Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Сказка кончилась настолько неожиданно, что я никак не мог опомниться, а затем бросился благодарить Сильвию с братиком.

– Огромное-преогромное-и-еще-больше вам спасибо! – услышал я свой голос, доносившийся как бы со стороны.

Глава шестнадцатая

СКВОЗЬ ГОЛОСА

«Не совсем понял, что вы хотели сказать!» – таковы были несколько слов, достигших моего слуха, но голос… Голос явно не принадлежал ни Сильвии, ни Бруно, которые, насколько я мог видеть сквозь толпу гостей, преспокойно стояли возле фортепьяно, слушая песню Французского Графа. Нет, эти слова произнес Господин.

– Не совсем понял, что вы хотели сказать! – повторил он. – Но я просто убежден, что вы разделяете мою точку зрения. Весьма признателен вам за терпение. Знаете, мне осталось спеть еще одну, последнюю строфу! – Последние слова произнес уже не мягкий голос Господина, а глубокий бас Французского Графа. И через миг в тишине, воцарившейся в зале, зазвучали заключительные строки песни о Тоттлсе:

Ютится парочка в глуши

В убогом доме на гроши;

В слезах печальная жена

Век коротать обречена.

«Ах, не сердись! Что за беда?

Мамаша к нам приедет в пять…»

«Ну нет! – Тоттлс рявкнул. – НИКОГДА!

Нет!» (Вот что он хотел сказать.)

Последние слова песни буквально утонули в дружном хоре одобрительных возгласов и комплиментов, доносившихся со всех концов зала. Довольный певец поблагодарил публику, отвесив низкие поклоны на все четыре стороны.

– Для меня большая честь, – обратился он к леди Мюриэл, – познакомиться с такой замечательной песней и даже исполнить ее. Мелодия такая странная, таинственная, загадочная; можно подумать, что это поистине неземная музыка! Я хотел бы сыграть ее еще раз и показать вам, что именно я имел в виду… – С этими словами он повернулся к фортепьяно и обнаружил, что ноты… исчезли.

Удивленный певец принялся рыться в груде партитур, лежавшей на столике возле фортепьяно, но их там не оказалось. Леди Мюриэл принялась помогать ему; вскоре к ним присоединились и другие гости. Напряжение нарастало.

– Куда же они могли запропаститься? – воскликнула леди Мюриэл. Этого никто не знал; было ясно только одно: с тех пор, как Французский Граф допел последние строки песни, за фортепьяно никто больше не садился.

– Ну и бог с ними! – добродушно заявил певец. – Я сыграю вам по памяти! – Сказав это, он уселся за фортепьяно и принялся подбирать ноты, но мы так и не услышали ничего, хоть отдаленно похожего на мелодию песни. Граф был изумлен: – Надо же, как странно! Подумать только! И как это я мог забыть, причем не какие-то там слова, а мелодию! Забавно, не правда ли?

Мы искренне согласились с ним.

– Мне принес их тот очаровательный малыш, – проговорил Французский Граф. – Возможно, он их и похитил. Что вы скажете?

– Он, конечно же это он! – воскликнула леди Мюриэл. – Бруно, мальчик мой, где же ты?

Но Бруно нигде не было; более того, пропала и его сестра. Дети исчезли столь же таинственным, поистине волшебным образом, что и ноты…

– А может, они нас просто разыгрывают? – весело сказала леди Мюриэл. – Вдруг это всего лишь ex tempore^[31] игра в прятки? Знаете, малыш Бруно – прирожденный плут!

Это предположение было с готовностью принято большинством присутствующих, поскольку некоторые из гостей начали было всерьез беспокоиться. Все с энтузиазмом принялись за розыски детей: гардины на окнах то и дело отдергивались и задергивались, ящики выдвигались, диваны переворачивались, но число всевозможных укромных мест оказалось весьма ограниченным, и поиски прекратились почти так же скоро, как и начались.

– Может быть, они убежали в тот самый момент, когда мы аплодировали вам, – предположила леди Мюриэл, обращаясь к Французскому Графу, который был огорчен куда больше, чем остальные, – и выбрались из зала в комнату экономки…

– Только не через эту дверь! – энергично запротестовали два или три почтенных джентльмена, стоявших возле двери (а один из них даже прислонился к ней.) – Эта дверь не открывалась с самого начала вечера!

Наступило неловкое молчание. Леди Мюриэл не высказывала больше никаких предположений, а потихоньку осматривала задвижки на окнах, открывавшихся точно так же, как и двери. Все они открывались внутрь.

Не закончив свой осмотр, леди Мюриэл позвонила в колокольчик.

– Попросите экономку прийти к нам, – распорядилась она, – и принести вещи наших маленьких гостей.

– Я их уже принесла, госпожа, – отвечала запыхавшаяся экономка, входя в зал через несколько минут. – Я подумала, что юная леди забежит ко мне, чтобы надеть свои башмачки. Вот они, милая девочка! – добавила она, оглядываясь по сторонам и пытаясь отыскать глазами детей. Увы, ответа не последовало, и экономка со смущенной улыбкой взглянула на леди Мюриэл. – Куда же спрятались наши малютки?

– Я и сама их никак не найду, – с досадой отвечала леди Мюриэл. – Уилсон, оставьте детские вещи здесь. Когда дети найдутся, я сама помогу им одеться…

Экономка послушно отдала две детские шапочки и дорожную курточку Сильвии дамам, которые тотчас заохали от восхищения. О, на вещи малышей обрушилась целая лавина восторгов. Не остались без похвал и крошечные башмачки.

– Ах, какие они крохотные! – воскликнула молодая музыкантша, вне себя от восторга. – Представляю, какие у нее малюсенькие ножки!

Наконец детские вещи были торжественно уложены на середину огромного дивана, и гости, отчаявшись дождаться детей, пожелали хозяевам доброй ночи и начали разъезжаться по домам.

Осталось всего человек восемь-девять, и Французский Граф в двадцатый раз принялся рассказывать им, как он не спускал глаз с детей, пока пел последние строки песни, как он обвел взглядом зал, чтобы полюбоваться, какой эффект произвела на слушателей его коронная «грудная нота», и как, обернувшись к малышам, увидел, что они просто-напросто исчезли… В этот момент со всех сторон раздались возгласы изумления, и Граф, поспешно прервав свой рассказ, присоединился к ним.

Оказалось, что детские вещи бесследно исчезли!

После напрасных попыток найти детей присутствующие со страхом взялись за поиски их облачения. Оставшиеся гости поспешили покинуть дом. Остались только хозяева, мы с Артуром да Французский Граф.

Французский Граф плюхнулся на стул, дрожа всем телом.

– Ради всего святого, скажите мне: кто же эти милые дети, а? – проговорил он. – Почему они появляются и исчезают столь необычным образом? Почему исчезли их ноты, а вместе с ними и шапочки, и башмачки, и все прочее? Как это может быть, я вас спрашиваю?

– Просто не представляю, куда они могли подеваться! – отвечал я, чувствуя, что общественное мнение требует от меня объяснений.

Французский Граф хотел было спросить еще что-то, но передумал.

– Однако уже поздно, – заметил он. – Желаю вам самой спокойной на свете ночи, миледи. Мне давно пора ложиться спать – если только после всего этого можно уснуть! – С этими словами он поспешно направился к двери.

– Куда же вы? Оставайтесь! – воскликнул Граф, когда я собрался последовать его примеру. – Вы же не простой гость! Друг Артура вправе чувствовать здесь себя как дома!

– Благодарю, охотно! – отвечал я.

И мы по доброй английской традиции подвинули свои кресла поближе к камину, хотя огонь в нем давно угас. Леди Мюриэл, разложив на коленях кучу партитур, принялась искать пропавшие ноты.

– Не приходилось ли вам испытывать неловкость, – обратилась она ко мне, – когда во время разговора вы никак не могли найти, чем бы занять руки, и просто вертели в пальцах сигару, изредка стряхивая с нее пепел? О, я отлично знаю все, что вы скажете! – Эти последние слова были адресованы уже Артуру, который попытался было вмешаться и прервать ее. – Величие Мысли подавляет работу пальцев. Мужчина, напряженно обдумывающий что-то, стряхивая при этом пепел с сигары, достигает того же, что и женщина, занятая тривиальными разговорами и плюс к тому – искусным вышиванием. Это ведь всего лишь проявление чувств, только иначе выраженное, не так ли?

Артур взглянул на ее сияющее, буквально светящееся счастьем лицо и мягко улыбнулся.

– Вы правы, – согласился он. – Это и впрямь выражение моих чувств…

– А еще – знак покоя тела и работы мозга, – вставил я. – Некоторые писатели утверждают, что это – проявление акме, вершины человеческого блаженства.

– Ну, покоя тела – это верно, я согласна! – отвечала леди Мюриэл, обведя глазами трех мужчин, сидевших вокруг нее. – Но что касается работы мозга…

– …то это привилегия исключительно молодых врачей, – подхватил Граф. – А нам, старикам, незачем проявлять активность. Что хорошего может сделать старик, кроме как умереть?

– Хотелось бы надеяться, немало хорошего, – возразил Артур.

– Что ж, возможно. Однако вы, милый юноша, обладаете по сравнению со мной массой преимуществ! Дело даже не только в том, что ваша жизнь – это рассвет, а моя – закат. Я просто завидую вашему напряженному интересу к жизни. О, до тех пор, пока вы его утратите, пройдет еще много лет…

– Но ведь многие увлечения сохраняются на всю жизнь, не так ли? – заметил я.

– О, вне всякого сомнения! На мой взгляд, это относится к некоторым областям науки – но только к некоторым. Так, например, поистине неисчерпаемым потенциалом в этом смысле обладает математика. Право, невозможно представить себе какую-либо сферу жизни мыслящих существ, в которой математические истины утратили бы свое значение. А что касается медицины – боюсь, она зиждется на совершенно ином основании. Допустим, вы открыли лекарство от какого-нибудь недуга, считавшегося прежде неизлечимым. Конечно, это на какое-то время весьма приятно – и даже может принести вам славу и успех. Но что же потом? Загляните на несколько лет вперед, когда от этого недуга не останется и следа. Чего будет тогда стоить ваше открытие? Мильтон заставляет Иова ждать слишком долго. «Награда ждет тебя на небесах». Слабое утешение в ситуации, когда само понятие «слава» утрачивает всякое значение!

– Ну, во всяком случае, люди не будут стремиться к новым и новым открытиям в медицине, – отвечал Артур. – Они просто потеряют всякий смысл, хотя мне и жаль отказаться от своих любимых исследований. Видите ли, боюсь, что лекарства, болезни, боль, страдания, грех – это звенья одной цепи. Уничтожьте грех – и все остальное исчезнет само собой!

– О, что уж тогда говорить о военном деле! – заметил Граф. – Война ведь без греха просто немыслима. И всякий человек, проявляющий активный интерес к жизни, который сам по себе вовсе не является греховным, наверняка смог бы найти для себя более достойное поле деятельности. Так, Веллингтон мог бы вообще не возглавлять сражения, и тем не менее:

Сомненья нет в том, что такой герой

Нашел бы более достойный труд, чем бой

Под Ватерлоо. На стезе любой

Он был бы Победителем всегда!

Он продекламировал эти слова таким тоном, точно они очень ему нравились; и его голос растаял в тишине, словно музыка, доносящаяся откуда-то издалека.

Граф немного помолчал и продолжал:

– Я вовсе не собираюсь вас пугать. Просто мне хотелось поделиться с вами мыслями о будущем, которые, как ночной кошмар, преследуют меня вот уже много лет, и я никак не могу от них избавиться.

– Продолжайте, пожалуйста, – откликнулись мы с Артуром.

Леди Мюриэл расстроенно отложила кипу нот и скрестила руки на груди.

– Так вот, – заметил Граф, – мысль, которая, на мой взгляд, заслоняет все остальные, – это мысль о том, что Вечность – это неизбежное угасание интереса человечества ко всему и вся. Взять хотя бы чистую математику – науку, не зависящую от внешних факторов. Признаться, я и сам немного занимался ею. Возьмем окружности и эллипсы – все то, что мы называем «кривыми второго порядка». В будущем полное описание всех их свойств – это вопрос десятилетий (или, если угодно, нескольких веков.) Затем человек обратится к кривым третьего порядка. Допустим, для их изучения потребуется времени в десять раз больше (мы ведь договорились, что время у нас неограниченно – как-никак Вечность). Я плохо представляю себе человека, способного заинтересоваться подобными вещами; и хотя в отношении порядка кривых, которые он будет изучать, нет никаких ограничений, тем не менее время, необходимое для исчерпания всякой новизны и интереса к ней, весьма и весьма ограниченно, не так ли? Это касается и всех прочих областей науки. И вот, мысленно переносясь в будущее на многие тысячи или даже миллионы лет и столкнувшись лицом к лицу с такой Наукой, которую только может вообразить себе тварный разум, я спрашиваю себя: «И что же дальше? Когда изучать будет больше нечего, успокоится ли человек на всю оставшуюся Вечность на тех знаниях, которыми он уже располагает?» Эта мысль была для меня настоящим мучением. И я иной раз соглашался, что в таком случае можно сказать «уж лучше не быть» и возносить молитвы об уничтожении личного начала – то есть о достижении буддийской нирваны.

– Но ведь это всего лишь одна сторона дела, – заметил я. – Разве, помимо работы ради собственного блага, не следует помогать другим?

– О, разумеется, разумеется! – воскликнула леди Мюриэл, взглянув на отца. Ее глаза так и сияли.

– Да, конечно, – отвечал Граф, – но только до тех пор, пока другие будут нуждаться в помощи. Но со временем, спустя миллионы и миллионы лет, все тварные явления бытия достигнут предела и исчерпают себя. И что же ожидает нас тогда?

– О, мне знакомо это чувство, – отвечал молодой врач. – Я не раз испытывал его. А теперь, если позволите, я расскажу вам, как я от него избавился. Я представил себе ребенка, играющего в куклы на полу детской и способного тем не менее заглянуть на тридцать лет вперед. Разве он не скажет себе: «К тому времени мне ужасно надоедят все эти кегли и кирпичики… Боже, какой унылой будет моя жизнь!» А если в то же самое будущее на те же тридцать лет заглянем мы, мы увидим его великим государственным мужем, интересы и увлечения которого, недоступные для детского сознания, неизмеримо шире всех его младенческих забав, так что на детском языке их просто-напросто невозможно описать. А если это так, то почему наше бытие через многие и многие миллионы лет не может оказаться в таком же отношении к нашей теперешней жизни, как жизнь взрослого человека – к жизни младенца? И подобно тому, как если кто-нибудь – и, разумеется, напрасно – попытался бы объяснить ребенку на языке кеглей и кирпичиков значение слова «политика», так, вероятно, и все наши описания Неба и Рая со всей их музыкой небес, красками и улицами из чистого золота – не более чем попытки выразить на нашем языке то, что вообще невозможно передать словами. Не кажется ли вам, что в своей картине иной жизни вы прямо переносите бедного ребенка в пучину политической жизни, не делая никаких скидок на его возраст?

– Кажется, я вас понял, – отвечал Граф. – Музыка небес – это нечто такое, что находится за пределами нашего разума. Зато земную музыку мы вполне можем понять, и она поистине прекрасна! Мюриэл, дитя мое, спой нам что-нибудь на ночь глядя!

– Просим, – подхватил Артур, вставая и зажигая свечи на пюпитре скромного пианино, лишь недавно убранного из гостиной, чтобы освободить место для более солидного «светского» фортепьяно. – Вот – песня, которую я никогда не слышал из ваших уст.

Дух, презревший небыль!

      Птицам не понять

Льющуюся с неба

      Твою благодать! —

прочла она на первой открывшейся странице.

– Вот и человеческая жизнь, – продолжал Граф, – в это великое время похожа на летний день малыша! И когда приходит ночь, человек очень устает, – добавил он, и в его голосе послышалась нотка печали, – и ему пора ложиться в постель! Ибо уже слышится голос: «Пойдем, малыш! Пора спать!»

Глава семнадцатая

ПОМОГИТЕ!

– Нет, спать еще рано! – отозвался сонный детский голосок. – Вон и совы и не думают ложиться спать, а я не хочу спать, пока они не споют мне песенку!

– Ах, Бруно! – воскликнула Сильвия. – Разве ты не знаешь, что совы по ночам вообще не спят? Зато лягушки давным-давно улеглись на подушки!

– Но ведь я же не лягушка! – возразил Бруно.

– А хочешь, я тебе спою? Вот только что же тебе спеть? – предложила Сильвия, не желая попусту препираться с братиком.

– Спроси господина сэра, – отозвался малыш, обняв ее за шею и укладываясь на огромный лист папоротника, прогнувшийся под его тяжестью. – Знаешь, Сильвия, этот листок ужасно неудобный! Найди мне, пожалуйста, какой-нибудь другой! – добавил он после некоторого раздумья, увидев, что Сильвия предостерегающе подняла пальчик. – Мне вовсе не нравится спать вниз головой!

О, это было весьма трогательное зрелище – видеть, как очаровательная девочка берет братика на руки и укладывает его на более упругий листок. Она едва коснулась одного листка – и он тотчас закачался, словно ему помогал в этом некий скрытый механизм. Ветра не было, и даже легкий вечерний ветерок давно утих, так что листья у нас над головами словно оцепенели.

– Ты не знаешь, почему этот листок так дрожит, тогда как другие спят? – обратился я к девочке.

В ответ она только улыбнулась и покачала головой.

– Нет, не знаю, – проговорила она. – Но он всегда покачивается, стоит только маленькой фее улечься на него. А сейчас именно такой случай…

– А люди, которые не видят фей, могут видеть, как он качается?

– Да, разумеется! – воскликнула Сильвия. – Листок и есть листок; его могут видеть все кто угодно, а Бруно есть Бруно, и его видеть невозможно, пока в человеке не появится феерическое настроение – ну, такое, как у вас.

Теперь мне стало понятно, почему, оказавшись в лесу, мы иной раз видим, как один из листьев папоротника покачивается словно сам собой. Готов поклясться, что и вы тоже видели это. В следующий раз попробуйте посмотреть, не спит ли на нем фея. Но только, прошу вас, не рвите такой листок: дайте крошке выспаться!

Тем временем Бруно уже дремал.

– Спой что-нибудь! – пробормотал он, обращаясь к сестренке. Сильвия вопросительно поглядела на меня.

– Что же мне спеть? – спросила она.

– Не хочешь ли спеть ему колыбельную, которую ты мне когда-то пересказывала? – предложил я. – Ту самую, где происходят всякие забавные вещи. «У маленького человечка было крошечное ружье». Помнишь?

– Да это же одна из песенок Профессора! – воскликнул Бруно. – Мне ужасно нравится этот человечек, а еще – как они кружились: совсем как волчок. – С этими словами он ласково взглянул на пожилого джентльмена, сидевшего на другой стороне того же самого листка папоротника. И тот тотчас запел, подыгрывая себе на чужестранской гитаре, а улитка, на которой он восседал, принялась покачивать рожками в такт мелодии.

Он ростом вышел негусто:

     Просто Карлик – и все дела.

Он грустно взглянул на лангуста,

     Что к чаю Жена принесла.

«Подай мне ружьишко и пульки

     И подковку на счастье дай —

Я Уточку крошке-женульке

          Подстрелю, так и знай!»

Она ружьишко достала,

     Подковку сняла для него

И булочку обещала

     Испечь к возвращенью его.

И он, понапрасну словечки

     Не тратя, побрел невпопад

На берег, где птички у речки

          Так протяжно кричат;

Где Крабик ползет, и Омарчик

     Клешней загребает пески,

Где Дельфинчики и Кальмарчик

     Ныряют наперегонки;

Где мчит Жужелица, как циркачка,

     Где прячется Жаба на дно,

Где Уток гоняет Собачка —

          Там добычи полно!

И он снял ружьишко и вышел

     На берег тихо, как сон —

И вдруг Голоса услышал

     Отовсюду, со всех сторон.

И пели они, и рыдали,

     И смеялись за пятерых,

И стоны тоски и печали

          Слышались в них.

Они вдалеке разносились,

     Скользя по траве и воде,

И, словно волчок, кружились

     В усах его и бороде.

«Отмщенье! Мы жаждем мести!

     Пусть Карлик послушает нас

И с нами оплачет вместе

          Наш печальный рассказ!

Пускай он грезит спросонок,

     Как Бычок на Луну мычит,

На Скрипке играет Котенок

     И Ложка в Тарелке бренчит.

Пускай почтит грустным вздохом

     Паучка, что в стакан забежал

И глупую мисс Неумеху

          До смерти перепугал!

Пускай безумие Лета

     Побольней ужалит его,

И сердце, восторгом задето,

     Задрожит в груди у него.

Пускай его наважденье

     В объятья свои заключит,

И громко, до самозабвенья,

          Песнь Креветок звучит!

Такова уж Уткина доля:

     Утенок молчит – ни бум-бум.

Пускай его на застолье

     Украсят рис и изюм.

На вертеле над камином

     С Судьбой он поспорит пускай!

Он не был нам другом старинным:

          Стреляй же, стреляй!»

Он выстрелил – и замолчали

     Тотчас Голоса над рекой.

И он, не зная печали,

     Добычу отнес домой.

И, слопав все, что Жена в печке

     Успела испечь и сварить,

Он снова отправился к речке —

          Селезня ей подстрелить!

– Кажется, он уснул, – прошептала Сильвия, осторожно поправляя краешек листка фиалки, которым она укрыла братика наподобие одеяла. – Спокойной ночи!

– Спокойной ночи! – подхватил я.

– И впрямь, пора пожелать спокойной ночи! – засмеялась леди Мюриэл, опуская крышку фортепьяно. – Ведь все время, пока я пела, вы преспокойно дремали. Вы хоть помните, о чем я пела, а? – укоризненно спросила она.

– Кажется, что-то такое об утке? – предположил я. – Или о какой-то там птичке, верно? – поправился я, заметив, что, мягко говоря, был не совсем точен.

– О какой-то там птичке? – повторила леди Мюриэл с такой иронией, на которую только была способна. – Нет, вы только послушайте, как он отзывается о «Жаворонке» Шелли! Помните, поэт говорит: «Дух, презревший небыль! Птицам не понять…»

С этими словами она направилась в курительную комнату, где, презрев правила светского тона и кодексы рыцарской чести, трое Высокочтимых Лордов мирно уселись на низеньких стульчиках, милостиво позволив леди присутствовать среди нас, а заодно и подавать нам прохладительные напитки, сигареты и спички. Правда, один из них в своем рыцарстве пошел чуть дальше тривиального «благодарю», процитировав строки нашего поэта о том, как Герант, принимая из рук Эниды блюдо, дерзнул

Припасть губами к пальчику руки,

Поставившей на стол такое блюдо, —

и тем самым как бы воспроизвел сценку из поэмы – милая вольность, за которую он, надо признаться, не получил ни пощечины, ни даже выговора.

Когда все темы для беседы были исчерпаны, мы вчетвером, будучи на короткой ноге друг с другом (а именно такова, на мой взгляд, дружба, претендующая на титул интимной), не сочли нужным разговаривать просто ради разговора и умолкли. Наступила непродолжительная пауза.

Наконец я нарушил молчание, спросив:

– Нет ли каких-нибудь свежих новостей о лихорадке?

– С самого утра – никаких, – спокойно отвечал Граф. – Но утренние вести были весьма тревожны: лихорадка распространяется очень быстро. Лондонское светило медицины поспешно собралось и уехало, а единственный медик, еще остающийся здесь, – это даже не врач, а одновременно и аптекарь, и дантист, и терапевт, и… короче, мастер на все руки. Надо признать, этих бедных рыбаков, не говоря уж об их женах и детях, ждет незавидная участь.

– А сколько их живет в здешних местах? – спросил Артур.

– Неделю назад их было более сотни, – отвечал Граф. – Но с тех пор наверняка умерло человек двадцать, а то все тридцать.

– А что же представители церкви?

– О, среди них выделяются трое храбрецов, – заметил Граф, и его голос слегка дрожал от волнения, – трое настоящих героев, заслуживающих Крест Виктории! Я просто уверен, что они никогда не покинут эти места, чтобы спасти собственную жизнь. Это прежде всего викарий; жена осталась вместе с ним, а детей у них нет. Затем – римско-католический пастор. И, наконец, уэслейский священник. Они остались здесь на свой страх и риск, но говорю вам, что умирающие то и дело приглашают к себе одного из этих троих. Боже, какими хрупкими оказались перегородки, отделяющие одну часть христиан от другой, перед лицом великой драмы Жизни и неизбежностью Смерти!

– Иначе и быть не могло… – начал было Артур, но в этот момент внизу неожиданно зазвонил колокольчик у двери.

Мы услышали, как входная дверь распахнулась; послушались возбужденные голоса. Затем в дверь курительной комнаты резко постучали, и на пороге появилась старая экономка. Вид у нее был растерянный.

– Ваша светлость, двое мужчин желали бы поговорить с доктором Форестером…

Артур тотчас вышел, и мы услышали его взволнованный голос: «Ну что, как дела?» Ответ разобрать было почти невозможно, и единственными словами, которые мы все же поняли, были «десятеро – утром и еще двое – только что…»

– А доктор там? – услышали мы реплику Артура. Хриплый незнакомый голос ответил: «Он умер, сэр. Скончался три часа тому назад».

Леди Мюриэл вздрогнула и закрыла лицо руками; в этот момент дверь тихонько закрылась, и мы не слышали больше ни слова.

Несколько минут мы просидели молча; затем Граф вышел из комнаты и вскоре вернулся, чтобы сообщить нам, что Артур уехал вместе с рыбаками, пообещав вернуться примерно через час. Как ни странно, ровно через час, в течение которого мы почти не разговаривали друг с другом, потому что беседа явно не клеилась, входная дверь грустно скрипнула на ржавых петлях, затем протяжно заскрипела лестница… Право, Артура было трудно узнать: настолько медленно и устало он поднимался, совсем как слепец, движущийся на ощупь.

Войдя, он подошел к леди Мюриэл и тяжело оперся одной рукой о столик. В глазах его мелькнуло странное выражение, точно он только что проснулся после тяжелого сна.

– Мюриэл, любовь моя… – начал он и остановился; губы его дрожали, но через несколько мгновений он взял себя в руки. – Мюриэл… дорогая… Они хотят, чтобы я поехал с ними… в порт…

– И что же, ты должен идти? – воскликнула она, вставая и кладя руку ему на плечи. Затем она заглянула ему в лицо своими огромными лучистыми глазами, в которых блеснули слезы. – Артур, неужели ты должен идти? Ведь это может означать смерть!

Он грустно поглядел ей в глаза.

– Это наверняка означает смерть, – почти шепотом отвечал он. – Но… видишь ли, дорогая… меня зовут. И даже если моя жизнь… – Тут его голос опять задрожал, и Артур умолк.

Леди Мюриэл буквально оцепенела. Она простояла молча несколько минут, запрокинув голову, словно вознося какую-то тайную молитву. В ней явно происходила некая мучительная борьба. Затем ее охватило какое-то болезненное вдохновение, и на лице ее заиграла слабая улыбка.

– Твоя жизнь? – повторила она. – Но она же теперь не только твоя!

Артур уже немного пришел в себя, и ему хватило сил ответить:

– Да, ты совершенно права. Она больше не моя. Она – твоя, жена моя! Что же – ты запрещаешь мне пойти к ним? Ты не отпускаешь меня, любовь моя?

Леди Мюриэл обняла его и прижалась к его груди. Прежде она никогда не позволяла себе ничего подобного в моем присутствии. Но теперь я понимал, как она страдает и волнуется.

– Вручаю тебя, – медленно, едва слышно произнесла она, – Богу.

– И Божьему милосердию, – шепотом подсказал он.

– И Божьему милосердию, – повторила она. – И когда же ты должен уйти, любимый?

– Завтра утром, – отозвался он. – И мне еще надо многое успеть.

Присев к столу, он коротко рассказал, как он провел этот час. Он съездил в викариат и договорился со священником, что венчание состоится завтра в восемь утра (никаких формальных препятствий к этому не было, поскольку незадолго до этого он получил Особое разрешение) в маленькой церкви, которую мы все так хорошо знаем. – Мой друг (продолжал он, указывая на меня), надеюсь, будет моим свидетелем. Тебя проводит твой отец… Надеюсь, ты обойдешься без подружек, любовь моя?

Леди кивнула, не проронив ни слова.

– И тогда я смогу уехать со спокойным сердцем – уехать, чтобы послужить Богу – зная, что мы с тобой одно, что мы едины – в духе, если не телом, и сможем слиться воедино в общей молитве! Да, да, наши молитвы соединят нас…

– О, конечно! – вздохнула леди Мюриэл. – Тогда не теряй времени, дорогой! Отправляйся домой и хорошенько отдохни. Завтра тебе предстоит трудный день…

– Так и сделаю, – кивнул Артур. – Нам надо завтра все успеть. Спокойной ночи, любовь моя!

Я последовал за ним, и мы вместе покинули гостеприимный дом Графа. На обратном пути Артур несколько раз глубоко вздохнул и хотел было что-то сказать, но так и не проронил ни слова до самого дома. Войдя в дом, мы зажгли свечи и собрались разойтись по своим спальням. И тогда Артур сказал:

– Доброй ночи, старина! Храни тебя Бог!

– И тебя тоже! Сохрани тебя Господь! – искренне отвечал я.

На следующий день мы прибыли в дом Графа к восьми утра. Леди Мюриэл, Граф и престарелый викарий уже поджидали нас. Затем мы все вместе отправились в маленькую церковь. Процессия получилась не слишком веселая, и я никак не мог отделаться от чувства, что она скорее напоминает похороны, чем браковенчание. Невеста была слишком удручена (как она сама призналась впоследствии) тем, что ее любимый муж сразу же после венчания отправляется на верную смерть.

Мы наскоро позавтракали, и вскоре у дверей уже появился экипаж, который должен был доставить Артура со всеми его медицинскими снадобьями в ту самую деревушку, пораженную смертельным недугом, – точнее, не в саму деревушку, а в некое «безопасное» местечко поблизости от нее. На дороге Артура должны были встречать двое рыбаков, которым предстояло отнести его вещи в деревню.

– Ты уверен, что взял все необходимое и ничего не забыл? – напомнила леди Мюриэл.

– Не беспокойся: я захватил все, что мне потребуется как врачу. Мои личные потребности весьма скромны; я не повезу туда свой гардероб, поскольку там мне дадут обычную рыбачью одежду. Поэтому я взял только часы да несколько книг, да еще – самое главное – Новый Завет карманного формата, чтобы читать больным и умирающим…

– Возьми мой! – воскликнула леди Мюриэл; она вскочила и поспешно поднялась наверх. – Правда, на нем нет никаких надписей, кроме «Мюриэл», – заметила она, возвращаясь с книгой в руках. – Если хочешь, я напишу что-нибудь…

– Да нет, зачем, – отвечал Артур, бережно принимая книгу из ее рук. – Да и что можно написать прекрасней этого? Разве имя человека не передает всю полноту его личности? Разве ты – не моя? – Тут к нему неожиданно вернулся прежний шутливый тон. – Или, как говорит Бруно, «не вся моя»?

И он, окончательно и по-дружески распрощавшись со мной и Графом, вышел из комнаты в сопровождении жены, которая держалась просто молодцом и – по крайней мере внешне – казалась не такой подавленной, как ее престарелый отец. Мы посидели еще несколько минут, пока стук колес не поведал нам, что Артур уехал. Затем мы услышали шаги леди Мюриэл, поднимавшейся по лестнице. Шаги эти, обычно такие легкие и быстрые, раздавались теперь с какой-то медлительной тяжестью, словно на ее плечи легла неподъемная ноша горя. Я тоже был подавлен не меньше ее. «Суждено ли нам – всем четверым – еще хоть когда-нибудь увидеться по эту сторону могилы?» – спрашивал я себя на пути домой. И далекий звон колокола отвечал мне: «Нет! Нет! Нет!»