотчас отвернулась; следом за ней поспешно отвернулись и остальные придворные, предоставив громадному Ньюфаундленду броситься на осмелевших нахалов и разорвать их в клочки.

Однако этого не случилось. Его Величество неожиданно улыбнулся – настолько, насколько это возможно для собак, – а затем (другие псы и собачины не верили своим глазам, но это было чистой правдой!) даже завилял хвостом!

– Гав! Тяв р-р-р-рур-р-р! (То есть «Надо же! Никогда бы не подумал!») – послышался всеобщий возглас.

Его Величество окинул присутствующих свирепым взглядом и даже слегка зарычал, после чего в зале воцарилась мертвая тишина.

– Проводите моих друзей в банкетный зал! – приказал он, сделав на словах «моих друзей!» настолько выразительное ударение, что некоторые из придворных псов бросились на брюхо и безуспешно попытались лизнуть пятки Бруно.

Мигом образовалась целая процессия, но мне едва удалось дойти до дверей банкетного зала: такой оглушительный лай подняла вся свора, то бишь двор. Я уселся у самых лап Короля, который, казалось, уже дремал, в ожидании, когда дети вернутся, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Вдруг Король проснулся и тряхнул головой.

– Ну, пора спать! – широко зевая, проговорил он. – Слуги проводят вас в вашу комнату, – добавил он, обращаясь к Сильвии и Бруно. – Принесите свечи! – И он, пребывая в самом милостивом расположении, протянул им свою огромную лапу для поцелуя.

Но дети, как видно, не были знакомы с придворными манерами. Сильвия просто пожала королевскую лапу, а Бруно попросту обнял ее. Придворный Церемониймейстер едва не упал в обморок.

Тем временем Камердинеры в роскошных ливреях внесли зажженные свечи. Не успели одни слуги поставить их на стол, как другие мигом подхватили и унесли, так что все они слились для меня в одну, хотя Церемониймейстер то и дело толкал меня локтем в бок, повторяя:

– Я не позволю спать здесь! Это тебе не кровать, любезный!

Я с большим трудом, едва подбирая слова, отвечал ему:

– Сам знаю, что не кровать. Это кресло.

– Что ж, тебе не повредит досмотреть десятый сон, – пробурчал Церемониймейстер и ушел. Я едва разобрал его слова, и неудивительно: он стоял, перегнувшись через поручни корабля, в нескольких милях от причала, на котором оставался я. Вскоре корабль исчез за горизонтом, а я опустился в кресло.

Следующее, что я помню, – утро: завтрак уже был подан; Сильвия пыталась снять Бруно, сидевшего на очень высоком стуле; она обратилась к Спаниелю, так и сиявшему перед ней донельзя любезной улыбкой:

– Да, да, благодарю вас, завтрак был превосходный. Верно, Бруно?

– На мой вкус, там было с лишком много костей… – начал было Бруно, но Сильвия в упор поглядела на него, прижав пальчик к губам. В эту минуту к путникам вошел весьма высокопоставленный чиновник, Главный Завыватель королевства, в обязанности которого входило прежде всего проводить их к Королю, чтобы они попрощались с Его Величеством, а затем сопровождать их до самой границы Собакленда. Величавый Ньюфаундленд принял их весьма благосклонно, но вместо того, чтобы поскорей отпустить бедных детей, приказал Главному Завывателю испустить три долгих вопля, чтобы предупредить всех, что Король намерен лично проводить своих гостей.

– Это совершенно беспрецедентный случай, Ваше Величество! – воскликнул Главный Завыватель, едва сдерживая досаду от того, что он на этот раз останется не у дел. Дело в том, что он нарочно надел свой лучший придворный фрак, сшитый из кошачьих шкур.

– Я сам хочу проводить их, – повторил Его Величество мягко, но решительно. Затем он снял пышную королевскую мантию, а вместо роскошной короны надел совсем небольшую. – А ты можешь отправляться домой.

– Я очень рад! – прошептал Бруно на ухо Сильвии, когда их никто не мог слышать. – Он такие хорошие! – И мальчик не только погладил венценосного главу своего эскорта по голове, но и обнял за шею в знак особого расположения.

Его Величество дружелюбно помахал хвостом.

– Какое удовольствие выйти из Дворца на свежий воздух, уверяю вас! – проговорил он. – Венценосным Псам живется ужасно скучно, уж я-то знаю! Не будете ли вы так любезны, – обратился он к Сильвии, понизив голос; вид у него был смущенный и немного застенчивый, – если вас это не затруднит – бросить мне вон ту палку?

Сильвия была настолько удивлена, что в первый момент лишилась дара речи. В самом деле, это совершеннейшая чепуха: Король – и вдруг хочет побегать за палкой! Но Бруно оказался куда сообразительней и с веселым криком: «На, лови! Хватай ее, песик!» – перекинул палку через какие-то кусты у забора. В следующий миг великолепный Монарх Собакленда перемахнул через кусты, подхватил палку и опрометью бросился к детям с палкой в зубах. Бруно взял ее у него из пасти.

– А ну, проси! – настаивал он, и Его Величество встал на задние лапы.

– Лапу! – приказала Сильвия, и Его Величество послушно подал лапу. Короче говоря, уединенная церемония проводов наших путников до границ Собакленда превратилась в сплошную беззаботную игру!

– Увы, меня ждут дела! – произнес наконец венценосный Пес. – Мне пора возвращаться. Провожать вас дальше я не могу, – добавил он, взглянув на часы, свисавшие на цепочке с его ошейника, – даже если бы здесь где-нибудь поблизости бегала кошка!

Дети почтительно попрощались с Его Величеством и двинулись в путь.

– Ах, какой это милый песик! – воскликнул Бруно. – Нам далеко еще, Сильвия, а? Я ужасно устал!

– Не очень, милый мой! – мягко отвечала Сильвия. – Видишь сияние – вон там, за деревьями? Я просто уверена, что это и есть ворота Сказколандии! Они все из золота – так мне рассказывал папа – и сверкают ослепительным блеском! – мечтательным тоном продолжала она.

– Они так и сияют! – заметил Бруно, прикрыв глаза ладошкой; другой рукой он крепко держал за руку сестру, так что можно было подумать, будто он удивлен ее странным поведением.

Бедная девочка шла как во сне; ее большие выразительные глаза были устремлены вдаль, а дыхание то и дело прерывалось от радостного предвкушения чего-то светлого. Благодаря особому внутреннему свету я понял, что в моей маленькой подруге (мне очень нравилось видеть в ней именно подругу) совершается огромная перемена и что в маленькой Фее Чужестрании просыпается натура обитательницы Сказколандии.

Бруно пережил эту перемену немного позже, но она успела завершиться в обоих детях еще до того, как они приблизились к золотым воротам, пройти через которые я не смог бы ни за что на свете. И мне оставалось только стоять у обочины и глядеть вслед двум милым малышам, которые исчезли в золотых воротах, и те с грохотом захлопнулись за их спинами.

…Боже, какой грохот! Никогда не слышал, чтобы дверца буфета так хлопала, – заметил Артур. – Наверное, что-то неладное с петлями. Впрочем, вот тебе пирог и вино. Не забудь, за тобой еще десятый сон. Тебе решительно пора отправляться в постель, старина! Ни на что другое ты сейчас просто не годишься. Готов поручиться: Артур Форестер, доктор медицины.

Тем временем я опять почти проснулся.

– О нет, только не сейчас! – взмолился я. – Я ведь уже не сплю, как видишь. К тому же до полуночи еще далеко.

– Ну, в таком случае я тебе кое-что расскажу, – примирительным тоном отвечал Артур, довольный тем, что подал мне на ужин именно то, что сам же и прописал. – Да, еще не полночь.

Мы поужинали, точнее – пополуночничали, не обмолвившись ни единым словом. Видно было, что мой старинный друг сильно нервничает.

– Посмотрим, какая нынче ночь! – проговорил он, отдергивая шторы на окне, вероятно, просто для того, чтобы сменить тему. Я тоже подошел к окну и стал возле него, не нарушая странной тишины.

– Когда я в первый раз заговорил с тобой о…. – начал Артур после долгой, томительной паузы, – ну, когда мы впервые поговорили о ней – кстати, тему разговора предложил ты сам, – мое положение в обществе не оставляло мне ничего иного, кроме возможности почтительно любоваться ею издали. Я подумывал было о том, чтобы уехать куда-нибудь в другое место, чтобы лишить себя малейшей возможности видеться с ней. Это казалось мне единственным шансом сделать хоть что-то полезное.

– И ты считаешь это разумным? – удивленно спросил я. – Навсегда лишить себя всякой надежды?

– Да ведь лишаться-то было нечего, – грустно отвечал Артур. В глазах у него блеснули слезы; он поглядел на полуночное небо, на котором сияла одна-единственная звезда – знаменитая Вега; ее величавые лучи гордо пробивались сквозь проплывающие по небу облака. – Она для меня – словно звезда: яркая, сверкающая, чистая, но – бесконечно далекая!

Он опять задернул шторы, и мы вернулись на прежнее место перед камином.

– А сказать я собирался тебе вот что, – напомнил он. – Я буквально сегодня вечером узнал об этом от моего адвоката. Не стану вдаваться в детали этого дела, но его исход далеко превзошел все мои ожидания, так что я теперь настолько богат (ну, или вот-вот стану), что со спокойной совестью могу предложить руку и сердце любой леди, даже если она – бесприданница. Я весьма сомневаюсь, что за ней что-нибудь дадут: насколько мне известно, Граф беден. Но у меня теперь с лихвой хватит нам обоим, даже если здоровье начнет подводить.

– Ну, что ж, желаю безмятежного семейного счастья! – воскликнул я. – И что же, ты переговоришь об этом с Графом уже завтра?

– Ну, пока что нет, – отвечал Артур. – Он относится ко мне по-дружески, но я и думать не смею о чем-либо большем. А что касается леди Мюриэл, то, сколько я ни пытался, я пока что не смог разобраться в ее чувствах ко мне. Если это и любовь, то она очень умело ее скрывает! Нет, ничего не поделаешь, придется подождать!

Я не захотел давить на своего друга и давать ему какие-нибудь советы; я понял, что его суждения куда более продуманны и взвешены, чем мои собственные, и мы без лишних слов расстались. Каждый был поглощен своими мыслями и житейскими заботами.

А на следующее утро пришло письмо от моего адвоката, сообщавшего, что мне необходимо ехать в столицу, что уладить одно важное дело.

Глава четырнадцатая

ФЕЯ СИЛЬВИЯ

Дело, ради которого мне пришлось вернуться в Лондон, задержало меня на целый месяц. И лишь настойчивые советы моего врача заставили меня бросить все дела и опять ухать в Эльфстон.

Артур за весь этот месяц прислал мне одно или два письма, но ни в одном из них ни словом не упоминалось о леди Мюриэл. Признаться, нельзя сказать, чтобы я захворал от столь упорного молчания: мне казалось, что такое поведение вполне естественно для влюбленного, который, упиваясь победной песнью «Она моя!», звучащей в его сердце, боится омрачить свое счастье холодными фразами письма и просто ждет меня, чтобы самому поведать мне обо всем.

«Да, – подумал я, – я должен услышать эту триумфальную песнь из его уст».

В тот вечер, когда я опять приехал в Эльфстон, у нас была масса других важных тем; к тому же я, устав после долгой поездки, пораньше отправился в постель, так и не узнав сердечных секретов своего друга. На следующий день, когда мы опять разговорились после обеда, я сам вернулся к волновавшему меня вопросу:

– Ну, друг мой, а что же ты ничего не рассказываешь мне о леди Мюриэл и о том, когда настанет день твоего счастья?

– День счастья, – неожиданно грустным тоном отвечал Артур, – откладывается на неопределенное будущее. Оказывается, мы, точнее, она должна получше узнать меня. К тому времени я тоже надеюсь получше узнать мою душеньку. Но я не отважусь заводить разговор о браке до тех пор, пока не увижу, что на мою любовь отвечают взаимностью.

– Смотри не затягивай с этим слишком долго! – весело заметил я. – Робкое сердце никогда не завоюет красавицу!

– Да, пожалуй что так. Но сейчас я просто не смею заводить речь об этом.

– Так можно упустить время, – заметил я. – К тому же ты подвергаешь себя риску, о котором и не подозреваешь. А вдруг какой-нибудь другой мужчина…

– Ну нет, – решительно возразил Артур. – Она – натура цельная: я убежден в этом. А если она и впрямь полюбит человека более достойного, чем я, значит, так тому и быть! Я не стану мешать ее счастью. И пусть тогда моя тайна умрет со мной. А она – она так и останется моей первой и единственной любовью!

– Да, правда, это очень красивое чувство, – заметил я, – но не слишком практичное. Это на тебя непохоже.

Трепещет тот перед судьбой

И счастьем обделен опять,

Кто не дерзнет рискнуть собой,

Чтоб куш сорвать иль проиграть.

– Я ни за что не посмею спросить, есть ли у нее кто-нибудь другой! – порывисто проговорил он. – Этого мое сердце просто не выдержит!

– Но неужели благоразумнее даже не спросить об этом? Почему ты должен разбить свою жизнь из-за какого-то «а вдруг»?

– Говорю тебе, что я просто не смею!

– Хочешь, я спрошу ее об этом? – на правах старинного друга предложил я.

– Нет, ни за что! – в ужасе воскликнул он. – Заклинаю тебя – не делай этого! Давай немного подождем.

– Как тебе угодно, – отвечал я, сочтя за благо не сыпать соль на его сердечные раны. – Кстати, – заметил я, – сегодня вечером я буду на званом ужине у Графа. Так что я своими глазами увижу, как у них обстоят дела, не проронив ни единого слова!

День оказался ужасно жарким; идти на прогулку или заняться чем-нибудь было решительно невозможно, и я подумал, что в такую пору ничего особенного не случится.

Прежде всего я хотел бы знать – ах, дорогие дети, которым доведется читать эти страницы! – почему Феи всегда учат нас исполнять наши обязанности и поправляют, если мы совершаем какие-нибудь ошибки, а мы так ничему и не можем их научить?! Ведь не считаете же вы, что эти самые Феи совершенно безгрешны, лишены самонадеянности, неупрямы и незадиристы? Говорить так – значит городить чепуху! А раз так, не кажется ли вам, что от небольшой нотации или наказания они станут еще лучше, а?

Я не вижу причин, почему это нельзя было бы испробовать на практике; более того, я почти убежден, что если бы нам удалось поймать Фею, поставить ее в угол и день или даже два не давать ей ничего, кроме хлеба и воды, ее ангельский (точнее, фейский) характер стал бы от этого только лучше. Во всяком случае, самонадеянности бы у нее наверняка поубавилось.

Следующий вопрос – в какое время лучше всего наблюдать за Феями? Мне кажется, мне есть что рассказать вам об этом.

Первое условие: день должен быть жарким (это очень важно!), а вы должны пребывать в полудремотном состоянии, но совсем чуть-чуть, глаза должны быть открыты. Кроме того, вы должны пребывать в «феерическом» расположении духа (шотландцы называют это трепетом); пожалуй, это слово подходит, но, если вы сами не понимаете, что оно, собственно говоря, означает, боюсь, я не сумею ничего объяснить вам. Вам придется подождать появления какой-нибудь Феи, и тогда вам все сразу станет ясно.