Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

И, наконец, последнее: кругом не должны стрекотать сверчки. Я не смогу этого объяснить: вам придется просто-напросто принять это на веру, вот и все.

Первое, что я заметил, беззаботно шагая по просторной поляне в лесу, был большой Жук, лежавший на спинке, отчаянно шевеля лапками. Я опустился на колени, чтобы помочь бедняге встать на лапки. Иной раз сразу и не решишь, что лучше для самого насекомого; ну, например, я и сам не знаю, что я предпочел бы, будь я мотыльком: держаться подальше от свечи или налететь прямо на нее и опалить крылышки. Или, допустим, будь я пауком, я не знаю, обрадовался бы я или нет, если бы моя паутина оказалась изодранной в клочки, а муха улетела. Одно я знаю наверняка: если бы я был жуком и шлепнулся на спинку кверху лапками, я был бы просто счастлив, если бы мне помогли перевернуться.

Итак, как я уже сказал, я опустился на колени и взял было прутик, чтобы перевернуть Жука на лапки, как вдруг увидел нечто такое, что заставило меня резко отпрянуть, затаив дыхание, чтобы ненароком не зашуметь и не спугнуть это крошечное создание…

Нельзя сказать, чтобы она – а это была именно она – была слишком пугливой: она выглядела настолько добродушной и спокойной, что ей и в голову не могло прийти, что кому-нибудь вздумается причинить ей вред. Ростом она была каких-нибудь несколько дюймов; на ней красовалось зеленое платьице, так что ее было довольно нелегко заметить в высокой траве; да и вообще она была настолько прелестной и воздушной, что казалась неотъемлемой принадлежностью этого местечка, почти такой же, как цветы. Еще я могу заверить вас, что у нее не было крылышек (я, кстати сказать, не верю в бескрылых Фей), зато были длинные кудри и большие, серьезные карие глаза. Вот и все, что я могу сказать о ней.

Сильвия (признаться, я не сразу узнал ее имя), как и я, стояла на коленях, пытаясь помочь Жуку; но, чтобы перевернуть его обратно на лапки, ей требовалось нечто большее, чем прутик. И она обеими ручками ухватилась за него, стараясь перевернуть тяжеленного Жука; и все это время она уговаривала его, как уговаривает нянька упавшего малыша:

– Так, так! Да не плачь ты! Ты еще жив и цел и невредим. А если бы нет, ты бы не смог плакать, подумай сам! Это замечательное лекарство от плача! И как это только тебя угораздило перевернуться?! Впрочем, не отвечай, я и сама могу догадаться. Бродил, как обычно, по песочным ямкам, задрав голову на небо. А когда бродишь по таким ямкам, задравши голову, того и жди, что перевернешься. Сам видишь!

Жук со вздохом пробормотал нечто вроде «вижу…», а Сильвия тем временем продолжала:

– Впрочем, что я говорю! Ты не из таких! Ты всегда бегаешь подняв голову – ты ведь ужасно самонадеянный. А знаешь, сколько ног сломано из-за этого! О да, конечно, ты пока что ног не ломал! Но что толку от твоих шести ног, если тебе только и остается, что перебирать ими в воздухе: ведь перевернуться ты не можешь! Ноги хороши, чтобы бегать, сам знаешь. Ну, ну, не распускай крылышки: я еще не все сказала. Ступай-ка к лягушке, которая живет вот под тем лютиком, и передай ей от меня привет – привет от Сильвии. Кстати, ты сможешь сказать «привет»?

Жук попытался и, надеюсь, ему это удалось.

– Так, хорошо. А еще попроси, чтобы она дала тебе немного той целебной мази, которую я вчера оставила ей. А еще лучше пускай она сама помажет тебя этой мазью. Правда, лапки у нее холодные, но ты не обращай внимания на это.

Я думаю, Жуку не слишком понравилась эта мысль, потому что Сильвия продолжала настаивать:

– Ну-ну, незачем быть таким гордецом и задирать нос. Ты не бог весть какая величина, чтобы лягушка не могла смазать тебя мазью. По правде сказать, ты даже весьма обязан ей. Допустим, вокруг не было бы вообще никого, кроме огромной жабы. Как бы тебе это понравилось, а?

Наступила небольшая пауза, и Сильвия добавила:

– Ну, теперь можешь идти. Будь послушным жучком и не задирай нос на небо. – И тут начался один из тех ритуалов жужжания, шуршания и бесконечного пританцовывания, который совершает жук всякий раз, когда собирается взлететь, но еще не решил, куда именно ему направиться. Наконец, описав один из широких зигзагов, он врезался прямехонько мне в лицо. А когда я немного пришел в себя от неожиданности, крошки Феи и след простыл.

Я растерянно поглядел по сторонам, пытаясь отыскать крошку, но все было напрасно: феерическое настроение бесследно исчезло, и вокруг опять неистово стрекотали сверчки. Короче, все было кончено.

А теперь – самое время объяснить, при чем тут сверчки. Дело в том, что они всегда перестают стрекотать, как только появляется Фея, потому что Фея у них, насколько я могу судить, – нечто вроде королевы, во всяком случае – существо куда более важное, чем сверчки. И если вы, прогуливаясь, вдруг услышите, что сверчки внезапно перестали стрекотать, – можете быть уверены, что они видят Фею,

Я, как нетрудно догадаться, был весьма раздосадован. Впрочем, я попытался успокоить себя такой резонной мыслью: «Ах, какой прекрасный выдался вечер! Я спокойно прогуливаюсь, поглядывая по сторонам, и ничуть не удивлюсь, если вдруг где-нибудь увижу Фею».

Немного успокоившись, я просто залюбовался каким-то странным растением с круглыми листиками. В серединке некоторых из них виднелись крошечные отверстия.

– А, это жучок-листоед! – беззаботно махнул я рукой. Как вы могли заметить, я прекрасно разбираюсь в ботанике и зоологии (к примеру, я с первого взгляда могу отличить котят от цыплят). Да, махнул и пошел дальше, но тут мне пришла в голову неожиданная мысль, заставившая меня остановиться и повнимательней рассмотреть листики.

И тогда меня охватила радостная дрожь: я заметил, что из этих отверстий складываются буквы! Три листика были расположены один подле другого, и я тотчас прочитал на них буквы «Б», «Р» и «У»; приглядевшись повнимательнее, я обнаружил и два других листка, на которых виднелись буквы «Н» и «О».

В этот миг яркая вспышка внутреннего света вдруг высветила ту часть моей жизни, которая была окутана пеленою забвения. Я имею в виду то странное видение, которое предстало мне во время поездки в Эльфстон. С радостным трепетом я подумал: «Наверное, такие видения связаны с моим пробуждением к новой жизни!»

К этому времени ко мне опять вернулось «феерическое» чувство; я внезапно заметил, что сверчки как один смолкли, и догадался, что где-то поблизости находится «Бруно».

Он и впрямь оказался совсем рядом – настолько, что я, не заметив его, едва не перешагнул через беднягу. О, это было бы просто ужасно! Подумать только: перешагнуть через Фею! Я всегда считал, что Феи – нечто такое, через что просто невозможно и нельзя перешагнуть.

Вообразите себе самого миленького мальчугана, какого только знаете, с розовыми щечками, большими темными глазками и темными кудряшками; пусть он будет таким крохотным, чтобы свободно умещаться в кофейной чашечке; и вы получите представление о существе, которое появилось передо мной.

– Скажи, как тебя зовут, малыш? – начал я как можно более мягким голосом. Кстати, вы не знаете, почему мы всегда принимаемся спрашивать малышей, как их зовут? Может, мы считаем, что упоминание имени сделает их капельку взрослее? Вам ведь не придет в голову обратиться к взрослому человеку с вопросом, как его зовут, не так ли? Как бы там ни было, я почувствовал настоятельную необходимость узнать его имя, но, поскольку он не ответил на мой вопрос, я повторил его более громким тоном: – Так как же тебя зовут, малыш, а?

– А тебя как зовут? – отвечал он, даже не поглядев на меня.

Я вежливо представился, назвав свое имя; в самом деле, он был слишком мал, чтобы сердиться на него.

– Герцог какой-нибудь, а? – спросил он, мельком взглянув на меня, и опять продолжил заниматься своим делом.

– Да нет, никакой я не Герцог, – несколько смущенным тоном признался я.

– Э, да ты такой великан, что впору и двум Герцогам, – проговорил малыш. – Ну, тогда вы хоть Лорд такой-то?

– Увы, – отвечал я, чувствуя себя ужасно пристыженным. – Никакого титула у меня нет.

Фей, видимо, подумал, что в таком случае со мной нечего и разговаривать, поскольку он тихонько продолжал рыться в земле и рвать цветочные лепестки на мелкие кусочки.

Так прошло несколько минут, и я решил попытать счастья опять:

– Пожалуйста, скажи, как тебя зовут.

– Бруно, – тотчас ответил мальчуган. – А что же ты сразу не сказал «пожалуйста»?

«Потому что это нечто такое, что мы обычно оставляем в детской», – подумал я, мысленно вернувшись на много лет назад (почти что на сто, если быть совсем точным), в те времена, когда я был совсем ребенком. Но тут мне пришла в голову одна мысль, и я опять спросил его:

– А ты не из тех Фей, которые учат маленьких детей добру?

– Да, иной раз приходится, – отвечал Бруно, – но мне это ужасно надоело. – С этими словами он ловко разломил анютину глазку пополам и мигом разорвал ее на мелкие кусочки.

– Чем это ты занимаешься, Бруно? – спросил я.

– Порчу сад Сильвии. – Таков был ответ мальчугана. Продолжая рвать и топтать цветы, он бормотал себе под нос: – У, противная вредина! Не отпускала меня утром поиграть: приготовь, видите ли, сперва уроки! Подумаешь, уроки! Ну ничего, я тебе покажу!

– Ах, Бруно, не делай этого! Перестань! – воскликнул я. – Ты знаешь, что такое месть? О, месть – это ужасная, жестокая, дикая вещь!

– Месть? – спросил Бруно. – Как забавно! Я думаю, ты называешь ее жестокой и ужасной потому, что в ней может уместьиться много всяких дикостей.

– Да нет, не поэтому, – пояснил я. – Я имею в виду месть как отмщение (я произнес эти слова медленно и внятно.) Однако я не мог не признать, что толкование Бруно тоже как нельзя лучше подходит к этому слову.

– Надо же! – проговорил Бруно, широко открыв глаза и не пытаясь повторять за мной это слово.

– Давай! Попробуй-ка произнести его, малыш! – вежливо проговорил я. – Ме-э-эсть! Ме-э-эсть!

Но Бруно в ответ только покачал своей крошечной головкой и сказал, что не хочет, что его губки устроены иначе и просто не смогут воспроизвести форму этого слова… И чем больше я смеялся над этими возражениями, тем больше мрачнел бедный мальчуган.

– Ну, не беда, малыш! – сказал я. – Не могу ли я чем-нибудь помочь тебе, а?

– Да, пожалуйста, – немного успокоившись, отвечал Бруно. – Дело в том, что мне хочется узнать, чем бы я мог еще больше досадить ей. О, ты не знаешь, как трудно заставить ее выйти из себя!

– Ну-ка, послушай, Бруно! Я научу тебя самому поразительному способу мести!

– Чему-нибудь такому, что поразит ее? – воскликнул он, и глазки у него так и засверкали.

– Именно. Такому, что просто-напросто поразит ее. Первым делом мы повыдергаем все сорняки в ее саду. Погляди, сколько их здесь: скоро и цветов не будет видно.

– Но ведь это же не месть! – воскликнул Бруно.

– А потом, – продолжал я, не обращая внимания на его возражения, – мы польем самую высокую клумбу. Погляди-ка, на ней совсем пересохла земля!

Бруно недоверчиво поглядел на меня, но на этот раз ничего не сказал.

– А после этого, – продолжал я, – надо хоть немного поправить дорожки в саду. Я думаю, тебе вполне по силам повыдергать всю крапиву: вон сколько ее здесь. У тебя это ловко получится!

– Да что такое ты говоришь? – нетерпеливо прервал меня Бруно. – Она ничуть не рассердится из-за этого!

– Неужели? – невинным тоном отвечал я. – А потом, после всего этого, мы положим на клумбы всякие красивые камешки, чтобы отделить одни цветы от других. Уж это-то наверняка поразит ее, поверь мне.

Бруно повернулся и изумленно уставился на меня. Наконец в его глазах засверкали странные искорки, и он сказал, вкладывая в слова какой-то особый смысл:

– Что ж, это очень мило. Давай уложим камешки рядами: красные к красным, синие к синим…

– Так и сделаем, – отвечал я. – Кстати: какие цветы больше всего любит Сильвия?

Бруно засунул пальчик в рот и немного пососал его, прежде чем ответить.

– Фиалки, – наконец сказал он.

– Вон там, возле ручья – красивая клумба фиалок…

– Пойдем поскорее туда! – радостно подскочив, воскликнул Бруно. – Пошли! Держись за мою руку, и я провожу тебя туда. Трава здесь очень густая…

При этих словах моего маленького собеседника я не мог удержаться от смеха.

– Ну нет, Бруно, – отвечал я, – давай подумаем, чем бы нам сперва заняться. У нас ведь уйма дел, сам видишь.

– Ладно, давай подумаем, – отозвался Бруно и опять принялся посасывать палец, усевшись прямо на дохлую мышку.

– Для чего тебе эта мышка? – воскликнул я. – Давай лучше закопаем ее или выбросим в ручей.

– А чем же мы будем мерить грядки в саду? – воскликнул Бруно. – Нет, без нее нам никак не обойтись. Ведь каждая грядка у нас – три с половиной мышки длиной и две шириной.

С этими слова он схватил мышку за хвост, чтобы показать, как они ею пользуются, но я остановил его, боясь, что феерическое состояние рассеется прежде, чем мы успеем обработать садик, а тогда я уж точно никогда не увижу ни его, ни Сильвии.

– Мне кажется, тебе лучше всего заняться прополкой клумб, а я буду разбирать камешки, чтобы украсить ими грядки и все прочее.

– Ладно! – воскликнул Бруно. – А пока мы будет заниматься этим, я расскажу тебе о гусеницах, хорошо?

– Что ж, послушаем о гусеницах, – отозвался я, набрав целую горсть камешков и принимаясь разбирать их по цветам и оттенкам.

А Бруно заговорил быстро и негромко, словно разговаривая сам с собой:

– Вчера я видел двух маленьких гусениц, сидевших на берегу ручья у того самого места, где ты вышел из леса. Они были совсем зеленые, а глазки у них – желтые; но меня они не видели. Одна из них несла крылышко мотылька – ну, такое буро-зеленое, совсем сухое, с волосиками. Кушать его она не собиралась, и я подумал, что она хочет сделать из него себе плащ на зиму.

– Возможно, – отвечал я, потому что последние слова Бруно произнес вопросительным тоном и поглядел на меня, словно ожидая ответа.

Этого для малыша оказалось вполне достаточно, и он торопливо продолжал рассказ:

– И знаешь, она не хотела, чтобы другая гусеница увидела это самое крылышко, и попыталась поскорее утащить его, отчаянно перебирая всеми своими левыми лапками. И разумеется, после этого она тут же перевернулась.

– После чего – этого? – отозвался я, услышав последние слова. По правде сказать, я слушал его не слишком внимательно.

– Перевернулась, – решительно повторил Бруно, – если ты когда-нибудь видел перевернувшуюся гусеницу, ты сам поймешь, насколько это серьезно, и не будешь подшучивать надо мной. А я больше ни слова не скажу!

– Ну что ты, что ты, Бруно, я и не думал смеяться. Погляди сам, я совершенно серьезен.

Но Бруно только сложил ручки.

– Нет, не уговаривай меня. Я видел, как у тебя в глазах блеснул свет, похожий на свет Луны.

– Неужели я настолько похож на Луну, Бруно? – изумленно спросил я.

– Лицо у тебя огромное и круглое, как Луна, – отвечал малыш задумчиво оглядывая меня. – Правда, светит оно не так ярко, зато оно куда светлее и чище.

Я не смог сдержать улыбки.

– Видишь ли, Бруно, я иногда мою его. А Луна ведь умываться не может!

– Нет, еще как может! – воскликнул Бруно и, наклонившись ко мне, доверчиво прошептал: – У Луны лицо с каждой ночью становится все темней и темней, пока не почернеет совсем. И тогда, когда она станет совсем грязной, тогда… – говоря это, он провел рукой по своим розовым щечкам – …она умоется…

– И опять станет чистой, верно?

– Ну, не сразу, – проговорил Бруно. – Как ты не понимаешь! Она начнет умываться понемногу, начиная с другой щеки.

Рассказывая это, он по-прежнему сидел на дохлой мышке, сложив ручки, а дело – то бишь прополка – не двигалось с места. И мне пришлось сказать:

– Сначала работа, потом забава. Пока не закончим клумбу – ни слова больше.

Глава пятнадцатая

МЕСТЬ БРУНО

Наступила долгая пауза. Я разбирал камешки, удивленно наблюдая за действиями Бруно. Для меня такая манера была внове: перед тем, как полоть клумбу или грядку, он тщательно обмерял ее, словно боясь, что после прополки она станет меньше. Если же клумба оказывалась длиннее, чем ему хотелось, он принимался колотить мышку своим крошечным кулачком, крича:

– Ну вот! Все опять не так! Почему ты не держишь хвост прямо, как я тебе велел!

– Ну вот, я все тебе и рассказал, – громким шепотом проговорил Бруно. – Ты ведь любишь Фей, верно?

– Верно, – отозвался я, – конечно, люблю, иначе бы я сюда не пришел. Тогда бы я отправился куда-нибудь в другое место, где Фей не бывает.

В ответ Бруно только рассмеялся:

– Что вы говорите? Да ведь это все равно что найти какое-нибудь местечко, где нет воздуха! Разве такое возможно?

Эта мысль поставила меня в тупик, и я попытался сменить тему разговора:

– Ты – едва ли не первая Фея, которую я вижу собственными глазами. А ты видел других людей, кроме меня?

– Да сколько угодно! – отвечал Бруно. – Мы часто видим их, когда бродим по дорожкам.

– А они вас не видят… И что же, они ненароком не могут наступить на вас.

– Конечно нет, – отвечал Бруно, немного смутившись от моего невежества. – Гляди! Допустим, ты идешь здесь… и здесь (и он начертил на песке небольшие пометки), а я – тут. Так, отлично. Ты ставишь одну ногу туда, другую сюда и ни за что не сможешь наступить на Фею.

Это объяснение выглядело очень удачным, но меня оно не убедило.

– Почему это я не могу наступить на Фею, а? – спросил я.

– Почему – не знаю, – задумчивым тоном отвечал малыш. – Знаю только, что не наступишь, вот и все. Никому еще не удавалось наступить на Фею. Я рассказываю тебе все это, потому что ты любишь Фей. И я хотел бы пригласить тебя на званый обед к Королю Фей. Я близко знаком с одним из старших официантов.

Услышав это, я не мог удержаться от смеха.

– И что же, у вас гостей приглашают официанты? – удивился я.

– Да нет же, не к столу! – отвечал Бруно. – Прислуживать, как и прочие слуги. Понимаешь? Ну, подавать тарелки и все такое.

– Но ведь это же далеко не столь приятно, как сидеть за столом, верно?

– Разумеется нет, – отозвался Бруно тоном, перечеркивавшим всякие сомнения. – Но если ты не Лорд такой-то, по какому праву ты ждешь приглашения за стол, а?

Стараясь держаться как можно мягче, я отвечал, что этого и не жду, но это единственная форма участия в обеде, которую я считаю приемлемой для себя. Бруно покачал головкой и весьма откровенным тоном заметил, что я могу поступать как мне заблагорассудится, но он знаком со многими, кто с радостью бы принял такое предложение.

– А ты сам-то бывал там, малыш? – спросил я.

– Меня приглашали как-то раз на прошлой неделе, – гордо отвечал Бруно. – Мне нужно было мыть суповые тарелки – то есть нет, тарелки для сыра, – а они оказались очень большими. А еще я прислуживал за столом. И допустил всего-навсего одну оплошность.

– И в чем же она заключалась? – спросил я. – Ты ничего мне об этом не рассказывал.

– Да вместо ножа для резки бифштекса я подал ножницы… – беззаботным тоном отвечал малыш. – Но зато я удостоился чести подать бокал сидра самому Королю!

– Да, огромная честь! – сказал я, едва удерживаясь от смеха.

– Не правда ли? – серьезным голосом проговорил Бруно. – Согласитесь, что такой высокой чести удостаивается не каждый!

Этот случай навел меня на размышления о всевозможных вещах, которые почему-то почитаются «честью» в этом мире, хотя на самом деле чести в них ничуть не больше, чем в том самом бокале сидра, который Бруно подал Королю.

Не знаю, сколь долго я предавался бы размышлениям на эту тему, если бы Бруно не окликнул меня.

– Эй, помоги скорей! – позвал он донельзя взволнованным голосом. – Хватай ее за второй рожок! Видишь, дольше минуты мне ее не продержать!

Как оказалось, он отчаянно боролся с огромной улиткой, ухватившись за один из ее рожков, и, выбиваясь из сил, пытался перетащить ее через стебелек травы. Улитка отчаянно сопротивлялась.

Я подумал, что если на минуту прерву свой труд, то не нанесу этим особого ущерба садоводству, и потихоньку подхватил улитку и посадил на берег, где малыш не мог ее достать.

– Давай заберем ее попозже, Бруно, – проговорил я, – раз уж тебе так хочется. Но я не могу понять: для чего она тебе понадобилась?

– А зачем вам, людям, лисицы, на которых вы охотитесь? – возразил Бруно. – Я ведь знаю, вы ужасно любите охоту на лис.

Я попытался было найти разумное объяснение, почему мы, люди, можем охотиться на лис, а он на улиток – нет, но ни одно из таких объяснений почему-то не приходило мне в голову; так что в конце концов я заметил:

– Видишь ли, одно другого стоит. Иной раз я тоже охочусь на улиток.

– Вот уж ни за что не подумал бы, что ты такой глупец, – воскликнул Бруно, – чтобы отправляться охотиться на улиток в одиночку. Запомни: никогда не становись улитке поперек дороги, если кто-нибудь другой не держит за рожок!

– Да нет, я охочусь на них не в одиночку, – храбро отвечал я. – Кстати, какой именно вид ты мне посоветуешь? А может быть, охотиться на тех, у которых нет раковин?

– Нет, что ты, мы на таких никогда не охотимся, – отвечал Бруно, вздрогнув при одной мысли о таких чудовищах. – Они такие противные, а если перевернешь их вверх брюшком, то вдобавок еще и липкие!

К этому времени мы закончили работу в саду. Я принес несколько фиалок; Бруно помогал мне посадить последнюю, но неожиданно остановился и заявил:

– Я устал…

– Ну, сядь отдохни, – отвечал я. – Я вполне справлюсь и без тебя.

Бруно не заставил себя упрашивать; он принялся устраивать из дохлой мышки некое подобие дивана.

– А теперь я спою песенку, – проговорил он, управившись с мышкой.

– Что ж, – отвечал я, – я ужасно люблю песенки.

– Какую же тебе выбрать? – проговорил Бруно, поудобнее усевшись на мышку, чтобы ему было хорошо видно меня. – Мне больше всего нравится «Тинь-тинь-тинь».

Против такого предложения трудно было устоять; однако я немного подумал для порядка и согласился:

– Да, пожалуй, «Тинь-тинь-тинь» лучше всего.

– Выходит, ты знаешь толк в хорошей музыке, – с довольным видом заявил Бруно. – Но сколько же цветков колокольчиков нам понадобится? – С этими словами он принялся посасывать пальчик и погрузился в раздумье.

Я отвечал, что вижу поблизости только один стебелек колокольчиков, и, дотянувшись до него, пригнул цветок к земле. Бруно раз-другой тронул ладошками цветки, словно музыкант, настраивающий струны. В ответ послышался нежный мелодичный звон. Мне еще не приходилось слышать цветочную музыку, да это и вряд ли возможно, разве что в таком же «феерическом» состоянии, и поэтому я затрудняюсь сказать, на что она больше похожа. Может быть, она чем-то напоминает звон серебряных колокольчиков, доносящийся откуда-то за тысячи миль. Когда же малыш посчитал, что цветки настроены, он опять уселся на дохлую мышку (ни на чем другом ему не было столь же удобно, как на ней) и, взглянув на меня своими сверкающими глазками, заиграл. Кстати сказать, мелодия была довольно любопытной. Вы можете сами убедиться в этом. Вот ее ноты.

Встань, проснись! Огни зажглись:

      Совы кружат, тинь-тинь-тинь!

Брось покой! Перед водой

      Эльфы служат, тинь-тинь-тинь!

Мы во славу Короля

      Пропоем: ля-ля-ля-ля!

Первые четыре строки он пропел очень живо и весело, перебирая колокольчики в лад мелодии, а последние две – медленно и протяжно, покачивая цветками. Затем он принялся мне все объяснять:

– Король Фей – это Оберон; он живет там, за озером, и иногда приплывает на маленькой лодочке, и мы выходим встречать его и поем эту песенку.

– И вы приглашаете его за стол? – невольно спросил я.

– Никаких разговоров, – сердито воскликнул Бруно. – Они только портят песенку.

Я пообещал впредь не делать этого.

– Когда я пою, я никогда не разговариваю сам с собой, – важно заметил малыш. – Вот и ты не разговаривай. – С этими словами он опять настроил свои колокольчики и запел:

Слушай сам! И тут и там

      Песня льется, тинь-тинь-тинь!

Сладкий звон со всех сторон

      Раздается: тинь-тинь-тинь!

Мы восславим Короля,

      Распевая тра-ля-ля!

Видишь – ах! – на всех ветвях

      Лампы светят, тинь-тинь-тинь!

Это – ух! – глазищи мух:

      Все заметят! Тинь-тинь-тинь!

Они славят Короля,

      Крылышками шевеля.

Хватит петь! Глядите – снедь!

      Мед и сахар! Тинь-тинь-тинь!

И нектар…

– Тсс, Бруно! – громким шепотом прервал я его. – Она идет!

Бруно тотчас умолк; она и в самом деле медленно шла сквозь густую траву. Увидев ее, малыш нагнул голову, как маленький бычок, и, бросившись на нее, закричал что есть мочи:

– Поищи другой дороги! Поищи другой дороги!

– Какой? – испуганным тоном спросила Сильвия, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, не угрожает ли ей какая-нибудь опасность.

– Вон той! – отвечал Бруно, мягко, но настойчиво поворачивая ее лицом к лесу. – Так, так, иди назад (только смотри осторожно!) и ничего не бойся. Гляди не споткнись!

Однако Сильвия то и дело спотыкалась: малыш бегом повел ее по камням и корягам, и было просто чудо, что бедная девочка еще держалась на ногах. Но Бруно был слишком взволнован и не задумывался, что же он делает.

Я молча указал Бруно местечко, где ей удобнее всего пройти, чтобы полюбоваться картиной преображенного сада. Это была небольшая кочка, величиной не больше картофелины. Когда дети взобрались на нее, я постарался спрятаться в тени, чтобы Сильвия меня не заметила.

Я услышал торжествующий возглас Бруно:

– Ну, теперь можешь смотреть! – Затем кто-то громко захлопал в ладоши; как оказалось, это был сам Бруно. Сильвия молчала: она стояла и смотрела, сжав ручки, так что я начал было опасаться, что ей это вовсе не понравилось.

Бруно тоже с нетерпением глядел на нее, и когда она, кое-как спрыгнув с «холма», принялась бегать взад-вперед по дорожкам, он осторожно последовал за ней, по-видимому, опасаясь, что ее мнение о новом облике сада будет сильно отличаться от его собственного. Но когда она наконец глубоко вздохнула и вынесла свой вердикт, то бишь приговор, произнеся его громким шепотом и не обращая ни малейшего внимания на грамматику: «Это… это самая прекрасная вещь на свете, которую мне доводилось видеть!» – на лице у малыша появилась довольная улыбка, как если бы все судьи и суды присяжных Англии вынесли приговор в его пользу.

– Неужели все это сделал ты, Бруно? – воскликнула пораженная девочка. – И все это – для меня?

– Мне немного помогли, – начал Бруно, как нельзя более довольный ее изумлением. – Мы провозились с этим весь вечер, и я подумал, что тебе понравится… – В этот момент губки у малыша начали подергиваться, и не прошло и минуты, как он расплакался и, бросившись к Сильвии, порывисто обнял ее за шею, уткнувшись лицом в ее плечико.

В голосе Сильвии тоже послышалась легкая дрожь; она прошептала:

– Ну что с тобой, мальчик мой? – И она, обняв малыша, нежно поцеловала его.

Но Бруно только прижался к ней и никак не мог успокоиться до тех пор, пока не признался:

– Я х-х-хоттел… повыдергать… все твои цветы… но я б-б-больше… никогда не б-б-б-буду…

Тут он опять расплакался, и конец фразы утонул в горьких всхлипываниях. Наконец малыш с трудом выговорил:

– Мне… ужасно… понравилось… сажать цветы для тебя, Сильвия; никогда еще я не чувствовал себя таким счастливым. – С этими словами он поднял свое розовое заплаканное личико, словно ожидая поцелуя.

Сильвия тоже не смогла сдержать слез и проговорила только: «Бруно, милый мой!» и «Я тоже никогда не чувствовала себя такой счастливой!» Но для меня так и осталось тайной, почему эти очаровательные дети, испытав такое блаженство, вдруг так горько расплакались…

Я тоже чувствовал себя счастливым, но, разумеется, и не думал плакать: знаете, мы, «двуногие громадины», всегда предоставляем это феям. Не успел я подумать, что, похоже, собирается дождь, как мне на щеку упало несколько капель.

Тем временем дети опять отправились в сад и принялись осматривать цветок за цветком, словно это была некая фраза, которую им надо было прочесть вдвоем. Правда, вместо запятых в ней раздавались поцелуи, а вместо точки в конце последовало долгое и крепкое-крепкое объятие.

– Кстати, ты догадалась, что это была моя месть, а? – начал было Бруно.

Сильвия весело рассмеялась.

– Что ты хочешь этим сказать? – отозвалась она. С этими словами она поправила свои темные волнистые кудри и взглянула на него светящимися глазами, в которых поблескивали невысохшие капельки слез.

Бруно набрал в грудь побольше воздуха для смелости.

– Я имею в виду отмщение, – проговорил он, – ну как ты не понимаешь! – И он поглядел на нее со счастливым и гордым видом, ужасно радуясь, что наконец-то последнее слово осталось за ним, так что я даже позавидовал ему. Я подумал было, что Сильвия и впрямь не поняла его, потому что она опять обняла его и расцеловала в обе щечки.

Так они и продолжали целоваться и миловаться посреди лютиков, крепко взявшись за руки и шепча на ухо друг другу всякие нежности, и никто из них даже не поглядел в мою сторону. И когда я уже совсем было потерял их из виду, Бруно, слегка повернув головку, небрежно и едва заметно кивнул мне через плечо. Такова была его благодарность за все мои старания! Последнее, что я видел, была Сильвия. Остановившись и продолжая обнимать Бруно, она прошептала ему на ухо:

– Представляешь, Бруно, я забыла это ужасное слово. Ну, то, которое ты упоминал. Напомни его мне, а? Ну последний разочек, мой хороший!

Но Бруно наотрез отказался вспоминать это слово.

Глава шестнадцатая

КРОКОДИЛЬИ МЕТАМОРФОЗЫ

Все Таинственное и тем более Волшебное в моей жизни мигом кончается, и опять воцаряется будничная Обыденность. Я направился к дому Графа, поскольку приближался «мистический час», то бишь пять пополудни, и я знал, что хозяева всегда собираются в это время выпить чаю и немножко пообщаться друг с другом.

Леди Мюриэл и ее отец оказали мне теплый, даже задушевный прием. Они оба не принадлежали к числу завсегдатаев роскошных модных салонов, привыкших скрывать такие и подобные им добрые чувства под непроницаемой личиной невозмутимого спокойствия. Знаете, Железная Маска наверняка был в своем веке редкостью, даже уникумом, а в сегодняшнем Лондоне в его сторону никто и головы не повернул бы! Нет, хозяева дома были совсем другими людьми. Если на их лицах появлялась довольная улыбка, значит, им в самом деле было приятно. И когда леди Мюриэл, ослепительно улыбаясь, говорила: «Я очень рада вас видеть!» – я знал, что она в самом деле рада.

Тем не менее я решил не отказываться от своего неблагоразумного намерения – а это, я чувствовал, было весьма странным с моей стороны – вспоминать о влюбленном докторе, напоминая о его существовании настолько часто, что хозяевам, познакомившим меня с подробностями задуманного ими пикника, на который они меня пригласили, это надоело, и леди Мюриэл с досадой воскликнула: