Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Ах, этот волшебный Букет! Как странно вовремя прозвучало это магическое слово! В моей памяти, словно в волшебном сне, мгновенно возникли малыш-попрошайка, кувыркающийся на пыльной дороге, и очаровательная девочка, прижавшаяся ко мне – бедное больное создание! – а сквозь эту полудремоту, словно назойливый колокольчик, настойчиво звучал голос славного знатока ВИН!

Правда, теперь его голос казался мне каким-то странным, словно доносящимся из сна.

– Нет и нет, – проговорил он. И почему только, пытаясь восстановить оборванную нить беседы, люди обычно начинают с односложных междометий? После долгих размышлений я пришел к выводу, что рассматриваемый объект практически таков же, как и у школьника, когда тот, долго и упорно решая какую-нибудь задачку по арифметике, вконец запутывается в ней и, в отчаянии схватив губку, стирает написанное и начинает все сначала. Точно так же и сбитый с толку оратор, устраняя все лишнее, что мешает его рассказу, направляет разговор в новое русло и предлагает что-нибудь новенькое. – Нет, – заявляет он, – ничто не может сравниться с вишневым вареньем. Вот что я вам скажу!

– Ну, далеко не во всем! – воскликнул невысокий джентльмен. – Если говорить о густоте цвета, признаюсь, оно не имеет равных. Но что касается изысканности полутонов и всего того, что мы называем сложной гармонией аромата, – на мой взгляд, лучше всего – малиновое!

– Позвольте вставить всего одно слово! – вмешался краснощекий джентльмен, чуть запинаясь от возбуждения. – Этот вопрос слишком серьезен, чтобы его могли решать Любители-Дилетанты! А я хочу познакомить вас с точкой зрения Профессионала – быть может, самого искушенного из всех ценителей варенья на свете! Он, насколько я знаю, указывает на банке дату созревания клубничного варенья – с точностью до дня – вплоть до первой пробы! Так вот, я задал ему примерно тот же вопрос, который вы обсуждаете. И вот что он ответил: «Вишневое варенье обладает лучшей гаммой аромата, клубничное не имеет себе равных на языке, буквально лаская его, а если говорить о сахаристости, то первое место по праву принадлежит абрикосовому!» Метко подмечено, не так ли?

– Просто превосходно! – воскликнул невысокий джентльмен.

– Я отлично знаю вашего друга, – проговорил напыщенный джентльмен. – Как ценитель варенья он не имеет себе равных! Но я не думаю…

В этот момент гостей словно прорвало, и слова джентльмена затерялись в пестром хоре похвал, которые присутствующие расточали своим любимым сортам варенья. Наконец послышался негромкий, но властный голос хозяина.

– Пойдемте к нашим дамам! – предложил он. Эти слова буквально вернули меня к жизни, ибо последние несколько минут я чувствовал, что меня опять охватывает «феерическое» настроение…

«Странный сон! – подумал я, когда мы поднимались наверх. – Взрослые, почтенные люди, а обсуждают на полном серьезе, словно это вопрос жизни и смерти, безнадежно тривиальные вкусовые качества заурядных лакомств, не затрагивающие никаких высших функций, кроме рецепторов языка и нёба! Каким забавным зрелищем был бы разговор о таких пустяках в реальной жизни!»

На полпути в гостиную экономка подвела ко мне моих маленьких друзей, одетых в самые изысканные вечерние костюмы, которые только можно себе представить. В ожидании приятного вечера дети буквально сияли от радости; я никогда еще не видел их такими счастливыми. И это, как ни странно, не вызвало у меня ни малейшего удивления, а, напротив, даже повергло в апатию, с которой обычно встречаешь все происходящее во сне. Мне только не терпелось поглядеть, как дети будут себя чувствовать в новой обстановке светского приема. Я совсем забыл, что придворная жизнь в Чужестрании послужила им отличной школой – ничуть не хуже школы светских приличий в реальном мире.

Лучше всего, подумалось мне, сперва познакомить их с какой-нибудь добродушной гостьей. Я остановил свой выбор на молодой особе, о виртуозной игре на фортепьяно которой я был весьма наслышан.

– Вы наверняка любите детей, – проговорил я. – Позвольте представить вам моих маленьких друзей. Это Сильвия, а это – Бруно.

Молодая особа грациозно поцеловала Сильвию. Затем она собралась было расцеловать и Бруно, но тот резко отпрянул назад.

– Я впервые их вижу, – заметила леди. – Откуда вы, мои дорогие?

Я посчитал такой вопрос вполне уместным и, боясь, что он может смутить Сильвию, поспешил ответить за нее:

– О, они прибыли издалека и пробудут здесь всего лишь один вечер.

– Издалека? И сколько же это миль? – настаивала великая пианистка.

Сильвия задумалась.

– Одна или даже две, – смущенно отвечала она.

– А то и одна – три, – подсказал Бруно.

– «Одна – три» не говорят, – поправила его сестра.

Молодая особа кивнула:

– Сильвия совершенно права. У нас не принято говорить «одна – три мили».

– Ну, если говорить так почаще, то будет принято, – возразил Бруно.

Теперь настал черед смущаться молодой особе.

– Из молодых, да ранний! – прошептала она про себя. – Ты ведь не старше семи, малыш? – заметила она вслух.

– Зачем так много, – отвечал Бруно. – Я – один, и Сильвия – тоже. Мы с Сильвией – это два. Сильвия научила меня считать.

– Ах, малыш, я вовсе не собираюсь вас считать! – со смехом отвечала леди.

– Значит, вы просто не умеете считать? – возразил Бруно.

Молодая особа закусила губу.

– Боже! Подумать только, какие вопросы он задает! – негромко проговорила она, что называется, «в сторону».

– Бруно, перестань! – укоризненно заметила Сильвия.

– Перестать что? – отозвался малыш.

– Перестань задавать такие вопросы!

– Какие вопросы? – поинтересовался Бруно.

– На которые она не смогут ответить, – прошептала девочка, смущенно взглянув на молодую особу и забыв о всяких правилах грамматики.

– Ай-ай! Так не говорят! – с торжеством воскликнул Бруно. Затем он повернулся к молодой особе, приглашая ее разделить его триумф. – Я всегда говорил ей, что нельзя сказать «горизонтик»!

Молодая особа сочла за благо вернуться к арифметике:

– Когда я говорила «не старше семи», я не имела в виду, что ты «старше семи детей». Я хотела спросить – сколько тебе лет.

– Лет? – переспросил Бруно. – Столько же, сколько и зим!

– Ну хорошо. Значит, ты – Сильвиин? – продолжала молодая особа, решив переменить тему.

– Нет, никакой я не Сильвиин! – задумчиво отозвался малыш. Подбежав к сестре, он обнял ее и прошептал: – Это она – моя! Моя, и ничья больше!

– Да, кстати, – проговорила леди. – Знаешь, у меня есть маленькая сестренка; она как раз ровесница твоей Сильвии. Я просто уверена, что они полюбят друг дружку.

– Да, пожалуй, это будет полезно для них обеих, – задумчиво проговорил Бруно. – Тогда, чтобы причесаться и заплести косички, им незачем будет глядеть в зеркало.

– Почему это, малыш?

– Да потому, что они вполне послужат зеркалами друг дружке! – воскликнул Бруно.

В этот момент леди Мюриэл, стоявшая рядом, слушая этот удивительный диалог, прервала малыша и спросила, не порадует ли молодая особа своим искусством присутствующих. И дети следом за ней направились к фортепьяно.

Артур подошел и уселся рядом со мной:

– Если молва говорит правду, – прошептал он, – мы получим истинное наслаждение!

И через миг в воцарившейся тишине зазвучала музыка.

Леди и впрямь оказалась из тех пианисток, которых Свет почтительно величает блестящими. Она исполняла одну из самых гармоничных симфоний Гайдна с таким мастерством, которое приобретается только годами упорных занятий под руководством лучших наставников. Поначалу ее игра казалась мне верхом совершенства, но буквально через несколько минут я поймал себя на мысли: «Чего же ей недостает? Почему ее игра не доставляет мне ожидаемого удовольствия?»

Я стал напряженно вслушиваться в каждую ноту, и загадка объяснилась весьма просто. Увы, это было почти идеальное механическое воспроизведение партитуры – и ничего больше! Разумеется, в ее игре не было ни одной фальшивой ноты: она слишком хорошо владела своим искусством, чтобы ошибиться; однако порой возникало чувство, что исполнительница вообще лишена слуха: настолько невнятно проигрывала она наиболее изысканные пассажи, словно показывая, что аудитория не кажется ей заслуживающей особых стараний. Она играла до такой степени механически и монотонно, что душа музыки бесследно ускользала от слушателей. Оставалось лишь некоторое раздражение – и ничего более. Когда же леди исполнила финал и взяла последний аккорд, ударив по клавишам с такой силой, словно хотела порвать струны на бедном инструменте, я не посчитал нужным присоединиться к хору голосов, произносивших вокруг меня банальное: «Благодарим вас!»

Леди Мюриэл на минутку подошла к нам.

– Очаровательно, не правда ли? – с задорной улыбкой шепнула она Артуру.

– Увы, нет! – отвечал он. Благородная простота его тона несколько смягчила суровую резкость ответа.

– Помилуйте! Такое замечательное исполнение, а вы… – настаивала она.

– Пусть получает то, что заслужила, – вздохнув, отвечал Артур. – Жаль, что люди настолько помешаны на столичных…

– Ну, вы, кажется, несете совершеннейшую чушь! – воскликнула леди Мюриэл. – В конце концов, вы любите музыку или нет? Отвечайте!

– Люблю ли я Музыку? – проговорил Доктор. – Дорогая моя Мюриэл, есть музыка и музыка. Ваш вопрос совершенно неуместен. Это все равно что спросить: любите ли вы людей?

Леди Мюриэл закусила губку, побледнела и даже топнула ножкой. Столь драматическая демонстрация ее темперамента успеха не имела. Зато реплика Артура задела одного из присутствующих, а именно – Бруно: малыш с пафосом настоящего миротворца подбежал и воскликнул: «Я люблю людей!»

Артур нежно погладил его по головке.

– Что я слышу? Любишь? Неужели всех? – с улыбкой спросил он.

– Нет, конечно, не всех, – уточнил Бруно. – Я люблю… Сильвию… леди Мюриэл… и еще его (он указал пальчиком на Графа) …и вас, и вас тоже!

– Нельзя показывать на людей пальцем, – заметила Сильвия. – Это ужасно грубо.

– Значит, в мире Бруно, – проговорил я, – заслуживают упоминания только четверо!

– В мире Бруно!.. – задумчивым тоном повторила леди Мюриэл. – В этом прекрасном, полном цветов мире… Трава там всегда зеленая, веет ласковый ветерок, а грозовые тучи никогда не закрывают солнце. Там нет ни диких зверей, ни пустынь…

– Ну, пустыни там должны быть, – решительно возразил Артур. – Мой идеальный мир без них просто не обойдется!

– Боже! И зачем вам нужна пустыня? – удивленно спросила леди Мюриэл. – Неужели в вашем идеальном мире есть место для дикой пустыни?

Артур улыбнулся.

– Разумеется, есть! – отвечал он. – Пустыня даже более необходима, чем железные дороги, и скорее ведет к всеобщему счастью, чем колокольный звон, зовущий к утрене!

– И все же – зачем вам она понадобилась?

– Чтобы учиться музыке, – отвечал он. – Всех юных леди, не имеющих слуха, но упорно желающих учиться, каждое утро можно было бы отправлять в соседнюю пустыню, лежащую в каких-нибудь двух-трех милях от дома. Там каждая из них сможет найти уединенную комнатку с недорогим подержанным пианино… И пусть себе играет на здоровье хоть весь день, не усугубляя и без того невыносимые страдания человечества!

Леди Мюриэл испуганно оглянулась, боясь, как бы кто не услышал эти варварские комплименты. К счастью, великая пианистка была далеко.

– Во всяком случае, вы хотя бы не будете отрицать, что она прелестна? – вздохнула леди.

– О, что вы! Конечно! Если хотите знать, она прелестна, как eau sucrée^[28], – и столь же интересна!

– Нет, вы решительно неисправимы! – заявила леди Мюриэл и повернулась ко мне: – Надеюсь, вы согласны, что миссис Миллс – интересная собеседница?

– Значит, ее так зовут? – отвечал я. – А я-то полагал, что ее имя хоть немного подлиннее…

– Так и есть. И если вы обратитесь к ней «миссис Миллс», вы рискуете навлечь на себя ее гнев, ибо полное ее имя звучит так: «миссис Эрнест-Аткинсон-Миллс»!

– Значит, она – одна из тех мнимых грандесс, – заметил Артур, – которые полагают, что дефисы между христианскими именами их супруга придают им неотразимый аристократический шарм. Одного имени им кажется совершенно недостаточно!

Тем временем в зале собралась целая уйма народа: гости, приглашенные на прощальный прием, начали съезжаться, и леди Мюриэл на правах хозяйки дома пришлось встречать их, что она и делала с неподражаемым радушием. Сильвия и Бруно, стоявшие рядом с ней, с интересом наблюдали за происходящим.

– Надеюсь, вам понравились мои друзья? – обратилась она к детям. – И особенно мой старинный друг Господин («Как-то он будет выглядеть на этот раз? – подумал я. – Ба, да вот и он!».) Видите вот того пожилого джентльмена в очках и с длинной бородой?

– О, это весьма почтенный джентльмен! – отвечала Сильвия, не сводя глаз с Господина, который преспокойно уселся в уголке, поглядывая на гостей через свои громадные очки. – Какая у него замечательная борода!

– А как он сам себя называет? – шепотом поинтересовался Бруно.

– Так и называет – «господин», – громким шепотом отозвалась девочка.

Бруно нетерпеливо покачал головой:

– А вот и нет! Госп-один! Не станет же он уверять себя, что он один такой во всем государстве! Нет, как его настоящее имя, мистер сэр?

– Это единственное его имя, которое мне известно, – отвечал я. – Ты прав, он держится в одиночестве. К его сединам надо относиться с уважением!..

– Я уважаю его самого, а не его одиночество или седины, – возразил Бруно. – Но при чем тут одиночество? Оно ведь не может ничего чувствовать!

– Мы уже встречались с ним, – вставила Сильвия. – Мы как раз играли с Нероном! О, это так здорово – превратить такую псину в невидимку! А на обратном пути мы и встретили этого почтенного джентльмена.

– Ну, в таком случае пойдем к нему и развеем его одиночество, – проговорил я, – может быть, вы узнаете, как он сам себя называет.

Глава одиннадцатая

ЧЕЛОВЕК С ЛУНЫ

Дети охотно согласились. Держа их за руки, я направился в уголок, где мирно восседал Господин.

– Надеюсь, дети вам не помешают? – начал было я.

– Старость и младость обоим не в радость! – с готовностью отозвался джентльмен, улыбнувшись своей неотразимой улыбкой. – А ну-ка, поглядите на меня, дети мои! Вы ведь принимаете меня за глубокого старика, не так ли?

На первый взгляд его лицо таинственным образом напомнило мне Профессора: он выглядел весьма моложаво; но, заглянув в темные бездны его огромных глаз, я понял, что он стар как мир. Его глазами глядел на нас некто, живший несколько веков назад.

– Ну, глубокий или нет, я не знаю, – отвечал Бруно, когда дети, привлеченные добродушным голосом, подошли поближе. – Мне кажется, вам года восемьдесят три…

– Какая точность! – воскликнул Господин.

– Выходит, малыш не ошибся? – спросил я.

– Видите ли, есть некие причины, – мягко отозвался Господин, – по которым я избегаю называть и даже упоминать имена, места и даты. Единственное, что я могу себе позволить, – это сказать, что период между ста шестьюдесятью пятью и ста семьюдесятью пятью годами – самая безопасная полоса в жизни.

– И как же вы это узнали? – спросил я.

– А вот как. Вы наверняка считали бы плавание самым безопасным развлечением, если бы не знали, что пловцы нередко тонут. Но я готов поручиться, что вам не доводилось слышать, чтобы в этот период, то есть между 165 и 175 годами, кто-нибудь умер, верно?

– Понимаю вас, – отвечал я. – Но, боюсь, исходя из этого же принципа, вам не удастся доказать, что плавание – дело безопасное. Ведь сообщения об утонувших – отнюдь не редкость.

– В моей стране, – возразил Господин, – утонувших просто не бывает.

– Что же, у вас нет глубоких водоемов?

– Сколько угодно! Но утонуть в них просто невозможно. Дело в том, что мы легче воды. Если позволите, я объясню, – добавил он в ответ на мой удивленный взгляд. – Допустим, вы хотите устроить состязания голубей определенного цвета и облика и из года в год отбираете только тех, которые ближе всего отвечают вашим критериям, и разводите их, а от других избавляетесь.

– Так мы и делаем, – отвечал я. – Мы называем это искусственным отбором.

– Именно, – согласился Господин. – Так вот, мы тоже на протяжении многих веков отбирали самых легких, и теперь все у нас стали легче воды.

– И что же, вы никогда не тонете в море?

– Никогда! Это возможно только на суше, например, в театре. Тогда мы и впрямь подвергаемся риску.

– Но какая же опасность может угрожать вам в театре?

– Видите ли, все театры у нас расположены под землей. А огромные баки с водой находятся у нас над головой. И если вспыхивает пожар, баки открываются и вода в считанные мгновения заполняет театр. Так мы тушим огонь.

– А что же со зрителями?

– Это уже дело второе, – беззаботно отмахнулся Господин. – Но, что бы с ними ни случилось, они могут успокаивать себя тем, что они легче воды. Видите ли, нам пока еще не удалось добиться того, чтобы люди стали легче воздуха. Но мы стремимся к этому, и через тысячу-другую лет…

– Но что же будет с теми, кто слишком тяжел? – невинным тоном спросил Бруно.

– Этот же процесс, – продолжал Господин, не обращая внимания на реплику малыша, – мы используем и для многого другого. Например, мы проводили отбор среди прогулочных тростей до тех пор, пока не получили трости, способные перемешаться самостоятельно! То же самое и с ватой. Теперь наша вата легче воздуха. Вы не можете себе представить, какой удивительный это материал! Мы назвали ее «Невесомль».

– И для чего же она применяется?

– О, главным образом для упаковки вещей, отправляемых по Пакет-Почте. Благодаря ей посылки весят легче воздуха!

– А как же почтовые чиновники определяют стоимость отправления?

– У нас действует совершенно новая система! – взволнованно воскликнул Господин. – Не мы платим им, а они – нам! Так, за отправку какого-нибудь пакета я иной раз получаю до пяти шиллингов.

– И что же, ваше правительство не возражает?

– Очень редко. Они говорят, что в далекой перспективе это потребует слишком больших затрат. А пока что система работает как часы – по особым правилам. Если я отправляю посылку тяжелее воздуха на один фунт, я плачу три пенса; следовательно, если посылка на один фунт легче воздуха, то тогда три пенса полагаются уже мне.

– О, поистине замечательная система! – заметил я.

– Однако и у «Невесомля» есть определенные недостатки, – заметил он. – Так, несколько дней назад я купил немного «Невесомля» и убрал под шляпу, чтобы донести до дома, а шляпа взяла да и улетела!

– Знаете, с вашей шляпой творятся забавные вещи! – отозвался Бруно. – Мы с Сильвией видели вас на дороге: и шляпа красовалась высоко над вашей головой! Правда, Сильвия?

– Нет, это совсем другой случай, – отвечал Господин. – Тогда на меня упало несколько капель дождя, вот я и снял шляпу и надел ее на трость на манер зонтика. А когда я шел по дороге, – продолжал он, повернувшись ко мне, – меня догнал…

– Ливень? – подсказал Бруно.

– Нет, это скорее было похоже на собачий хвост, – возразил Господин. – Право, я не видывал ничего более странного! Просто что-то вдруг шлепнуло меня по колену. Я поглядел, но ничего не увидел. Ничего, кроме собачьего хвоста, висевшего в воздухе примерно в ярде от меня, весело виляя по сторонам!

– Эх, Сильвия, Сильвия! – укоризненно пробормотал Бруно. – Ты опять не успела сделать его видимкой!

– Мне очень стыдно! – потупившись, отвечала девочка. – Я хотела было помахать медальоном над его спиной, но не успела. Мы ведь так спешили. Ну, ничего, вечером я все исправлю. Бедный песик! Он ведь, наверное, не ужинал!

– Разумеется нет! – буркнул Бруно. – Кто же даст косточку какому-то там собачьему хвосту?

Господин слушал их разговор с видом крайнего изумления.

– Ничего не понимаю, – проговорил он. – я заблудился, достал карманную карту и уронил одну из перчаток. А это невидимое Нечто, прижавшись к моему колену, подало ее мне!

– Да, он это любит! – подтвердил Бруно. – Ему ужасно нравится поднимать всякие вещи.

Господин изумился до такой степени, что я счел за благо переменить тему.

– Какая это все-таки полезная вещь – карманная карта, не правда ли? – заметил я.

– Да, это одна из тех вещей, которые мы позаимствовали у вас, англичан. Но мы пошли в этом куда дальше вас. Каков, по-вашему, самый крупный масштаб на карте?

– Что-нибудь около шести дюймов к миле.

– Шесть дюймов? Всего-навсего? – воскликнул Господин. – Мы скоро выпустим карту в масштабе шесть ярдов к миле. Затем мы подготовим карту в масштабе сто ярдов к миле. А затем воплотим в жизнь самую грандиозную идею! Мы выпустим карту всей страны в масштабе один к одному!

– И как же вы намерены ею пользоваться? – спросил я.

– Разумеется, всю ее разворачивать не придется, – отвечал Господин, – начнутся протесты фермеров! Они скажут, что карта мешает им и закрывает солнечный свет! Поэтому картой нам послужит… сама страна! Смею вас уверить, все получится как нельзя лучше. А теперь позвольте задать вам вопрос. Каков, по-вашему, может быть самый маленький обитаемый мир?

– Я знаю! – крикнул Бруно, внимательно слушавший нас. – Мне нравится крошечный-прекрошечный мир, где могли бы уместиться только мы с Сильвией!

– Тогда вам пришлось бы стоять на противоположных его концах, – заметил Господин. – И ты бы никогда не увидел свою сестренку!

– Зато мне никто не задавал бы уроков, – возразил Бруно.

– Не хотите ли вы сказать, что уже проводите эксперименты в этом направлении? – изумленно спросил я.

– Ну, не то чтобы эксперименты… Мы не пытаемся создавать новые планеты. Однако один мой весьма ученый друг, совершивший несколько путешествий на воздушном шаре, уверяет, будто он побывал на планете настолько маленькой, что вы могли бы обойти ее пешком за какие-нибудь двадцать минут! Там перед самым его прилетом состоялось грандиозное сражение, окончившееся весьма странно: разбитая армия бросилась наутек и всего через несколько минут столкнулась лицом к лицу с победителями, возвращавшимися домой. Победители страшно перепугались, что они оказались между двух вражеских армий! Само собой, они тотчас сдались в плен, несмотря на то что буквально только что уничтожили всех до единого воинов противника.

– Ну, уничтоженные воины не могут броситься наутек, – задумчиво заметил Бруно.

– «Уничтоженные» – это специальный термин, – отвечал Господин. – На той планетке, о которой мне рассказывали, пули делаются из мягкого черного материала, оставляющего отметины на всем, к чему он прикасается. Поэтому после битвы вам достаточно лишь сосчитать, сколько воинов с каждой стороны получили такие отметины, потому что «уничтоженный» у них означает «помеченный в спину». А отметины на груди они в расчет не принимают.

– Выходит, до тех пор, пока противник не обратится в бегство, его невозможно «уничтожить»? – заметил я.

– Мой ученый друг придумал еще более эффектный план. Он сообразил, что если стрелять в противоположную сторону, то пули, обогнув планетку, неизбежно поразят врага в спину. И тогда худшие бойцы тут же становятся лучшими воинами, а наихудший неизменно получает Первый Приз.

– Но как же вам удалось определить, кто из них наихудший?

– Очень просто. Лучший стрелок, как вам известно, поражает находящиеся перед ним предметы, а худший – тех, кто стоит за его спиной.

– Боже, какие странные люди живут на этой планетке! – проговорил я.

– И впрямь странные! Но еще более странен принцип управления, принятый там. На этой планете, как мне сказали, народ состоит из множества подданных и одного Короля; а на крошечной планетке, о которой я говорю, народ – это несколько Королей и всего один подданный!

– Вы говорите, вам сказали, что происходит на этой планете, – заметил я. – Следовательно, я вправе сделать вывод, что вы – пришелец с какой-то другой планеты, верно?

Бруно в восторге захлопал в ладоши:

– Значит, вы – Человек с Луны?

Господин немного смутился:

– Ни с какой я не с Луны, дитя мое, – обиженно возразил он. – Но вернемся к нашему разговору. На мой взгляд, такой принцип управления очень хорош для них. Видите ли, Короли принимают законы, противоречащие друг другу, но подданного невозможно наказать за их неисполнение, потому что любой его поступок можно подвести под какой-нибудь закон.

– Но ведь тогда получается, что что бы он ни сделал, он непременно нарушит какой-нибудь закон! – воскликнул Бруно. – И его придется то и дело наказывать!

Леди Мюриэл, проходившая мимо, краешком уха услышала последние слова.

– Нет-нет, здесь никогда никого не наказывают! – проговорила она, поднимая Бруно на руки. – Это же Дворец Свободы! Если вы позволите, я бы забрала детей на минутку-другую. Что вы скажете?

– Дети порядком утомили вас, – обратился я к Господину, когда она с малышами ушла в другой конец зала. – Нам, старикам, больше подходит компания друг друга!

Пожилой джентльмен вздохнул:

– Что поделаешь! Сегодня мы и впрямь старики, а ведь когда-то и я был ребенком… по крайней мере мне так кажется…

Мне было трудно представить – особенно при виде его седых волос и длинной-предлинной бороды, – что и он когда-то тоже был ребенком.

– Вы любите молодых? – спросил я.

– Молодежь – да, – возразил он. – Но не детей. Я ведь давно привык делиться с ними знаниями в моем добром старом Университете!

– Простите, я прослушал, в каком именно, – невинным тоном заметил я.

– Я нарочно не упомянул его название, – отвечал мой собеседник. – Впрочем, если бы я и упомянул его, оно вам ничего не сказало бы. Я мог бы порассказать немало странных историй о переменах, очевидцем которых я был. Но боюсь, они покажутся вам скучными.

– Вовсе нет, напротив! – откликнулся я. – Прошу вас, продолжайте! И что же это за перемены?

Но пожилой джентльмен задал это вопрос скорее ради шутки, нежели желая продолжать эту тему.

– А теперь вы, – попросил он, выразительно беря меня за руку, – расскажите мне что-нибудь занимательное. Я ведь чужак в ваших краях и ничего не знаю о здешних принципах воспитания и образования. И все же что-то говорит мне, что мы продвинулись по пути вечных перемен гораздо дальше вас и что многие теории, которые мы проверили на собственном опыте и отвергли, вы тоже захотите со всем пылом неопытности испытать на себе – и тоже отвергнете. И это повергнет вас в отчаяние!

Я с удивлением заметил, что его речь текла все более и более свободно, приобретая даже некоторую ритмичность, а сам оратор на глазах преобразился, излучая некий внутренний свет и помолодев на добрых полвека.

Глава двенадцатая

ФЕЕРИЧЕСКАЯ МЕЛОДИЯ

Наступила тишина, нарушаемая лишь голосом молодой особы, которая, усевшись возле нас, принялась беседовать с новыми гостями.

– Ба! – донельзя изумленным тоном заметила она. – Оказывается, нам предстоит услышать нечто новенькое в музыкальной сфере!

Я огляделся вокруг, пытаясь понять, чем вызвана ее реплика, и сам удивился не меньше ее: оказывается, леди Мюриэл усадила за пианино Сильвию!

– Сыграй нам, милая! – попросила она. – Я уверена, у тебя все получится!

Сильвия взглянула на меня: в ее глазках блеснули слезы. Я улыбнулся, пытаясь хоть немного приободрить ее, но бедный ребенок, не привыкший появляться на людях, был слишком возбужден и чувствовал себя неуютно. Но затем я заметил, что она собралась и решила сделать все, чтобы доставить удовольствие леди Мюриэл и ее гостям. Она села за инструмент и сразу же заиграла. Темп и выразительность ее игры, насколько я мог судить, были просто превосходны; она касалась клавиш с такой невероятной легкостью, что поначалу из-за шума разговоров было трудно разобрать мелодию, которую она исполняла.

Но через минуту шум сам собой утих, воцарилась мертвая тишина, и мы затаив дыхание слушали незабываемую, поистине небесную музыку.

Поначалу, все так же едва прикасаясь к клавишам, девочка сыграла нечто вроде интродукции в миноре. Казалось, свет почти померк, на улице стемнело и в зал вползли вечерние сумерки. Затем в сгустившем полумраке блеснули первые ноты мелодии – такие нежные и чистые, что слушатели затаили дыхание, боясь пропустить хоть один звук. А мелодия вновь и вновь звучала с новой силой в том же минорном ключе, с которого и началась, и всякий раз, когда она, образно говоря, вспыхивала громче, вокруг каким-то невероятным, поистине магическим образом становилось светлей! Инструмент под детскими пальчиками, казалось, щебетал, словно пташка. «Проснись, любовь моя, – казалось, пел он, – и улетай! Видишь, зима кончилась, дожди начались и прошли, земля покрылась цветами, настала пора птичьих песен!» – При последних звуках слушателям показалось, что они слышат даже последние капли, которые стряхнул с ветвей порыв ветерка, и видят первые лучи солнца, радостно пробивающегося из-за туч.

Французский Граф вскочил и взволнованно зашагал по залу.

– Никак не могу вспомнить, – воскликнул он, – название этой очаровательной пьески! Это, скорее всего, отрывок из какой-то оперы. Но и название оперы никак не приходит мне на память! Скажи же, как она называется, дитя мое!

Сильвия поглядела на него каким-то отрешенным взглядом. Она перестала играть, но ее пальчики продолжали скользить по клавишам. Все ее страхи и смущение бесследно исчезли, и осталась только чистая радость и блаженство музыки, льющейся в наши сердца.

– Как же она называется? – нетерпеливо повторил Французский Граф. – Скажи мне название этой оперы!

– Опера? Я даже не знаю, что это такое, – прошептала Сильвия.

– Ну хорошо, а как же ты называешь дуновение ветерка?

– Я не знаю его имени, – отвечала девочка, вставая из-за пианино.

– Нет, это просто волшебство какое-то! – воскликнул Французский Граф, шагая следом за Сильвией и обращаясь ко мне, словно я в его глазах был неким хозяином этого вундеркинда-виртуоза и наверняка должен был знать, что именно она исполняет. – Вам доводилось слышать ее игру прежде, то есть, я имел в виду, не только сегодняшним вечером? Как называется это неуловимое дуновение?

Я отрицательно покачал головой. От дальнейших расспросов меня избавила леди Мюриэл, которая подошла и попросила Французского Графа спеть нам что-нибудь.

Граф с пафосом всплеснул руками и учтиво поклонился:

– Видите ли, миледи, я пролистал – то есть, я хотел сказать, просмотрел – все ваши песни и убедился, что ни одна из них не подходит для моего голоса! Они написаны не для баса!

– Но, может быть, вы что-нибудь выберете? – настаивала леди Мюриэл.

– Давай поможем ему! – шепнул Бруно на ухо Сильвии. – Давай поможем – ты ведь умеешь!

Сильвия кивнула.

– А можно мы попытаемся подобрать для вас какую-нибудь песенку? – ласково спросила она.

– Mais oui!^[29] – отвечал высокомерный певец.

– Конечно, можно! – сказал Бруно. И дети, взяв польщенного Графа за руки, повели его к шкафу с нотами.

– Надеюсь, они что-нибудь подберут, – заметила через плечо леди Мюриэл.