Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Глава восемнадцатая

ГАЗЕТНАЯ ВЫРЕЗКА

ИЗ ГАЗЕТЫ «ФЭЙФИЛД КРОНИКЛ»

Наши читатели с напряженным интересом встречают сообщения, которые мы время от времени публикуем, – сообщения о смертоносной эпидемии, свирепствующей вот уже два месяца и успевшей унести жизни многих жителей рыбачьей деревушки в окрестностях Эльфстона. Последние оставшиеся жители этой деревни, числом двадцать три человека – это все, что выжило от населения, еще три месяца назад составлявшего более ста двадцати человек, – были в прошлый вторник эвакуированы по распоряжению местной администрации и помещены в госпиталь графства. Теперь эта деревушка стала поистине «городом мертвых». Ни один живой голос не нарушает гнетущую, мертвую тишину.

Бригада спасателей состояла из шести крепких парней – рыбаков из соседней деревушки – отобранных главным врачом госпиталя, который поехал вместе с ними, возглавив караван карет скорой помощи. Эти шестеро были выбраны из огромного числа добровольцев, вызвавшихся участвовать в этой «обреченной экспедиции», потому что обладали огромной силой и отличным здоровьем и отважно вступили в схватку с коварной болезнью, невзирая на смертельный риск.

Были приняты все известные науке меры предосторожности для предотвращения инфекции; больных одного за другим бережно переносили на носилках, поднимали по склону холма и укладывали в кареты, которые стояли наготове на дороге. В каждой из карет работала медсестра. Пятнадцать миль до госпиталя кареты двигались шагом, потому что некоторые больные не выносили тряски, и обратный путь занял всю вторую половину дня.

Среди двадцати трех больных было девять мужчин, шесть женщин и восемь детей. Установить личности всех их пока не удалось, поскольку некоторые дети, оставшиеся сиротами после смерти близких, – еще младенцы; а двое мужчин и одна женщина находятся в таком положении, что просто не в состоянии связно отвечать на вопросы. Их рассудок находится в самом плачевном состоянии. Если бы они принадлежали к более состоятельным классам, на их одежде наверняка имелись бы метки с указанием имен. Но пока таких меток не обнаружено.

Помимо бедных рыбаков и членов их семей следует упомянуть еще о пяти несчастных: увы все пятеро уже помечены печатью неумолимой смерти. Право, трудно, очень трудно перечислять имена этих добровольных страдальцев, которые заслужили право навечно войти в число героев, прославивших Англию! Вот эти имена.

Преподобный Джеймс Бержесс, магистр богословия, и его жена Эмма. Он занимал пост викария в порту. Ему не было и тридцати, а поженились они всего два года назад. Дата их кончины была указана на стене их домика.

Вслед за ними мы вынуждены назвать имя всеми уважаемого доктора Артура Форестера, который после смерти местного врача благородно вступил в борьбу с беспощадной смертью, не сочтя возможным бросить несчастных страдальцев на произвол судьбы. Точную дату его смерти установить не удалось, но его тело было тотчас опознано, хотя он и был одет в простой рыбацкий костюм (который он надел тотчас по приезде в деревню.) Опознано оно было по экземпляру Нового Завета – подарку его жены, лежавшему у него на груди возле самого сердца. Руки покойного были сложены на груди. Было признано невозможным перевезти тело в какое-либо другое место: его решено было со всеми подобающими почестями предать земле вместе с четырьмя другими телами, найденными в других домах. Его супруга, урожденная леди Мюриэл Орм, обвенчалась с ним в то самое утро, когда доктор Форестер отправился к месту своей поистине жертвенной кончины.

Следом за ним упомянем имя преподобного Уолтера Сондерса, уэслейского священника. Его кончина последовала две или три недели назад, поскольку на стене домика, который он занимал, была обнаружена надпись: «Скончался 5 октября». Дом был закрыт, и в него, видимо, какое-то время никто не заглядывал.

Последним – по счету, а не по благородной самоотверженности и преданности своему долгу – следует назвать имя отца Фрэнсиса, молодого священника-иезуита, назначенного на это место всего несколько месяцев назад. Он умер буквально за несколько часов до прихода бригады спасателей. При осмотре его тело было опознано по одежде и распятию, которое, как Новый Завет на груди доктора, лежало у самого его сердца.

По прибытии в госпиталь скончались еще трое больных: двое мужчин и ребенок. Еще сохраняется надежда спасти остальных, хотя жизненные силы двоих или троих страдальцев находятся на исходе, но девиз «надежда умирает последней» требует сделать все возможное для их спасения.

Глава девятнадцатая

ВОЛШЕБНЫЙ ДУЭТ

Год – боже, каким насыщенным он оказался для меня! – клонился к концу, и свет короткого зимнего дня был совсем скудным, позволяя едва-едва узнать знакомые предметы, с которыми связано столько счастливых воспоминаний! Поезд, сделав последний поворот, подошел к станции, и на платформе послышался резкий крик: «Эльфстон! Эльфстон!»

Признаться, мне было грустно возвращаться в знакомые места, зная, что я никогда больше не увижу приветливой улыбки, неизменно встречавшей меня здесь каких-то несколько месяцев назад. «И однако если бы я повстречал его сейчас, – подумал я, шагая следом за носильщиком, который взялся довезти мой багаж, – и если бы „он резким жестом протянул мне руку, И принялся расспрашивать о доме“, я, пожалуй, „не счел бы это странным“!»

Указав носильщику адрес, куда он должен был доставить мои вещи, я решил первым делом, не заглядывая в свои новые апартаменты, нанести визит добрым старым друзьям. Я и впрямь почитал их такими, хотя с тех пор, как мы расстались, прошло добрых полгода. Итак, я отправился к Графу и его овдовевшей дочери.

Самый короткий путь, насколько я помнил, лежал через церковный двор и кладбище. Я легким толчком открыл калитку и медленно пошел мимо безмолвных надгробий, вспоминая тех, кто покинул этот мир за последний год, чтобы «соединиться с ушедшим большинством». Буквально через несколько шагов я увидел ту, которую надеялся найти. Леди Мюриэл, в траурном одеянии, опустив на лицо густую креповую вуаль, стояла на коленях перед небольшим мраморным крестом, укладывая вокруг него венки цветов.

Крест возвышался над землей, к которой не прикасалась лопата. Я понял, что это – не могила, а всего лишь символический крест в память о том, чей прах покоится в другом месте. Затем мои глаза прочли скромную надпись:

Вечной памяти

доктора медицины АРТУРА ФОРЕСТЕРА,

чей бренный прах покоится возле моря, а дух возвратился к Создателю.

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

Увидев меня, леди приподняла вуаль со знакомой доброй улыбкой. Она держалась куда более спокойно, чем я ожидал.

– Давненько мы с вами не виделись, давненько! – сказала она, и в ее голосе послышалась искренняя радость. – Вы еще не видели отца?

– Нет, – отвечал я. – Но я как раз направляюсь к вам. Надеюсь, у вас все обстоит благополучно?

– Благодарю, все хорошо. А как вы? Хотелось бы надеяться, вам стало лучше?

– Боюсь, не слишком, но зато, признаться, и не хуже.

– Давайте присядем и поговорим, – предложила она.

Меня удивила ее мягкая умиротворенность, если не сказать безразличие. Я не мог понять, откуда в ней такая перемена.

– Здесь так тихо и спокойно, – заметила она. – Я прихожу сюда каждый божий день.

– Да, очень тихо, – согласился я.

– Вы получили мое письмо?

– Получил, а вот с ответом все медлил и медлил. Знаете, на бумаге так трудно выразить…

– Знаю-знаю. Это очень похоже на вас. Когда мы виделись в последний раз, вы были у нас вместе с… – Она немного помолчала и заговорила с какой-то нервной поспешностью: – Я несколько раз ездила в гавань, но мне никто не мог сказать, где именно в пучине находится его могила… Правда, мне показали дом, в котором он умер; дом оказался очень уютным. Я постояла в той самой комнате, где… где… – Леди попыталась продолжать, но напрасно. Хляби ее слез наконец отверзлись, и приступ рыданий был просто ужасен. Не обращая на меня никакого внимания, она бросилась на землю и припала лицом к траве, обнимая и гладя холодный мраморный крест. – Любимый мой, любимый! – повторяла она. – Видит Бог, твоя жизнь была поистине прекрасна!

Прислушавшись, я с удивлением обнаружил, что леди Мюриэл почти слово в слово повторяет причитания бедной малышки Сильвии, горько рыдавшей над убитым зайцем. А может, эта очаровательная крошка-фея перед самым своим возвращением в Сказколандию оказала некое мистическое влияние на леди, которую она так нежно любила? Поначалу эта мысль показалась мне совершенно нелепой. Но «есть многое на свете и на небе, Что и не снилось вашим мудрецам», не так ли?

– Бог желал, чтобы она стала прекрасной, – прошептал я, – и она такой и стала… Поистине, Божий Промысл совершается всегда! – С этими словами я поднялся и, откланявшись, удалился. Дойдя до ворот графской усадьбы, я прислонился к стене и залюбовался закатом, пробудившим во мне столько воспоминаний, иногда счастливых, нередко – печальных. Вскоре вернулась и леди Мюриэл.

Она уже успокоилась и взяла себя в руки.

– Проходите, – заговорила она. – Отец будет очень рад вас видеть!

Когда мы вошли, пожилой джентльмен с улыбкой поднялся мне навстречу. Однако он владел собой далеко не так, как его дочь, и когда мы обменивались с ним рукопожатиями, слезы так и струились по его щекам.

Мы были слишком взволнованны, чтобы говорить о светских пустяках, и, усевшись, немного помолчали. Затем леди Мюриэл позвонила, чтобы нам подали чай.

– Вы ведь любите пить чай в пять, не так ли? – обратилась она ко мне с той радушной шутливостью, которую я так хорошо помнил, – хотя ваш лукавый ум и не сможет повлиять на закон всемирного тяготения, чтобы заставить чашки улететь в космос хоть чуточку быстрее, чем чай!

Эта реплика и задала тон нашей беседе. По взаимному молчаливому согласию на нашей первой встрече мы избегали мучительных для леди Мюриэл воспоминаний, наполнявших наши мысли, и болтали как беззаботные дети, не знающие ни горя, ни печали.

– А вы никогда не задавали себе вопрос, – начала леди Мюриэл, как говорится, a propos – ни с того ни с сего, – в чем заключается главное преимущество человека перед собакой, а?

– Признаться, нет, – отвечал я, – но мне кажется, у собак тоже есть известные преимущества перед людьми, верно?

– Вне всякого сомнения, – отвечала она с насмешливой улыбкой, которая так шла ей. – А что касается человека, то главное его преимущество перед собакой заключается в том, что у него есть карманы! Эта мысль пришла мне в голову – нам, я хотела сказать, – не далее как вчера, когда мы с отцом возвращались с прогулки. Так вот, нам встретилась собака, которая несла домой кость. Понять не могу, зачем она ей понадобилась: на ней не было ни клочка мяса…

В этот момент мне пришла в голову странная мысль, что все это я уже когда-то слышал, и я ожидал, что следующими ее словами будут: «Может быть, она решила устроить себе запас на зиму?» Но леди Мюриэл произнесла: «И отец отпустил изящную шутку насчет pro bono publico^[32]. А собака, услышав ее, положила кость на землю – вовсе не потому, что ей пришелся не по нраву каламбур, который как раз был в ее вкусе, а просто чтобы дать отдохнуть челюстям. Бедняжка просто устала! Мне было ее так жалко! Так вот; не хотите ли вступить в учрежденную мной Благотворительную Ассоциацию обеспечения собачек кармашками? Вам ведь не понравилось бы, если бы вам приходилось носить свою трость в зубах, верно?»

Я решил проигнорировать трудный вопрос о том, есть ли raison d'etre^[33] пользоваться тростью тому, у кого вообще нет рук; мне почему-то вспомнился один забавный эпизод, свидетелем которого я оказался и в котором тоже участвовала собака. По причалу рядом со мной шагали какой-то джентльмен с женой и ребенком и огромная собака. Чтобы позабавить малыша – я так полагаю, – джентльмен положил на землю свой зонт и легкий зонтик жены и отправился на другой конец причала, откуда и послал собаку за якобы забытыми вещами. Я наблюдал за происходящим. О, это оказалось забавное зрелище! Собака мигом примчалась за зонтиками, но столкнулась с неожиданными трудностями. Она тотчас взяла зонт в пасть, а вот что касается зонтика… Ее челюсти были разинуты слишком широко, и зонтик упорно не желал держаться в пасти. После двух или трех неудачных попыток собака села рядом и задумалась.

Затем она положила зонт и взялась за зонтик. Чтобы зажать зубами зонтик, было незачем раздвигать челюсти слишком широко. После этого собака взяла в пасть зонт и с торжествующим видом бросилась нагонять хозяев. Не было ни малейших сомнений в том, что она действовала разумно.

– Совершенно с вами согласна, – отвечала леди Мюриэл, – но эту точку зрения едва ли разделяют ученые ортодоксы, низводящие человека до уровня примитивного животного! Они ведь проводят четкую границу между Разумом и Инстинктом, не так ли?

– Да, такова была господствующая точка зрения, но – целое поколение назад, – вмешался Граф. – Признание человека всего лишь разумным животным опровергает незыблемые религиозные истины. Человек даже обладает известной монополией в этом смысле; например, только он обладает даром речи, позволяющим ему – посредством пресловутого «разделения труда» – пользоваться плодами труда других. Но мнение, будто мы обладаем монополией на Разум, давно и решительно опровергнуто. И, как видите, от этого не произошло никакой катастрофы. Как говорили наши старинные поэты, «Бог – там же, где и был».

– Большинство верующих людей сегодня могли бы согласиться с епископом Батлером, – заметил я, – и не стали бы опровергать ход его рассуждений, хотя это напрямую ведет нас к выводу о том, что и у животных есть некое подобие души, сохраняющееся после смерти тела.

– О, как бы мне хотелось, чтобы это было правдой! – воскликнула леди Мюриэл. – Хотя бы в отношении душ наших бедных лошадок. Мне иной раз приходит мысль, что если что-то и может помешать мне поверить в абсолютную справедливость Божью, так это страдания лошадей. Они ведь страдают совершенно безвинно и без всякого «воздаяния»!

– Поистине страдания невинных существ, – подхватил Граф, – это лишь часть великой Загадки. Это настоящее испытание Веры и, хотелось бы надеяться, не пагубное для нее.

– Страдания лошадей, – отвечал я, – это просто-напросто следствие человеческой жестокости. Это одно из проявлений Греха, стремление заставлять страдать других, а не самого грешника. Но не кажется ли вам, что куда более сложный вопрос – причинение животными страданий друг другу. Взять хотя бы кошку, играющую с мышкой. Даже если предположить, что она не несет за это моральной ответственности, разве ее поведение не столь же необъяснимо, как и жестокость человека, загнавшего лошадь?

– Думаю, да, – согласилась леди Мюриэл, взглянув на отца, словно обращаясь к нему за поддержкой.

– А какое право мы имеем предполагать это? – спросил Граф. – Многие из наших религиозных проблем – всего лишь следствия необоснованных предположений. Мудрее всего, на мой взгляд, было бы ответить: «Поистине нам известно далеко не все».

– Вы только что упомянули так называемое «разделение труда», – продолжал я. – Разве оно не доведено до совершенства в пчелином улье?

– Да, и притом до удивительного, поистине сверхчеловеческого совершенства, – подхватил Граф, – не имеющего ничего общего с уровнем интеллекта, проявляемым пчелами в остальном. У меня нет никаких сомнений, что это – чистейшей воды Инстинкт, а отнюдь не проявление, как думают некоторые, высокоразвитого Разума. Обратите внимание на удивительную глупость пчелы, пытающейся выбраться из распахнутого окна! Вернее, она даже не пытается найти выход, а просто тычется головкой в стекло, и все! Если бы так поступал ребенок, мы тотчас сочли бы его слабоумным! А нам предлагают считать, что уровень их интеллекта выше, чем у сэра Исаака Ньютона!

– Тогда получается, что чистый Инстинкт вообще не имеет ничего общего с Разумом?

– Напротив, – возразил Граф. – Я убежден, что существование пчелиного улья – это проявление Разума высшего порядка. Просто пчела не имеет к нему никакого отношения. Все продумал и устроил Бог, и Он же вложил в мозг пчелы выводы и итоги процесса мышления.

– Но почему же тогда они мыслят столь согласно друг с другом? – спросил я.

– А какие у нас основания полагать, что они вообще способны мыслить?

– Минуточку-минуточку! – необычным для нее торжествующим тоном воскликнула леди Мюриэл. – Как же это так? Ведь ты же сам только что сказал «мозг пчелы»!

– Но не сказал «разум», верно, дитя мое? – мягко возразил Граф. – Мне кажется, что наиболее правдоподобной разгадкой «тайны» пчелы является то, что на весь пчелиный рой, сколько бы пчел в нем ни было, существует один-единственный мозг. Мы чаше всего рассматриваем мозг одушевленных существ как некую совокупность кровеносных сосудов и органов, соединенных друг с другом. Но откуда мы знаем, что такие материальные связи действительно необходимы? А может быть, достаточно простого соседства? И если это так, то пчелиный рой – это особое единое животное, бесчисленные органы которого просто не имеют материальной связи друг с другом!

– Какая удивительная мысль! – воскликнул я. – Чтобы ее как следует усвоить, надо хорошенько выспаться. Разум и Инстинкт в один голос говорят мне, что давно пора отправляться домой. Итак, спокойной ночи!

– Я провожу вас, ну хотя бы немного, – отвечала леди Мюриэл. – Знаете, мне сегодня еще не удалось подышать свежим воздухом. Прогулка пойдет мне на пользу, и к тому же мне есть что рассказать вам. Не хотите ли прогуляться лесом? Это куда приятней, чем идти обычной дорогой. Правда, уже темнеет…

Войдя в лес, мы побрели под сенью густых тенистых крон, образующих почти идеально симметричную аркаду или, напротив, распадающихся, насколько хватает глаз, на множество гребней и шпилей, похожих на призрачный готический собор, порожденный туманной фантазией поэта.

– Здесь, в лесу, – после долгой паузы (вполне естественной в таком уединенном месте) начала леди Мюриэл, – мне почему-то всегда приходят на ум феи! Можно задать вам вопрос? – немного замявшись, спросила она. – Вы верите в фей?

Вопрос прозвучал столь неожиданно и настолько сильно взволновал меня, что я едва удержал слова, готовые слететь с моих губ.

– Верю ли я? Если под словом «верите» вы имеете в виду, верю ли я в возможность существования фей, то я отвечу вам: «Да, верю». А что касается реальности их существования, то тут нужны доказательства.

– Вы как-то раз сказали, – продолжала моя собеседница, – что готовы признать – при наличии доказательств, разумеется, – все, что не является априори неприемлемым. Мне кажется, вы относите Призраков к явлениям, существование которых можно доказать. А разве Феи к ним не относятся?

– Думаю, да, – отвечал я. Мне опять с трудом удалось удержаться, чтобы не рассказать леди о феях. Просто я не был до конца уверен, правильно ли воспримет этот рассказ моя очаровательная слушательница.

– Нет ли у вас какой-нибудь любопытной теории о том, какое место среди творений Божьих они занимают? Умоляю, скажите мне, что вы о них думаете! Могут ли они (разумеется, если признать, что они действительно существуют) нести моральную ответственность за свои действия? Я имею в виду, – тут моя спутница резко изменила тон и заговорила вполне серьезно, – способны ли они совершить грех?

– Они способны мыслить, правда, на более низком уровне, чем мы, люди, и даже никогда не дотягивают до интеллектуального уровня ребенка; надо полагать, есть у них и этическое чувство. Было бы нелепым думать, что такие существа не имеют свободы воли. Поэтому я склонен считать, что они способны совершить грех.

– Значит, вы верите в них? – обрадованно воскликнула леди Мюриэл, всплеснув руками и захлопав в ладоши. – Тогда скажите, какие у вас для этого основания?

И мне опять пришлось бороться с искушением открыть ей все, что я знаю о феях.

– Я верю, что жизнь существует во всем – не только в материальной форме, которую можно было бы ощутить доступными нам органами чувств, но и в нематериальной, невидимой. Мы ведь верим в существование некой нематериальной сущности – назовем ее душа, дух или как вам угодно. Но почему вокруг нас не могут существовать некие иные сущности, не связанные с материальной оболочкой? Неужели Бог не мог создать этот рой комаров, кружащихся и танцующих в солнечных лучах, только затем, чтобы они, вопреки всем нашим понятиям, могли беззаботно наслаждаться счастьем тот единственный час, который им отпущен? Где мы дерзнем провести разграничительную линию и сказать: «Он создал только это, и ничего больше»?

– Правда, правда! – воскликнула она, устремив на меня сверкающий взгляд. – Но это не более чем отговорки. А ведь у вас есть серьезные основания, не так ли?

– По правде сказать – да, – отвечал я, чувствуя, что теперь могу рассказать ей все. – Просто прежде я не мог подобрать удобного места и времени. Знаете, я видел их собственными глазами – и в этом самом лесу!

Леди Мюриэл ни о чем больше меня не спрашивала. Она молча шла рядом, чуть наклонив голову и скрестив руки на груди. Пока я рассказывал ей о своих приключениях, она несколько раз вздохнула, как ребенок, у которого дух захватывает от удовольствия. И я поведал ей то, о чем не отважился бы даже слово шепнуть никакому другому слушателю на всем белом свете: о своей двойной жизни и, более того (ибо моя могла мне просто пригрезиться в полуденной дреме), – о двойной жизни этих очаровательных детей.

Когда я рассказывал ей о забавных выходках Бруно, она только посмеивалась; когда же я поведал спутнице о доброте, кротости и самоотверженной любви Сильвии, она глубоко вздохнула, как человек, услышавший наконец дорогую и долгожданную весть, которую он давно и всем сердцем ждал; и по ее щекам одна за другой покатились слезинки умиления и почти счастья.

– Мне очень давно хотелось встретить ангела, – прошептала она так тихо, что я едва мог разобрать ее слова. – И я просто счастлива, что видела Сильвию! Меня сразу же потянуло к ней – с первого же мгновения, как я ее увидела… Слышите! – неожиданно воскликнула она. – Это же Сильвия поет! Это она, клянусь вам! Неужели вы не узнаете ее голос?

– Я слышал, как поет Бруно, и притом не один раз, – отвечал я. – А вот голоса Сильвии пока что не слышал.

– А мне довелось слышать ее, правда, всего один раз, – сказала леди Мюриэл. – Это было в тот самый день, когда вы принесли нам те самые волшебные цветы. Дети тогда выбежали в сад, и я увидела, что навстречу им идет Эрик, и решила помахать ему из окна. Подойдя, я увидела, что Сильвия под каким-то деревом поет странную песню. Право, я никогда не слышала ничего подобного. В ней говорилось что-то вроде «Я думаю, это Любовь, я знаю, это – Любовь». Ее голосок звучал словно во сне и, казалось, доносился издалека, но слова были просто очаровательны – прекрасны, как первая улыбка ребенка, как показавшиеся вдалеке белые утесы родного берега, когда возвращаешься домой после долгих странствий. Голос ее заполнял все мое существо умиротворением и небесным блаженством. Слышите! – опять воскликнула она, охваченная радостным волнением. – Это же ее голос, и та же самая песня!

Признаться, слов я не мог разобрать, но в воздухе явно витала какая-то мелодия, постепенно звучавшая все громче и громче и словно приближавшаяся к нам. Мы замерли, и через несколько мгновений увидели двух детей, направляющихся прямо к нам под аркой, образованной тенистыми кронами деревьев. Дети шли, держась за руки, и лучи заходящего солнца рисовали над их головками нечто вроде нимбов наподобие тех, какие можно увидеть на иконах и картинах с изображениями святых. Они смотрели в нашу сторону, но явно не видели нас, и вскоре я заметил, что и леди Мюриэл охватило хорошо знакомое мне «феерическое» настроение. Теперь мы оба пребывали в нем и могли видеть детей, а они нас – нет.

Как только дети подошли поближе, песня смолкла, но, к моей радости, Бруно предложил: «Сильвия, а Сильвия! Давай споем все сначала! Это так весело!» Девочка отвечала: «Хорошо-хорошо. Только запевай сам».

И Бруно запел – тем самым тоненьким детским голоском, который я отлично помню.

Что за сила велит быстрой пташке вернуться

     В свое гнездышко к малым птенцам

И усталую мать заставляет проснуться

     И поправить постель малышам?

Что за чудо: щебечет малыш на руках

     Голоском легкой ласточки вновь?

А затем случилось самое удивительное чудо из всех тех чудес, которыми был столь обильно отмечен год, хронику коего я и пишу здесь, – я впервые услышал, как Сильвия поет. Правда, петь ей пришлось совсем немного, всего несколько слов, и притом едва слышным голосом, но очарование и благородство ее голоса просто не поддаются описанию. Никакая земная музыка не в силах передать этого.

Это тайна, о ней можно только шептать,

     Ибо имя той тайне – Любовь!

При первых же звуках ее голоса мое сердце пронзила щемящая боль. (Такую пронзительную боль я испытывал прежде лишь один раз, и порождена она была не слухом, а зрением и возникла в тот самый миг, когда я увидел совершенную красоту. Было это на одной из художественных выставок в Лондоне, где в толпе посетителей я лицом к лицу столкнулся с маленькой девочкой поистине неземной красоты.) В следующий миг слезы так и брызнули у меня из глаз; мне хотелось выплакать всю душу, изнемогавшую от блаженства. А еще через миг меня охватило чувство благоговейного трепета, почти ужаса. Наверное, нечто подобное испытывал Моисей, услышав с неба слова: «Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая». Фигурки детей стали почти призрачными и светящимися, словно метеоры, а их голоса слились в поистине небесной гармонии мелодии:

     Верю: это Любовь,

     Знаю: это Любовь,

Это может быть только Любовь!

А через миг они опять обрели обычный облик. Бруно продолжал один:

Что за голос звучит, когда ярость пылает

     Над пучиной мятежных страстей

И смятенную душу с судьбой примиряет,

     Словно рукопожатье друзей?

Что за музыка все существо заполняет

     И волнует нам душу и кровь?

Сильвия продолжала (на этот раз ее голос звучал более ясно и твердо):

Это тайна: ее никому не постичь,

     Только имя той тайне – Любовь!

И чистый хор звонких голосов подхватил:

     Верю: это Любовь,

     Знаю: это Любовь,

Это может быть только Любовь!

Затем опять зазвучал тонкий высокий голосок Бруно:

Что за кисть тут и там всем полям и холмам

     Подарила их пышный наряд,

А лужайки от пыла мягкой тенью укрыла

     И пастись пригласила ягнят?

И вновь послышался нежный, серебристый, поистине ангельский голос, и я едва мог разобрать слова:

Эта тайна – не вам, злым и черствым сердцам:

     Ангел с неба поет ее вновь,

И поймет ее дух всяк, имеющий слух,

     Ибо имя той тайне – Любовь!

И Бруно весело и громко подхватил:

     Верю: это Любовь,

     Знаю: это Любовь,

Это может быть только Любовь!

– Как здорово! – воскликнул малыш, когда дети подошли почти вплотную, так что нам пришлось даже посторониться, чтобы пропустить их. Нам достаточно было протянуть руку, чтобы прикоснуться к ним, но мы удержались от этого.

– Не стоит мешать им и останавливать! – проговорил я, когда дети прошли мимо нас и опять ушли в тень. – Они ведь нас даже не видели!

– Да, не стоит, – вздохнув, повторила леди Мюриэл. – Ах, как мне хочется опять увидеть их в обычном облике! Но мне почему-то кажется, что этого никогда не будет. Они навсегда ушли из нашей жизни! – Она опять вздохнула и не проронила больше ни слова до тех пор, пока мы не вышли на дорогу, точнее – на развилку, ведущую к моему дому.

– Ну вот, здесь я вас покину, – произнесла она. – Мне хочется вернуться, пока еще не совсем стемнело, а мне еще надо навестить подругу. Спокойной ночи, друг мой! Давайте встречаться как можно скорее и, главное, чаще! – добавила она неожиданно теплым и нежным тоном, от которого у меня так и затрепетало сердце. – «Немногие нам дороги на свете!»

– Спокойной ночи! – дрогнувшим голосом отвечал я. – Право, Теннисон сказал это о куда более достойном друге, чем я.

– Теннисон сам толком не понимал, что он говорит! – возразила она с шутливой дерзостью, напомнившей ее прежний задорный тон, и мы расстались.

Глава двадцатая

ОКОРОК СО ШПИНАТОМ

Приглашение леди Мюриэл глубоко взволновало меня; и хотя она, с присущей ей редкой деликатностью, избегала каких бы то ни было намеков на друга, общение с которым так щедро скрашивало мою жизнь, я чувствовал, что искренняя симпатия и сочувствие моему одиночеству побудили ее относиться ко мне с таким участием и постараться сделать все, чтобы позволить мне чувствовать себя как дома.

Мой одинокий вечер выдался долгим и томительным, но мне не хотелось ложиться. Я сидел у камина, не сводя глаз с догорающих угольков и предоставив Фантазии складывать из красных мерцающих огоньков образы и лица из давнего и недавнего прошлого. Вот показалась румяная улыбка Бруно, вспыхнувшая и через миг погасшая, следом за ней – розовые щечки Сильвии и веселое лицо Профессора, так и сияющее от удовольствия. «Добро пожаловать, крошки мои!» – казалось, говорило оно… А через минуту красный уголек, на какой-то миг напомнивший мне старину Профессора, померк, подернулся пеплом, и слова, послышавшиеся мне в тиши, навсегда канули в прошлое. Я взял кочергу, подгреб к решетке два-три еще живых уголька, и Фантазия – этот беззастенчивый менестрель – опять запела мне ту волшебную песню, которую я так любил слышать…

– Добро пожаловать, крошки мои! – опять произнес чей-то мягкий голос. – Я же говорил им, что вы придете. Ваши комнатки давно ждут вас. А Император и Императрица… словом, они будут рады вам больше всех! Правда-правда, Ее Высочество изволили сказать: «Надеюсь, они не опоздают к началу банкета!» Это ее собственные слова, уверяю вас!

– А Уггуг будет на банкете? – спросил Бруно. И они с сестричкой вздохнули и задумались.

– Да, разумеется, непременно будет! – закашлявшись, отвечал Профессор. – Вы же знаете, сегодня – его день рождения. Все гости будут пить за его здоровье, ну, и все такое прочее. Как же банкет может обойтись без него?

– Без него было бы гораздо лучше, – проговорил Бруно тихо, едва слышно, чтобы его не услышал никто, кроме Сильвии.

Профессор опять кашлянул:

– Как хорошо, что вы пришли! Поверьте мне, банкет будет просто замечательный, крошки мои! Я очень-очень рад вас видеть!

– Боюсь, мы слишком долго задержались, – вежливо заметил Бруно.

– Пожалуй, – отвечал Профессор. – Ну, как бы там ни было, вы пришли, и слава богу. – И он начал перечислять дела, намеченные на сегодняшний день. – Первым пунктом значится лекция, – проговорил он. – Видите ли, на этом настояла сама Императрица. Она утверждает, что, когда гости, как обычно, объедятся на банкете, их начнет одолевать дремота и они не смогут прослушать лекцию… Что ж, пожалуй, она права. Точнее, как только гости соберутся, у нас намечено немного подкрепиться. Это будет нечто вроде сюрприза для Императрицы. С тех пор как вы покинули нас, она стала… ну, одним словом, не столь мудрой, как прежде, и мы сочли за благо устраивать ей маленькие сюрпризы. Ну вот, а потом будет лекция…