Текст книги "Гадюшник"

Автор книги: Линда Дэвис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

– Да!

– Привет, Сара. Хорошо, что успел вас поймать. Это Энтони.

– О, это вы, господин пре…

– Я, я, – оборвал ее он. – Извините, очень спешу. Можете заскочить ко мне? Скажем, через полчаса?

– Хорошо.

– Тогда жду вас. – В трубке раздались гудки отбоя.

Сара снова взяла сумку, пересекла торговый зал и вышла на улицу. Банк «Финли» остался позади – навсегда. Что-то не давало ей покоя. Впрочем, понятно что: не так-то легко уходить оттуда, где проработала четыре года. В желудке возникло знакомое ноющее ощущение. И ко всему прочему этот странный звонок. Зачем президенту понадобилась вся эта маскировка? Невольно нахлынули неприятные воспоминания. Когда-то у нее был роман с женатым мужчиной. Звоня ей, он никогда не назывался по имени. Такая таинственность всегда казалась ей чистейшей паранойей и ужасно раздражала – получается, что обманывает он сразу двоих. Через три месяца Сара оставила этого человека, решив про себя с женатиками больше не связываться.

Она стряхнула воспоминания, как пепел с сигареты, но тревожное чувство не проходило. Сара вышла на Олд-Броад-стрит прямо под жаркое июльское солнце. Банк был всего в двух минутах ходьбы, так что ей предстояло как-то убить полчаса. Она двинулась в сторону Финсбери-серкус и побродила немного по зеленому парку, стараясь избавиться от беспокойства. Откуда все же такая срочность? И зачем она понадобилась Баррингтону? Может, все дело рухнуло?

На нее внезапно накатила тошнота. От «Финли» она ушла. Тут уж ничего не переиграешь. Если бы не президент со своим предложением, никогда бы она этого не сделала, никогда бы не согласилась работать в ИКБ. А что, если он почему-либо передумал? Тошнота перешла в панику. Может, он что-нибудь обнаружил?

Сара села на скамейку и нашарила в сумке пачку сигарет. Закурила, яростно выпустив дым из ноздрей. По телу растеклось приятное тепло. Делая быстрые затяжки, она докурила сигарету до самого фильтра и вдруг беззвучно рассмеялась. Так и самой параноиком сделаться недолго. Она затушила сигарету, встала, негромко выругалась и быстрыми шагами направилась в сторону Тринидл-стрит, к банку.

– А, это вы, Сара. Спасибо, что пришли. Я вас дергаю постоянно. Но все прекрасно. Просто прекрасно.

Баррингтон потянул на себя ящик, извлек конверт и подтолкнул его к Саре. Она до него даже не дотронулась.

– Это ваше. Так, ерунда, на текущие расходы. Не сомневаюсь, вы найдете, как распорядиться этими деньгами.

– Право, в этом нет никакой нужды, господин президент.

– Ну же, ну. Всяко бывает. Таковы правила игры. Берите.

Сара пожала плечами, потянулась за конвертом, не открывая его, сунула в сумку и посмотрела на президента. Тот добродушно улыбался, словно папаша, раздающий детям карманные деньги. Только у Сары было другое ощущение.

Президент посмотрел на часы, поднялся и протянул гостье руку:

– Ну что ж, Сара, до свидания и всяческих вам удач. Отныне вы, в общем, сама по себе. Разумеется, я всегда готов прийти на помощь, но, как уже и говорил, из-за кулис. Буду, так сказать, невидимкой, что для вас, между прочим, только лучше: иначе могут возникнуть подозрения. Если что, звоните, ладно?

Президент по-прежнему улыбался, но в доброго папашу больше не играл. Сара почувствовала, что ее немного отодвигают, словно помещая в какое-то купе. Ну что ж. Понять можно. Только и она будет играть по тем же правилам.

– Всего доброго, господин президент. – Сара подала ему руку.

Конверт она открыла, только добравшись до дома. В нем оказалось три тысячи фунтов. Она сунула банкноты назад и заперла конверт в стол. Три тысячи. Расходы. На что?

Сара пошла в спальню, переоделась и скользнула под одеяло.

Глава 10

Джеймс Бартроп пил крепчайший кофе, сидя у себя в кабинете, расположенном в так называемом Столетнике – грязноватой двадцатиэтажной башне на Вестминстер-бридж-роуд, в юго-восточной части Лондона. Построенная в 1961 году, она представляла собой вполне типичное для того времени правительственное здание: серое, угрюмое, безликое, мрачное и не любимое своими обитателями. Единственное, что отличало его, так это противовоздушное ограждение, защищающее нижние восемь этажей.

Скоро М16 переедет в новое здание, в Воксхилле, к югу от Темзы, менее чем в полумиле наискосок от парламента. Это здание стоимостью 240 миллионов фунтов разительно отличалось от Столетника. Оно было выстроено в помпезном стиле восьмидесятых. Пресса несколько иронически именовала его Вавилонской башней. Спланированное так, чтобы не только не потеряться в окружении, но, напротив, во весь голос протрубить о своей исключительности, заявить об этом всеми своими контрфорсами, башнями, окнами с зелеными стеклами, оно, быть может, не лучшим образом подходило для М16, или, как официально называют эту службу, Сикрет интеллидженс сервис, но, с другой стороны, вскоре предстоит легитимация; иными словами, существование СИС будет легализовано парламентским актом. И новое здание, в своем развязном стиле, казалось, напоминало об этом близящемся событии всем, даже праздным гулякам, хоть краем уха слышавшим о существовании такого учреждения.

Переезд предполагался в 1994 году. Бартропа, следившего за тем, как здание становится все выше, поначалу раздражала его вульгарность, но вскоре он свыкся и теперь все нетерпеливее ожидал, когда же он окажется под этими могучими сводами и насладится открывающимися отсюда роскошными видами. Впрочем, он был не из тех, кто особенно любуется окружающими красотами. Было в этом человеке нечто аскетическое, и наслаждение он скорее черпал, оборачивая взор на просторы собственной души. Поистине счастлив или по крайней мере бодр он бывал, когда некая всепоглощающая цель определяла характер жизни и задавала направление мыслям.

Впрочем, на публике это был совсем другой человек. С виду совершенный гедонист, как и большинство сорокапятилетних холостяков, которым досталось от родителей неплохое наследство. Любил хорошо поесть, с разбором пил. Жил он в большом доме на Челси-сквер, а на выходные либо уезжал в находившийся в двух с половиной часах езды загородный дом в Глостершире, либо садился на самолет и летел, в зависимости от сезона, на юг Франции или в Альпы, как правило, в женском обществе; размеренный образ жизни профессионала в нерабочее время заполняли удовольствия.

Любовные приключения никогда не затягивались надолго, но тем не менее их всегда хватало, чтобы заполнить пустоту. Явный риск, на который идет в таких случаях холостяк, приближающийся к пожилому возрасту, лишь заставлял его быть все более и более разборчивым, ибо вдобавок к богатству Бартроп обладал привлекательной внешностью: шесть футов роста, крепко сбитая фигура, волевое лицо, волнистые каштановые волосы, чуть близорукие голубые глаза. Лукавый, всегда смеющийся взгляд – по крайней мере для публичного пользования. Свой природный цинизм он пытался, насколько это возможно, скрыть.

И ко всему прочему он был интересен чисто психологически: была в этом человеке какая-то дразнящая загадка, чему в немалой степени способствовала профессия. Короче, женщины обращали на него внимание; точнее будет, пожалуй, сказать: женщины определенного сорта; те, что обуреваемы тщеславием, либо, возможно, те, что дорожат своей репутацией не слишком, – недостатка в тех и других никогда нет… Бартроп вел образ жизни, которому многие могли бы позавидовать, да он и самому ему нравился, по крайней мере постольку, поскольку такой образ жизни выдерживался.

Вся беда заключалась в том, что выдерживался он как раз не слишком последовательно. Женщины – это всего лишь допинг. Карьера – это тоже своего рода допинг, но в ней хотя бы есть смысл, потому Бартроп так за нее и цеплялся. Религиозным человеком он не был, в противном случае вряд бы он подходил для такой работы, но цель у него всегда сохранялась, и Бартроп был готов ради ее достижения пожертвовать предполагаемой стабильностью и упорядоченностью семейной жизни. Такова была, в несколько упрощенной форме, философия, которую выработал для себя этот человек. И она обнаруживала свою практическую действенность.

Временами работа доставляла ему спокойное, интеллектуальное удовлетворение. Именно такое удовлетворение, что в общем-то случалось нечасто, испытывал он сегодня утром, думая о Саре Йенсен. А помимо того возникло предвкушение чего-то особенного, сродни тому, что ощущаешь в самом начале очередного любовного приключения; да только потом этот подъем чувств неизменно идет на убыль, ибо слишком хорошо известно, что будет дальше: нетерпение, разочарование и горечь – со стороны девушки; а с его стороны – стоическое приятие рутинного течения еще одного романа. Но коль скоро речь идет о делах профессиональных, в данном случае о деле Йенсен, такой фатальности не было. Эта только начинающаяся и совершенно не определившаяся еще история не обязательно должна кончиться слезами. И не кончится, если только вести дело с толком и если хоть немного повезет или, во всяком случае, судьба вдруг не выкинет злую шутку. Дело, следует признать, тонкое, но, как заверил он Баррингтона, реальное.

Поначалу у него были некоторые сомнения относительно этой Сары Йенсен. Бартроп не доверял красивым женщинам. Хвост поклонников, всяческие соблазны – все это не слишком-то способствует успеху предприятия. Но если прикинуть все «за» и «против», то, несмотря на свое трагическое детство, она, пожалуй, подходит. Да и внешность может сыграть на руку – легче завязать знакомство с подозреваемыми.

Бартроп поймал себя на том, что пытается представить, как она выглядит. Разумеется, встретиться им не доведется. Коль скоро речь идет о Саре, его просто не существует, а если он и существует, то как некий персонаж, не имеющий никакого отношения к ее секретному заданию. Улыбнувшись про себя, Бартроп позвонил своему заместителю Майлзу Форшоу:

– Мне нужны фотографии мисс Йенсен. Свяжитесь с группой внешнего наблюдения, ладно?

Понедельник. Утро. Металлические изваяния, застывшие вдоль стен ИКБ, встретили Сару прохладно. Процокав каблучками по крытому серым мрамором полу вестибюля, она вошла в лифт. Из зеркала на нее взглянуло строгое, застывшее лицо. Всего половина восьмого, но торговый зал уже полон. Ее провожали сотни глаз. Наконец она с облегчением села за стол между Эрноттом и Уилсоном.

Уилсон с улыбкой посмотрел на нее:

– Доброе утро. Добро пожаловать на борт.

– Да-да, добро пожаловать на борт, – эхом, только недовольно, откликнулся слева Эрнотт.

Не успела Сара ответить, как он уже повернулся к своим компьютерам. В этот самый момент из своего кабинета вышел Скарпирато и направился в их сторону. Эрнотт и Уилсон оторвались от экранов. Скарпирато бросил беглый взгляд на Сару.

– На совещание, – скомандовал он.

Начальник, полновластный начальник и по тону, и по повадке, отметила Сара, глядя, как он быстро удаляется в комнату для совещаний в углу зала. Все трое последовали за ним.

В отличие от огромного зала, плававшего в каком-то болезненно-зеленом свете, в комнату для совещаний через выходящие на Темзу окна беспрепятственно проникал естественный свет. Если вытянуть шею, можно увидеть Тауэр-бридж. Сара с удовольствием оглядела окрестности. Другие сразу же расселись вокруг видавшего виды стола с потемневшей крышкой. Эрнотт и Уилсон дружно отхлебнули горячего капучино. Наконец Сара с улыбкой повернулась и заняла место напротив Скарпирато.

Проанализировав поведение рынков на прошлой неделе, Эрнотт и Уилсон высказали совершенно конкретные предложения на ближайшее время. «Интересно, – подумала Сара, – они всегда все до запятой рассчитывают?» Скарпирато молча поглядывал на реку. Когда Уилсон замолчал, он повернулся к Саре. Если Скарпирато надеялся смутить ее, заставив говорить после других, то он просчитался. Сара откинулась на спинку и с улыбкой обвела взглядом присутствующих.

– Строительство башен из слоновой кости меня не особенно занимает. Я предпочитаю действовать по наитию.

Скарпирато и сам мог бы сказать нечто в этом роде, так что с противоположной стороны стола до Сары донесся одобрительный смешок:

– Ну так и дайте волю своему наитию. Можно начинать прямо сегодня. Ваш потолок в торгах – двести миллионов долларов.

Саре удалось скрыть удивление. Она-то рассчитывала для начала на пятьдесят. А с двумястами она многим шороху задаст. Да, Скарпирато бросает такую приманку, что попасться ничего не стоит. Но улыбалась Сара по-прежнему бесстрастно. Скарпирато деловито продолжал:

– Действуйте, как обычно, никаких резких жестов пока не надо. А если появится что-нибудь заманчивое или двухсот миллионов не хватит, идите ко мне.

Сара молча кивнула.

– Все на ваше усмотрение, только держите Мэттью в курсе. – Скарпирато заговорил медленнее, словно забивая слова, как гвозди в дерево. – Если захотите, приду на помощь, как к другим, но вообще-то рассчитывайте в основном на себя. – Скарпирато вельможно улыбнулся. – Мне нравится, когда действуют самостоятельно, так, чтобы и удаче порадоваться, и за последствия ошибок, – на это слово он особенно нажал, – ответить. – Скарпирато поднялся, коротко кивнул ей, желая удачи, и проследовал в свой закуток.

Не переставая улыбаться, Сара вернулась к себе за стол. Репутация ИКБ известна. Примадонной здесь просто так не станешь. Здесь не только мирятся с откровенным высокомерием – оно поощряется. Но что испытанию ее подвергнут вот так – сразу же и в такой необычной форме, – Сара не ожидала. У «Финли» ее потолок тоже был двести тысяч, но там она считалась одной из лучших и за спиной было четыре года маклерской работы. Положим, и сюда Сара пришла с наилучшими рекомендациями, и все равно здесь она пока новичок. На рынке есть такое присловье: ты стоишь ровно столько, сколько стоит твоя последняя сделка. Тем-то и тяжела эта работа, что возможности свои нужно доказывать каждый день. Похоже, Скарпирато затеял с ней азартную игру. Ну что ж, на его блеф она ответила достойно.

Сара задумчиво потерла подбородок. Ненадежное это дело в коммерции – принимать решения, руководствуясь личными мотивами. Раз, другой – и ты банкрот. Но скорее всего, подумала она, на Скарпирато это не похоже. Сара заметила, что при словах о двухстах миллионах на лице Уилсона отразилось удивление. Почти наверняка у него эта цифра значительно меньше, но никаких признаков ревности он не выказал. А вот Эрнотт злобно ухмыльнулся. Сколько радости будет, когда она провалится – а именно этого он явно ожидал. Сара мило улыбнулась ему и потянулась за сигаретами – самым крепким сортом «Мальборо». Покуривая, она размышляла о торговой стратегии Скарпирато. На верху пирамиды главный маклер, оставляющий за собой право играть в собственную игру; во всем остальном – полная самостоятельность, разумеется, в пределах названной суммы, но она потрясает воображение. Теплица, где выращивают… деньги; рай для талантов… и для жуликов. Сара затушила сигарету в большой стеклянной пепельнице с фирменном знаком ИКБ и пробежалась пальцами по телефонным клавишам. Пора сделать обычные звонки, разведать, что и как на рынке.

Ежедневно Сара разговаривала с десятком маклеров, большинство из которых близко узнала за последние четыре года. Все они как одержимые метались по Сити, поднимаясь вверх по служебной лестнице. Менялись только оклады, пейзаж за окном да торговые потолки. Сара оглядела приборную доску размером приблизительно в квадратный фут; здесь сходилось больше двадцати линий, по некоторым можно напрямую связаться с другими коммерческими учреждениями. Для этого надо всего лишь нажать на кнопку. Принцип работы похож на селекторный. На другом конце провода есть кнопка (ее называют линией) с отметкой ИКБ. Когда звонишь, она начинает мигать. После трех вспышек раздается звонок. Первые три сделали беззвучными, чтобы уменьшить дикий шум, всегда царящий в торговых залах. Отвечать, только когда раздастся звонок, считалось признаком непрофессионализма, так что маклеры, да и вообще все участники торгов, не отрываясь от мониторов своих компьютеров – а их обычно не меньше трех-четырех, – краем глаза всегда посматривали на телефоны.

Сара ткнула кнопку с надписью «ПБ» – Парижский банк, где работал один из самых симпатичных ей коллег.

В пятидесяти ярдах от нее, на северной стороне Лоуэр-Темз-стрит, Джонни Макдермот, импульсивный ирландец – один из маклеров ПБ, увидел, как на приборной доске вспыхнула лампочка. Широко ухмыльнувшись, он взял трубку.

– Сейчас сам угадаю. Сара Йенсен.

– Привет, Джонни.

– Стало быть, ты теперь работаешь с Мэттью Эрноттом, – с явной подковыркой сказал Джонни.

– Да.

– Он говнюк. – Джонни выплюнул это слово с какой-то даже радостью.

– Гм.

– И с Данте Скарпирато?

– Да.

– Он тоже говнюк, но говнюк-фаворит.

Сара подавила смешок:

– Гм. И еще с Саймоном Уилсоном.

– А вот он славный малый. – При этой новости Джонни явно оживился.

– Гм. Спасибо, Джонни.

– Да не за что. Хорошего улова вам, говнюкам.

– Ах ты, ублюдок. Ну погоди у меня, – расхохоталась Сара.

Оба они отдавали себе отчет, что Скарпирато, а возможно, и его правая рука Эрнотт прослушают записи ее разговоров в первые дни работы – и просто для развлечения, и чтобы вынюхать побольше о ее личной жизни. Каждый звонок в торговом зале записывается на пленку – как мера предупреждения против ненужных споров и в интересах проверки. Прямой доступ к этим записям – привилегия высших служащих банка, которой, надо признать, они пользуются весьма неразборчиво.

– Ладно, Джонни, – обрывая смех, сказала Сара, – что там происходит в мире?

Час спустя она закончила переговоры со всеми десятью партнерами, которые, мешая, как обычно, ложь, намеки и случайные крупицы чистой правды, только подтвердили ее собственное ощущение, что сегодня на рынках ничего особенного не произойдет.

Теоретически маклеры, представляющие различные компании, – противники, стремящиеся к тому, чтобы, выражаясь на местном жаргоне, облапошить друг друга. Все к этому привыкли, и если получается иначе, то это вызывает радостное, хотя и с оттенком подозрительности, удивление. В определенных пределах это работа, ну и еще спортивный интерес. Сара, естественно, знала правила игры и безропотно их принимала. Но соперничество с маклерами, представляющими другие фирмы, – просто ничто в сравнении с тем, с чем она столкнулась в ИКБ. Эрнотт недвусмысленно выказал свое к ней отношение во время первой же встречи. Ну и хорошо, хотя бы иллюзий не будет. Чувствовалось, что Эрнотту до безумия хочется, чтобы она плюхнулась лицом в грязь. Скарпирато, кстати, тоже, хотя на особый манер. Он помахал у нее перед носом бумажкой с цифрой двести миллионов и теперь с нетерпением ожидал, чтобы она, притом сразу же, показала, как вытаскивают туза. Что ж, обоих ждет разочарование: она вовсе не собиралась заниматься сделками ради одного лишь спортивного интереса. Пусть думают, что предложенный потолок ее до смерти напугал, пусть потешаются над ее беспомощностью. Все это входит в условия игры.

Нельзя, правда, отрицать, что играют они по-крупному. А здесь иначе и не бывает. Саре это было известно, и все же она не могла не почувствовать, что ее ставят в особое положение, и гадала, что может за этим стоять. Смешно. В Сити полно конспираторов-теоретиков, но ей и в голову никогда не приходило, что она может влиться в их ряды.

День прошел без приключений, и в половине шестого Сара собралась уходить. Эрнотт, почти все время просидевший со Скарпирато в его кабинетике, насмешливо следил за тем, как она выключает компьютеры и извлекает из-под стола сумку.

– Ну как, нарыла чего-нибудь? – Он прекрасно знал, что нет, ведь ей же велели докладывать ему обо всех сделках.

– Ни шиллинга не заработала. – Улыбнувшись во весь рот, Сара перебросила сумку через плечо и весело распрощалась с ним. Кивнув по пути и Саймону Уилсону, она влилась в толпу устремившихся к дверям служащих. Вообще-то это считается дурным тоном – уходить раньше, чем ушел начальник, но лучше с самого начала расставить точки над i. Вызывающе покачивая бедрами, Сара в последний момент протиснулась в лифт.

Эрнотт дождался, пока закроются двери, и пошел к Скарпирато. Они обменялись парой слов, и Эрнотт, просунув голову в дверь, позвал Уилсона. Тот украдкой сунул очередной номер «Рэсинг пост» в кипу бумаг и присоединился к коллегам. Скарпирато развалился на стуле, поигрывая второй за день сигарой. Эрнотт закурил сигарету «Мальборо». Уилсон, любитель бега на длинные дистанции, сморщил нос. Приходится мириться. Оба пожирали глазами патрона: верные слуги. Скарпирато улыбнулся:

– Ну, что скажете?

Эрнотт глубоко затянулся.

– Ведет себя на манер примадонны, а?

– А ты не считаешь, что со своей репутацией она может позволить себе действовать так, как ей кажется правильным? – спросил Уилсон.

– Да уж, и всем своим видом это показывает, – буркнул Эрнотт. – Целый день била баклуши, а в пять тридцать, минута в минуту, ее и след простыл.

Скарпирато закинул руки за голову и некоторое время сосредоточенно изучал узоры на потолке. Затем он медленно перевел взгляд на Эрнотта.

– Да, кстати, а ты сегодня чем занимался? – как бы между прочим спросил он.

– Да так, ничего особенного, рутина, – поерзал Эрнотт. Уилсон с трудом удержал улыбку.

– Ну и что, заработал что-нибудь? – Скарпирато, подняв брови, наклонился к Эрнотту.

Челюсть у Эрнотта немного отвисла, шея вжалась в плечи, голос словно осип:

– Нет, потерял пятьдесят акций серии К.

– В таком случае заткнись, – рявкнул Скарпирато. – Отправляйтесь оба домой и думайте, как заработать деньги.

Эрнотт с пылающими щеками выскочил из кабинета. Уилсон, посмеиваясь, последовал за ним. Отойдя достаточно далеко, чтобы Скарпирато не было слышно, Эрнотт прошипел:

– Ну и что тут такого смешного? И все только потому, что ты сделал сегодня пару фунтов? Да кем ты себя воображаешь, ты, несчастный петушок с Севера?

Уилсон все никак не мог сдержать смеха:

– Знаешь что, отправляйся-ка лучше домой и покричи на свою собаку – так быстрее выпустишь пар. Хочешь не хочешь, а с Сарой Йенсен работать тебе придется.

Поток ругательств сопровождал Уилсона до самого лифта.

На Кэннон-стрит Сара поймала такси. Уютно устроившись на заднем сиденье, она задремала и проснулась, только когда завизжали тормоза и водитель остановил машину на Кингз-роуд, рядом с Карлайл-сквер. Она расплатилась, вылезла из такси и пошла через площадь. На неряшливо одетую, ничем не примечательную женщину, скользнувшую по ней взглядом у самого дома, Сара внимания не обратила. Она поднялась к себе, налила виски и улеглась на кровать. А женщина, оставшаяся на улице, повернулась и направилась в сторону Слоун-сквер. Она работала в управлении наружного наблюдения М16. В чемоданчик у нее был вмонтирован фотоаппарат. На пленке запечатлелось двенадцать снимков Сары Йенсен; сейчас они будут проявлены, напечатаны и доставлены Джеймсу Бартропу.

На следующий день, появившись в ИКБ, Сара буквально рвалась в бой. Ей повезло: сегодня рынки ожили. Началось все спокойно, слишком спокойно, подумала Сара, обзванивая своих бандитов. Второй день, говорят, ничего не происходит, тоска зеленая. Знаем, знаем, какая это тоска – в ней таятся угроза и обещание. Сегодня поймать их на крючок можно будет достаточно быстро, надо только не зевать и первой запустить слушок – силки расставить, и добыча не заставит себя ждать. Она принялась обзванивать самые горячие точки. Теперь, когда «Ивнинг Рэсинг Монитор» дышит на ладан, валютные рынки куда живее реагируют на всякие слухи.

Была половина одиннадцатого, на рынках царил кладбищенский покой, когда Сару словно осенило. Все началось со звонка Манфреда Арбингена. Когда-то они учились с Сарой в Кембридже, теперь он работал во франкфуртской «Ди Цайт».

– Только что звонил тебе в «Финли». Там шипят, что ты перешла в ИКБ. Само это название звучит у них как ругательство. – Манфред рассмеялся. – Но ведь и правда, твои новые хозяева не самые популярные люди в Сити, верно?

– Пожалуй. Но они неплохо платят за свою непопулярность. И к тому же кому нужна слава?

– В этом ты права. Банкиров ненавидят почти так же сильно, как и журналистов.

– Это верно, ты да я – парии.

– Парии. – Манфред даже сплюнул. – Не говори мне о париях. Мне надо написать экономическую статью, последнее время я только и делаю, что болтаюсь по всяким банкам, здесь в Германии, и все молчат как воды в рот набрали. Я не жадный. Мне бы хоть чуть-чуть, хотя бы намек, но ничего – полный ноль, дыра.

Манфред все никак не мог остановиться. Сара за что-то зацепилась в его жалобных речах, так что даже слушать перестала. Через некоторое время наступила тишина. Манфред откашлялся.

– Ты здесь?

– Извини, меня отвлекли немного. Босс подходил.

– А кто он?

– Рада, что ты сразу догадался, что это он, а не она. Хорошо, хоть до Германии не докатилась эта идиотская политическая корректность.

– Ладно, ладно, – нетерпеливо перебил ее Манфред. – Так кто это, говоришь?

– Итальянец. Данте Скарпирато.

Манфред присвистнул:

– Ничего себе. Личность известная. Сладкий пирожок. Несколько лет назад с ним работал один мой приятель. Так, стало быть, и ты теперь в этой компании?

Но Сара его уже не слушала. Она обдумывала некую комбинацию. Попрощавшись с Манфредом, она ткнула в кнопку с надписью «ПБ». Джонни Макдермот откликнулся немедленно.

– Джонни, как там у тебя доллар к марке стоит, на сотню? – На самом деле вопрос заключался в следующем: каков обменный курс доллара и марки при сделке в один миллион долларов и при условиях оплаты в течение двух дней? Лаконизм, который в иной ситуации показался бы просто грубостью, в этой среде был нормой. Маклеры – странная публика. Порой они могут болтать ни о чем в течение получаса, а порой словечка лишнего не вымолвят, переходя прямо к делу.

– 1,774555, – выпалил Макдермот, что должно было означать: продаю немецкую марку по курсу 1,7745 за доллар и покупаю за 1,7755. Разница в данном случае составляла 10 пфеннигов – банковский заработок на операциях купли-продажи валют. Макдермот этим и занимался. В его обязанности входило называть курсы продажи-покупки, не задавая лишних вопросов. Торговля вслепую – одна из особенностей, придающих профессии непредсказуемость и пряность. Сара же, как маклер, действовала иначе: покупала и продавала то, что ей нужно и когда нужно. В отличие от Макдермота она ни от кого не зависела, но и риск был несравненно больше, чем у него. Он продавал и покупал валюту целый Божий день, но редко «держал поле», то есть занимался чем-либо иным, кроме краткосрочных сделок. А Сара, в свою очередь, как раз «держала поле» – иногда днями, иногда даже неделями, покупая либо продавая огромные валютные суммы.

– Иду на сотню, – заявила Сара, имея в виду, что продает миллион долларов за соответствующую сумму в марках.

– Отлично. Договорились. Покупаю по курсу 1,7745 за доллар.

– Идет.

Тон беседы да и лексика звучали обманчиво просто. Но едва ли не каждое слово выбиралось с величайшим тщанием и имело четкий, осененный законом смысл. Ошибки и недоразумения могли стоить сотни миллионов фунтов, так что обе стороны действовали с крайним напряжением.

Заключив сделку, Сара взялась за записи. Прежде всего она открыла блокнотик – своего рода паспорт всех совершенных ею операций. Сюда заносились все детали и подробности: вид валют, объем сделки, дата покупки, партнер по операции, форма и дата возврата. Затем она оторвала верхнюю часть листка – тонкую бледно-розовую полоску – и сунула ее в пасть небольшого аппарата, регистрирующего время совершения сделки. Далее – бросила бумажку на специальный лоток. Через пять минут она окажется в расчетном управлении, где будет зарегистрировано, что в течение двух дней 1 000 000 долларов переведут на соответствующий счет в Парижском банке. Одновременно ее коллеги в этом банке проследят, чтобы в тот же срок 177 450 000 немецких марок были переведены в ИКБ.

Теперь у Сары было большое поле, сплошь покрытое марками. Она приобрела их в надежде на то, что курс марки относительно доллара быстро поднимется. Если так, то она «закроет поле», продаст марки на доллары, – и получит прибыль, весьма значительную, даже если рост окажется едва заметным. Покончив с бюрократией, Сара, следуя полученным указаниям, доложила о сделке Эрнотту.

– И что это вас занесло? – насмешливо спросил он.

Сара улыбнулась и похлопала себя по животу: женская интуиция. Эрнотт ничего не понял.

Следующие два часа она не сводила взгляда с мониторов в ожидании признаков роста курса немецкой марки. Но тщетно. Цифры упрямо держались на прежнем уровне: 1,774555.

Может, после обеда случится подвижка, с надеждой подумала Сара. Уилсон видел, что она словно от всего отключилась. Ясно, что с места трогаться не собирается.

– Я – в «Берли», – сказал он, ни к кому не обращаясь. Через полчаса за ним последовали Скарпирато с Эрноттом. Сара осталась одна. Десять минут спустя появился Уилсон. В руках у него были два бумажных пакета. Один он положил Саре на стол.

– Авокадо, креветки и апельсиновый сок. – Он широко улыбнулся. – Судя по виду, поесть вы не прочь.

– Еще как. – Благодарно улыбнувшись, Сара сорвала с пакета фольгу и вонзила зубы в сандвич. Она потянулась к сумке, вынула кошелек, но Уилсон только руками замахал. Здесь была традиция приглашать новичков на полноценный обед. Таким и его угостили год назад, когда он начинал работать в ИКБ. Сандвич от «Берли» – самое малое, что он мог сделать для Сары, и был немало этим смущен.

Он задумчиво наблюдал, как она ест. Через несколько секунд с сандвичем было покончено.

– Стало быть, продала?

Отхлебнув сока, Сара кивнула.

– И сколько? Много?

Сара снова кивнула. Уилсон склонил голову набок и подозрительно посмотрел на нее. Сара рассмеялась:

– Ладно. По-моему, инфляция в Германии меньше, чем показывают цифры. И мне кажется, что еще сегодня это станет ясно на рынке.

– С чего бы это?

– Ну, официально цифры появятся только завтра утром, но чую я, что уже сейчас у банкиров в Германии немного надуваются щеки.

– Немного? Ты хочешь сказать, еще больше, чем обычно? – расхохотался Уилсон.

– Этого я не сказала, – ухмыльнулась Сара. – Так или иначе, я решила, что стоит рискнуть. Надеюсь, марка сегодня хоть чуть-чуть, да поднимется, и тогда я на коне.

– А почему сегодня? Ведь уже полдень, и все по-прежнему.

– Терпение. Часто бывает, что на рынке курсы колеблются еще до того, как банк обнародует цифры. В общем, считай, что это просто нюх.

Несколько заинтригованный, Уилсон какое-то время смотрел на нее, затем перевел взгляд на монитор, включил связь и продал 10 миллионов долларов по курсу 1,7755 марки за доллар.