Текст книги "Сильвия и Бруно (худ. Г. Фарнисс)"

Автор книги: Льюис Кэрролл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

На лице Артура мелькнула тень печали.

– Когда ты собираешься уезжать? – спросил он.

– В понедельник, первым поездом.

– Что ж, ладно, я тоже поеду с тобой. В самом деле, было бы как-то странно и не по-приятельски не поздравить ее. Но сегодня еще только пятница. Дай мне время прийти в себя – ну хотя бы до воскресенья. Мне кажется, к тому времени я окрепну духом.

Закрыв одной рукой глаза, словно стыдясь слез, блестевших на его щеках, Артур протянул другую руку мне. Пожав ее, я почувствовал, что его бьет нервная дрожь.

Я попытался было найти слова, чтобы приободрить и утешить друга, но они показались мне столь жалкими и холодными, что я предпочел промолчать.

– Спокойной ночи! – проговорил я на прощанье.

– Доброй ночи, дружище! – отвечал он. В его интонации я уловил глубокую мужскую скорбь – знак того, что он изо всех сил борется с величайшим несчастьем, разбившим его жизнь, и что, постепенно поднимаясь по обломкам своего погибшего «я», он непременно достигнет чего-то более высокого!

Встретить Эрика во Дворце, как я не без удовольствия убедился, когда в воскресенье после обеда мы нанесли Графу с дочерью визит, мы просто-напросто не могли, потому что он уехал в город тотчас после объявления о помолвке. Его присутствие нарушило бы то странное и неестественное спокойствие, с которым Артур поклонился женщине, разбившей его сердце, и произнес несколько официальных фраз, приличествующих случаю.

Леди Мюриэл так и сияла счастьем; в лучах такой светозарной улыбки не могла бы уцелеть никакая печаль. Даже Артур и тот немного приободрился, и когда она заметила: «А я, как видите, поливаю цветы, хотя сегодня – день субботний», он отвечал ей почти тем же привычным и ласковым тоном: «Дела милосердия позволительно совершать и в субботу. Впрочем, сегодня ведь не суббота. Суббота уже окончена».

– Да, я знаю, что сейчас уже воскресенье, – отвечала леди Мюриэл, – но ведь воскресенье часто называют христианской субботой, не так ли?

– Мне кажется, ее называют так как бы в воспоминание о духе древнееврейского установления о том, что один день в неделю надлежит отдыхать и хранить покой. Но я надеюсь, христиане избавлены от слишком буквального истолкования Четвертой Заповеди.

– Но какова же тогда священная причина соблюдения покоя в воскресенье?

– Во-первых, мы не должны забывать о том, что седьмой день освящен уже тем, что Бог в этот день отдыхал от дел творения. Этот день мы обязаны чтить как теисты. Во-вторых, мы помним, что «господин Субботы» – это именно христианское установление. И эту заповедь мы обязаны чтить как христиане.

– И что же это означает на практике?

– Прежде всего мы, будучи теистами, обязаны соблюдать святость этого дня и сделать его, насколько это возможно, днем покоя. А затем, будучи христианами, мы должны в этот день посещать публичные богослужения.

– А как насчет развлечений?

– Я склонен рассматривать их как особый вид работы, и если она воспринимается невинной в будний день, то и в воскресенье она может считаться столь же невинной, – при условии, что она не вступает в противоречие с религиозным осмыслением этого дня.

– Значит, вы считаете позволительным детям играть и забавляться в воскресенье?

– Разумеется. С какой стати для их неугомонной натуры этот день должен становиться пыткой?

– Я получила одно письмо, – проговорила леди Мюриэл, – от старой подруги, в котором она описывает, как чтили святость воскресенья в дни ее молодости. Я нарочно приготовила его для вас.

– Мне тоже довелось познакомиться с таким описанием в качестве viva voce^[18] много лет тому назад, – вздохнул Артур, когда леди вышла, – из уст маленькой девочки. О, это было ужасно трогательно – слышать, как она повторяет меланхоличным голоском: «В воскресенье нельзя играть в куклы! В воскресенье нельзя бегать по пляжу! В воскресенье нельзя копать грядки в саду!» Бедная малышка! У нее были все основания для того, чтобы возненавидеть воскресенье!

– А вот и письмо, – произнесла леди Мюриэл, опять появляясь на пороге. – Если позволите, я прочту вам выдержки из него.

«Первым чувством, которое охватывало меня в детстве, когда я только-только открывала глазки в воскресенье утром, было чувство досады и неприязни. Оно возникало в душе начиная с пятницы. Я понимала, что во мне помимо моего желания звучат слова: „Господи Боже, скорей бы вечер!“ О, это был вовсе не день отдыха, а день зубрежки, день чтения катехизиса (Уоттсова), день рассуждений об уверовавших клятвопреступниках, благочестивых служанках и мирной кончине раскаявшихся грешников.

Вставали мы чуть свет, пели гимны и читали наизусть выдержки из Священного Писания, и так – до 8 часов, затем вся семья возносила молитвы. Потом был завтрак, который я терпеть не могла – отчасти из-за того, что он всегда был как-то наспех, отчасти из-за страха перед наставшим днем.

В 9 часов утра надо было идти в воскресную школу, и меня просто выводила из себя мысль о том, что мне придется опять сидеть рядом с деревенскими детьми и что меня вполне могут перепутать с ними.

Церковная служба была настоящей Синайской пустыней. Я блуждала по ней, раскидывая шатры своих мыслей над обивкой церковных скамей, возней младших братьев и ужасом пред тем, что уже завтра, в понедельник, мне придется по памяти излагать содержание только что услышанной проповеди, которая могла оказаться набором бессвязных фраз.

Затем в час дня следовал холодный обед (слугам в этот день работать не полагалось), посещение воскресной школы с 2 до 4 пополудни, а в 6 – вечерняя служба. Но настоящей пыткой для меня были паузы между этими занятиями, поскольку в них полагалось для очищения от скверны греха читать поучения и проповеди, сухие, как Мертвое море. Единственным светлым пятном на всем протяжении этого „праздничного“ дня было приказание идти спать, но дождаться его было так трудно!»

– Те, кто устанавливал такие порядки, без сомнения, руководствовались самыми благими намерениями, – заметил Артур, – но им приходится прилагать немало усилий, чтобы собрать свои жертвы в пустыню церковной службы.

– Должна признаться, что я сегодня согрешила, пропустив ее, – проговорила леди. – Мне надо было написать письмо Эрику. – А вы… не могли бы вы вкратце рассказать, что говорил сегодня священник о молитве? Мысль о ней никогда не представала мне в таком свете.

– В каком таком свете? – спросил Артур.

– Видите ли, Природой управляют неизменные, разумные законы: наука давно доказала это. Поэтому просить Бога о чем-нибудь (за исключением молитв о духовных дарах) – все равно что ожидать чуда; мы просто не имеем права этого делать. Я молилась не так, как он, и итог этой молитвы просто смутил меня. Скажите же, что вы думаете об этом.

– Я не хотел бы обсуждать трудности, с которыми столкнулся капитан Линдон, – мрачно отвечал Артур, – тем паче в его отсутствие. Но если это касается лично вас (тут его голос заметно смягчился), я, пожалуй, скажу.

– Разумеется, это касается меня, – отвечала леди.

– Тогда я прежде всего спрошу вас: «А почему вы исключаете молитву о духовных дарах?» Разве ваш разум – не часть Природы?

– Да, конечно, но тут проявляется Свобода Воли: я могу выбрать то или это, и Бог поможет мне совершить правильный выбор.

– Выходит, вы не фаталистка?

– Вовсе нет! – честно призналась она.

– Слава богу! – прошептал Артур так тихо, чтобы только я мог его услышать. – Значит, вы допускаете, что я в акте свободного выбора могу сдвинуть эту чашку, сказав ей: «Пойди туда или сюда!?»

– Да, допускаю.

– Отлично. Давайте рассмотрим, как это достигается согласно вечным Законам. Чашка движется потому, что на нее воздействует некое механическое усилие, заключенное в моей руке. Моя рука движется потому, что ее приводят в действие определенные усилия – электрические, магнетические и любые другие, которые могут быть созданы «нервной энергией» – порожденные моим мозгом. Эта нервная энергия, порождаемая мозгом, со временем, когда наука достигнет более высокого развития, может быть сведена к действию химических веществ, поступающих в мозг вместе с кровью и зависящих исключительно от пищи, которой я питаюсь, и воздуха, которым я дышу.

– Но разве это не фатализм? В чем же здесь Свобода Воли?

– В выборе нервов, – отвечал Артур. – Нервная сила, заключенная в мозге, естественно, зависит от действия того или иного нерва. Чтобы определить, какой именно нерв вызывает такую реакцию, нам необходимо нечто большее, чем знание вечного Закона Природы. Это нечто и есть Свобода Воли.

Глаза леди Мюриэл так и засверкали.

– О, я поняла, куда вы клоните! – воскликнула она. – Человеческая Свобода Воли представляет собой исключение из вечного Закона. Нечто подобное говорит и Эрик. Я думаю, он имел в виду, что Бог способен воздействовать на Природу только через посредство влияния на Человеческую Волю. Так что мы вполне можем молиться «хлеб наш насущный даждь нам днесь», потому что само сотворение хлеба – дело рук человеческих. Но молиться о ниспослании дождя, о хорошей погоде столь же нелепо, как… как… – Леди с легким испугом поглядела по сторонам, опасаясь, не наговорила ли она чего-нибудь лишнего.

Артур неторопливо отвечал ей – добрым, бархатно-низким голосом, подрагивающим от преизбытка чувств и напоминающим голос человека, оказавшегося перед лицом смерти:

– Неужели он, борющийся со Всемогущим, вправе поучать его? Неужели мы, «черви, рожденные в полуденных лучах», можем ощущать в себе силу направлять в ту или иную сторону Силы Природы – той самой Природы, частью которой мы являемся, и неужто мы в безграничной своей гордыне и безумном заблуждении дерзнем отказать в такой силе Ветхому Деньми? Иначе говоря, заявить Творцу: «Вот до сих пор и ни шага дальше! Ты создал мир, но править им не властен!»?

Леди Мюриэл в ответ только закрыла лицо руками и то и дело повторяла: «Слава богу, слава богу!»

Мы встали и собрались уходить. Артур на прощанье заметил:

– Еще одно слово. Если вы убедились в силе молитвы о всевозможных человеческих нуждах – молитесь. Просите, и дано вам будет. А я – я тоже молюсь. О, я знаю, Бог услышит мою молитву!

На обратном пути мы почти все время молчали. Но у самых дверей нашей обители Артур пробормотал – и его слова явились эхом моих собственных мыслей: «Что знаешь ты, о женщина, что думаешь спасти мужа своего?»

Больше к этой теме мы не возвращались. Мы сели и разговорились и сами не заметили, как прошла ночь и наступило утро. Артуру хотелось поговорить об Индии, о новой жизни, которую он надеется начать там, и о деле, которому он собирается себя посвятить. Его благородная душа была переполнена высокими помыслами и планами, не оставлявшими места гордыне или мелочному эгоизму,

– Ба, скоро совсем рассветет! – проговорил наконец Артур и отправился к себе наверх. – С минуты на минуту взойдет солнце; и хоть я бессовестно лишил тебя последней надежды выспаться этой ночью, я думаю, ты меня простишь: видит бог, я просто не мог сказать тебе сегодня: «Спокойной ночи!» Один Бог ведает, доведется ли нам увидеться с тобой, да и вообще – услышишь ли ты больше обо мне!

– Ну, услышать-то о тебе я еще непременно услышу! – мягко отвечал я, продекламировав заключительные строки странного стихотворения:

Ни одна звезда

На свете не исчезнет без следа.

Там, на востоке, их зажжет любовь!

Кто аватарой Вишну станет вновь?

– А ну-ка, погляди на восток! – воскликнул Артур, останавливаясь на лестнице у окошка, из которого открывался замечательный вид на море и восточный край небосвода. – Запад – огромная могила скорбей и печалей, ошибок и заблуждений Минувшего – со всеми его несбывшимися Надеждами и погибшей Любовью! Новые силы, новые надежды и замыслы, новая Жизнь, новая Любовь придут только с Востока! Привет тебе, Восток! Да здравствует Восток!

Когда я входил в свою комнатку, его последние слова еще звучали в моих ушах. Раздернув гардины, я невольно залюбовался, как солнце во всем своем великолепии вырывается на свободу из ночной темницы – океана, озаряя мир лучами нового дня.

«Вот так же и он, и я, и все мы! – восхищенно подумал я. – Все злое, мертвое, лишенное надежд уходит в прошлое вместе с ночью! А все прекрасное, живое и преисполненное новых надежд входит в мир на рассвете нового дня!

Да исчезнут вместе с Ночью все ее призраки, все ночные испарения и мрачные тени, сумеречные призраки и протяжное уханье сов! Пусть вспыхнут на рассвете ослепительные столбы света, повеет освежающий ветерок, дохнет животворящее тепло и зазвучит заздравная песня жаворонка! Привет тебе, Восток!

Да исчезнут вместе с Ночью облака ненависти и гордыни, мертвящая тяжесть греха и горькие слезы раскаяния! Пусть ярче загорится сияющий рассвет разума, повеет нежное дуновение чистоты, и весь мир охватит безмятежная радость! Привет тебе, Восток!

Да исчезнут вместе с Ночью воспоминания о погибшей любви, мертвые листья погасших надежд, скорби и печали, заглушающие лучшие силы души! Пусть повсюду живой рекой разольются чаемая сущность бытия, знамение незримых сил, отверзающие в душе человека неустрашимые и чистые очи веры!

Привет тебе, Восток! Здравствуй, Восток!»

Окончание

Власть Автора отринувшие грезы,

Вы – руки, что в гробу сложила Мать:

С очей не отереть ей больше слезы

И плачущее чадо не унять…

Таков портрет и главная идея

Конца Истории моей. О фея —

Хранительница (как хранят лишь дети!),

Журившая, учившая, лелея

Насмешливого Бруно! Кто на свете

Любил тебя, мой ангел, так, как я?

Ах, Сильвия! Прощай, любовь моя!

Глава первая

УРОКИ БРУНО

Следующие месяцы моей уединенной жизни в городе резко отличались от недавней идиллии, оказавшись на редкость скучными и однообразными. Я лишился приятных собеседников, окружавших меня в Эльфстоне, с которыми я мог обмениваться раздумьями, – собеседников, чье благорасположение ко мне сделало мою жизнь полной и насыщенной. Но самое печальное – я лишился возможности общаться с двумя феями, или волшебными малышами, ибо я еще не решил для себя вопрос о том, кто или что такое они – эти малютки, чья шаловливая беззаботность заполнила мою жизнь каким-то волшебным – если не сказать магическим – сиянием.

В рабочее время, когда интеллектуальный уровень большинства людей, по моему глубокому убеждению, опускается до уровня механической кофемолки или утюга, время текло своим чередом. Зато в паузы между ними, в те блаженные часы, когда мы набрасываемся на книги и газеты, чтобы хоть немного утолить умственный голод, когда, возвращаясь к сладким воспоминаниям, стремимся – и, надо признать, тщетно – населить пространство вокруг нас милыми улыбками далеких друзей, горечь одиночества напоминала о себе особенно остро.

Как-то раз вечером, когда бремя жизни показалось мне еще более невыносимым, чем обычно, я отправился к себе в клуб – не столько в надежде встретить близких друзей, ибо Лондон в ту пору был «мертвым городом», сколько просто для того, чтобы услышать «сладостные звуки человеческой речи» и прикоснуться к биению свежей мысли.

Но, как оказалось, первым лицом, которое встретилось мне в клубе, оказалось лицо недавнего приятеля. Это был Эрик Линдон, с каким-то угрюмым видом перелистывавший газеты… Мы разговорились, и беседа доставила нам немалое удовольствие, которое мы и не пытались скрывать друг от друга.

Наконец я решил обратиться к теме, занимавшей меня более всего прочего.

– Надо полагать, Доктор (мы решили называть его так, ибо это составляло некий компромисс между формальным «доктор Форестер» и интимным – чего Эрик Линдон едва ли заслуживал – «Артур») уже отбыл за границу? Не могли бы вы указать мне его теперешний адрес?

– Я думаю, он по-прежнему в Эльфстоне, – последовал ответ. – Впрочем, я не был там с тех самых пор, когда мы в последний раз виделись с вами.

Я буквально не мог прийти в себя от изумления:

– А могу я спросить – не сочтите это за чрезмерное любопытство – ваши свадебные колокола уже прозвонили вам «Многая лета»?

– Нет, – спокойным, лишенным малейшего следа эмоций тоном отвечал Эрик. – С этим все кончено. Я по-прежнему «Бенедикт-холостяк».

После этих слов меня переполнила такая волна радости – еще бы, Артуру предоставляются все возможности для счастья! – что мое изумление помешало продолжению столь любопытной беседы, и я был только рад воспользоваться благовидным предлогом и откланялся.

На следующий же день я написал Артуру, отвесив ему такую кучу упреков за столь долгое молчание, что едва смог подобрать слова, чтобы попросить его тотчас же рассказать мне обо всех его делах, в том числе – сердечных.

Прежде чем я мог получить его ответ, должно было пройти дня три-четыре, а то и больше… Право, мне никогда еще не приходилось убеждаться в том, что дни могут ползти с такой неумолимой медлительностью!

Чтобы хоть как-то скоротать время, я отправился вечером в Кенсингтон-Гарден и, рассеянно бродя по его дорожкам, вскоре почувствовал, что меня охватило какое-то совершенно незнакомое чувство. Признаться, прежнее «феерическое» ощущение давно покинуло меня, и я мог ожидать чего угодно, только не встречи со своими друзьями-феями. Но вдруг в траве, окаймлявшей дорожку, я заметил крошечное существо, которое не было похоже ни на насекомое, ни на одно из знакомых мне созданий. Осторожно опустившись на колени и сложив ладони в виде ex tempore^[19] клетки, я мигом поймал крошечное существо. Каково же было мое изумление и радость, когда я увидел, что на моей ладони восседал не кто иной, как Бруно собственной персоной!

Правда, сам он отнесся к такой встрече весьма прохладно, и, как только я опустил его на землю, чтобы ему было удобнее разговаривать со мной, обратился ко мне так, словно мы в последний раз виделись с ним каких-нибудь пять минут назад.

– Разве ты не знаете, что существует особое Правило, – воскликнул он, – на случай, когда вы без спроса берешь фею в руки?

(Увы, познания Бруно в английской грамматике с нашей последней встречи ничуть не улучшились.)

– Увы, нет, – признался я. – Я не знаком ни с какими правилами на сей счет.

– А я уж было подумал, что ты хотите меня съесть, – заметил малыш, с торжествующей улыбкой заглядывая мне в лицо. – Впрочем, я сам толком не знаю. Но впредь лучше не хватай меня без спроса.

Упрек и впрямь был вполне заслуженным, и я не нашелся, что и возразить крошке.

– Ладно, впредь обязательно буду тебя спрашивать, – проговорил я. – Кстати, я даже не знаю, можно ли тебя есть!

– Не сомневаюсь, что на самом деле я очень вкусный, – довольным тоном заметил Бруно, словно это и впрямь было нечто такое, чем можно гордиться.

– Но что ты здесь делаешь, Бруно?

– Меня зовут не так! – с возмущением воскликнул мой маленький друг. – Разве вы не знаешь, что меня зовут «О Бруно»?! Сильвия всегда обращается ко мне именно так, когда я отвечаю уроки.

– Ну, хорошо, хорошо. Что же ты здесь делаешь, О Бруно?

– Готовлю уроки, что же еще! – Малыш произнес это, вытаращив глазенки, что случалось с ним всякий раз, когда он понимал, что несет совершеннейшую чепуху.

– О, значит, у тебя такая манера готовить уроки, не так ли? И что же, ты так лучше их запоминаешь?

– Я всегда хорошо помню свои уроки, – отвечал Бруно. Не то что уроки Сильвии! Их запомнить ужасно трудно! – При мысли о них малыш даже вздрогнул и поежился, а затем забавно потер лоб кулачками. – Я еще не научился думать, вот они и не запоминаются! – в отчаянии вздохнул он. – Для них, наверное, нужен какой-нибудь двойной ум!

– А куда же подевалась Сильвия?

– Я и сам хотел бы знать это! – раздосадован но вздохнул Бруно. – Что толку задавать мне уроки, если она даже не удосужится объяснить мне самые трудные места?!

– Постараюсь отыскать ее и вернуть к тебе! – вызвался я. Поднявшись на ноги, я огляделся по сторонам, не видно ли где-нибудь под деревом Сильвии. Буквально через минуту я заметил, что в траве шевелится что-то странное, и, опустившись на колени, увидел прямо перед собой невинное личико Сильвии. При виде меня оно так и вспыхнуло от радости; а еще через миг я услышал хорошо знакомый сладкий голосок. Он произносил конец какой-то фразы, начало которой прошло мимо моих ушей.

– …и я думаю, что он уже кончил готовить уроки. Вот я и собираюсь к нему. А вы? Не хотите ли пойти со мной? Это совсем близко, с другой стороны дерева.

Для меня это «близко» составило несколько шагов, но у Сильвии это отняло немало сил, и мне пришлось идти очень медленно, чтобы не обогнать крохотное создание и, чего доброго, не потерять его из виду.

Найти письменные уроки Бруно оказалось проще простого: они, как оказалось, были аккуратно написаны на больших гладких листиках плюща, в беспорядке разбросанных на земле. Трава вокруг была повыщипана. Но самого бедного ученика, который, как следовало ожидать, должен был корпеть над ними, нигде не было видно. Мы внимательно огляделись вокруг; все было напрасно. Наконец острый взгляд Сильвии заметил брата, качавшегося на длинном стебельке плюща. Девочка тотчас строгим голосом приказала ему спуститься на terra firma^[20], перестать шалить и заняться делом.

«Сперва – удовольствие, потом – дело» – таков, как мне показалось, был девиз этих крошечных существ; по крайней мере, при встрече они обменялись уймой поцелуев, прежде чем и впрямь заняться делом.

– Ну, Бруно, – требовательным тоном проговорила Сильвия, – разве я не говорила тебе, что ты должен сидеть и учить уроки до тех пор, пока не услышишь «хватит!»?

– Именно это я и услышал! – с лукавинкой в глазах возразил Бруно.

– И что же ты слышал, хитрый мальчишка?

– Это было похоже на дуновение ветерка, – отозвался малыш, – нечто вроде едва слышного звука. А вы случайно не слышали его, господин сэр?

– Ну, ладно, ладно. Но зачем же ты улегся спать на своих письменных работах, хитруля? – Бруно, надо признать, и впрямь улегся на самой большой «письменной работе», то бишь листке плюща, а другой скатал в трубочку и вместо подушки подложил под голову.

– Я и не думал спать! – глубоко обиженным тоном возразил Бруно. – Не успел я закрыть глазки, как оказалось, что меня будят!

– И сколько же тогда ты успел выучить, негодник?

– Самую капельку, – скромно и честно признался малыш, по-видимому не решаясь преувеличить собственные успехи. – Но больше я просто не смог!

– О Бруно! Все ты можешь, если только захочешь.

– Разумеется, могу, если захочу, – признал бедный мученик науки. – А если нет, то, ясное дело, нет!

У Сильвии имелся свой собственный ключ – от которого я, признаться, не в восторге – к решению логических хитросплетений Бруно. Она просто «переключала» братика на какую-нибудь другую тему или мысль; о, она мастерски владела этим искусством!

– Послушай, я должна сказать тебе одну вещь…

– А знаете, господин сэр, – глубокомысленно заметил Бруно, – Сильвия ведь не умеет считать. Если она говорит: «Я должна сказать тебе одну вещь», – я готов поклясться, что на самом деле она скажет целых две! Она всегда так делает!

– Две головы лучше одной, Бруно, – отозвался я, сам толком не понимая, с чего это мне вспомнилась эта пословица.

– Я и не думал, что можно обзавестись двумя головами, – задумчиво проговорил Бруно. – Одна голова будет обедать, а другая спорить с Сильвией… Здорово, а? Ведь это очень весело – иметь сразу две головы! Не так ли, господин сэр?

– Вне всякого сомнения, – заверил я его.

– А то Сильвия вечно перечит мне… – проговорил малыш серьезным, почти печальным тоном.

При таком новом обороте мысли глаза Сильвии так и вспыхнули от изумления, и все ее личико буквально излучало мягкую иронию. Но она предпочла промолчать.

– Может быть, мы поговорим об этом после того, как ты сделаешь уроки? – предложил я.

– Договорились, – со вздохом согласился Бруно, – при условии, что она не будет перечить.

– Тебе надо сделать всего три задания, – отвечала Сильвия. – Чтение, география и пение.

– А что же, арифметики нет? – спросил я.

– Арифметика – не для его головы…

– Так и есть! – воскликнул Бруно. – Для моей головы куда лучше подходят волосы! А заводить несколько голов я не собираюсь!

– …он не может запомнить таблицу умножения…

– Мне гораздо больше нравится история, – заметил Бруно. – Давай лучше повтори таблицу по истории Средних веков…

– Тогда повторяй и ты…

– Ну уж нет! – прервал ее Бруно. – История всегда повторяется. Сама. Так сказал Профессор!

Сильвия тем временем написала на доске несколько букв: Д-А-Р. – Ну-ка, Бруно, – окликнула она брата, – что здесь написано? Бруно уставился на доску и надолго задумался.

– Это слово не читается! – наконец отвечал он.

– Не говори чепухи! Еще как читается! – заметила Сильвия. – Итак, что же здесь написано?

Бедный малыш опять поглядел на таинственные буквы.

– И впрямь! Здесь написано «РАД!» – воскликнул он. – Задом наперед, погляди сама! (Я взглянул на доску: Бруно оказался прав.)

– И как ты только можешь читать задом наперед! – воскликнула Сильвия.

– Свожу оба глазика в одну точку, – отвечал Бруно. – Вот мне все сразу и видно. А теперь можно я спою песенку Зимородка? Ну пожалуйста!

– Сперва выучи географию, – строго вставила Сильвия. – Ты что, Правил не знаешь?

– Я думаю, Сильвия, что такой кучи Правил просто-напросто не может быть! А еще я думаю…

– Нет, ленивый негодник, Правил есть ровно столько, сколько нужно! Как ты только мог такое подумать, а? А ну, закрой рот!

Но поскольку ротик малыша упрямо не желал закрываться, Сильвии пришлось самой закрыть его обеими ручками и запечатать поцелуем, подобно тому, как мы запечатываем письмо сургучом.

– Ну вот, теперь Бруно больше болтать не будет, – продолжала девочка, повернувшись ко мне. – Хотите, я покажу вам Карту, по которой он учит уроки?

Перед нами возникла большая-пребольшая карта мира; девочка аккуратно расстелила ее на земле. Она была такой огромной, что Бруно приходилось ползать по ней, чтобы указывать места, упоминаемые в песенке Зимородка.

«Когда Зимородок увидел улетавшую Божью Коровку, он воскликнул: „Цейлон или Канадия!“ А когда он поймал ее, он предложил: „Летим в Средиземье! Если вы Голландны или голодны, я угощу вас тарелочкой Кашмира!“ Схватив ее когтями, он воскликнул „Европпа!“ Взяв ее в клюв, он прошептал: „Вомнесуэла!“ А проглотив ее, он произнес: „Съелль!“» Вот и все.

– Отлично, – отозвалась Сильвия. – Ну вот, теперь можешь петь свою песенку Зимородка!

– А ты поможете мне спеть припев? – обратился малыш ко мне.

Я собрался было сказать нечто вроде: «Боюсь, я не помню слов», но в этот момент Сильвия проворно перевернула карту, и я увидел, что на ее обороте записана вся песенка целиком. Это была и впрямь любопытная песенка: припев надо было петь не в конце каждого куплета, а как раз посередине его. Впрочем, мелодия была совсем простенькой, так что я мигом запомнил ее и подумал, что такой припев вполне по силам спеть и одному человеку. Напрасно я упрашивал Сильвию подпевать мне; в ответ она лишь улыбалась да качала головкой…

Увидел как-то Зимородок

Коровку Божью в небесах.

    Какая милая головка,

    Ну просто прелесть и плутовка!

А борода и подбородок,

    А очи, ушки, просто ах!

И у булавки есть головка, —

Креветки, Крабы, Мошкара!

    Они мелькают тут и там

    На всех ветрах, по всем волнам —

Но им торчать на ней неловко,

    Будь хоть она из серебра!

Есть борода и у Улиток, —

Лягушки, Мушки и Шмели!

    Они давно со мной дружны;

    Они – большие молчуны:

Не молвят слова из-под пыток,

    Хоть коронуй их в короли!

Ну, есть ушко и у иголки, —

Картошка, Кошка, Хмель лесной!

    Она остра умом, а вы,

    Твое Величество – увы!

Само собой – не будет толка

    Тебе ухаживать за мной!

– И он улетел, – заметил Бруно в качестве своего рода постскриптума, когда умолкли последние звуки песенки. – Он всегда куды-нибудь улетает.

– О, милый мой Бруно! – воскликнула Сильвия, зажимая пальчиками уши. – Никогда не говори «куды»! Запомни: надо говорить «куда»!

На что Бруно отвечал:

– А или ы, какая разница? – И добавил что-то еще, но что именно, я так и не смог разобрать.

– И куда же он улетел? – спросил я, пытаясь перевести разговор на другую тему.

– О, далеко-далеко и даже более далее! Туда, где он никогда еще не бывал.

– Зачем ты говоришь «более далее»? – поправила его Сильвия. – Правильнее будет сказать «дальше».

– Тогда зачем же ты говоришь за обедом: «Еще хлебца»? – возразил Бруно. – Правильнее сказать «еще хлебальца», то есть чего-нибудь такого, что можно похлебать.

На этот раз Сильвия пропустила возражение братика мимо ушей и принялась скатывать Карту.

– На сегодня уроки окончены! – веселым голоском объявила она.

– А он не будет просить добавки? – заметил я. – Маленькие дети всегда просят добавки, особенно если речь идет об уроках, не так ли?

– Я никогда не поднимаю шум после двенадцати, – возразил Бруно, – особенно если дело идет к обеду.

– Иной раз бывает, особенно утром, – понизив голос, прошептала Сильвия, – когда предстоит урок по географии, а он каприз…

– Что это ты так разболталась, Сильвия, а? – резко прервал ее братик. – Неужто ты думаешь, что мир создан для того, чтобы без умолку болтать в нем!

– А где же мне в таком случае разговаривать? – спросила Сильвия, готовясь постоять за себя.

Но Бруно в этот раз был настроен мирно.

– Я вовсе не собираюсь с тобой спорить, потому что уже поздно, да и время не самое подходящее. Мне все равно! – С этими словами он потер кулачком глаза, из которых вот-вот готовы были брызнуть слезы.

Глаза девочки мигом наполнились слезами.

– Я не хотела расстроить тебя, милый! – прошептала она; а остальные доводы были рассыпаны «среди локонов милых кудрей» и обнаруживались постепенно, пока спорящие наперебой обнимались и целовались друг с другом…

Внезапно этот новый способ доказательства был прерван вспышкой молнии, за которой почти тотчас последовал удар грома, а через миг сквозь листья дуба, под которым мы укрывались, брызнули капли дождя, шипя и дрожа, словно крошечные живые существа.

– Льет как из ведра! Всех кошек с собаками перепугает!

– Ну, собаки давно уж убежали! – заметил Бруно. – Остались одни кошки!

В следующую минуту ливень прекратился столь же неожиданно, как и начался. Выйдя из-под ветвей дуба, я убедился, что гроза кончилась. Но когда я вернулся обратно, моих маленьких друзей и след простыл. Они исчезли вместе с грозой, и мне не оставалось ничего иного, как возвращаться домой.

Вернувшись, я обнаружил, что на столике меня ждет конверт того самого бледно-желтоватого цвета, который указывает на телеграмму и в памяти многих и многих, если не большинства из нас, всегда ассоциируется с нежданным горем или бедой – короче, чем-то таким, что отбрасывает столь мрачную тень, что никакому сиянию Жизни не по силам полностью развеять ее. Впрочем, он, без сомнения, многим из нас послужил и вестником радости; но этот конверт, скорее всего, принес грустную весть: человеческая жизнь вообще в куда большей степени состоит из печалей, чем из радостей. И все-таки мир вертится! На чем? Бог весть…