Текст книги "За вас отдам я жизнь. Повесть о Коста Хетагурове"

Автор книги: Лидия Либединская

Соавторы: Тотырбек Джатиев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

12

В осенний полдень 1903 года в областном правлении города Владикавказа царило необычайное волнение. В кабинете начальника и атамана казачьих войск Терека генерала Толстова собрались все высшие чиновники области. Сверкая золотом мундиров, расселись они в громоздких кожаных креслах вдоль длинного, покрытого зеленым сукном свода. Сам государь император глядел на них с огромного, в натуральную величину, поясного портрета и, казалось, благосклонно улыбался, одобряя их действия.

Заседала особая комиссия под председательством начальника области. Каменное лицо Толстова ничего не выражало.

– Господа, – начал он бесстрастным тоном. – Я получил прошение дворянки Ольги Кайтмазовой следующего содержания. Зачитайте, господин Кубатиев.

Ахатанаго громко огласил:

– «Покорнейше прошу Ваше превосходительство сделать распоряжение о назначении комиссии для освидетельствования умственных способностей душевнобольного родного брата моего Константина Левановича Хетагурова для признания его неправоспособным и взятия под опеку как его самого, так и его имущества. При этом также прошу о назначении опекуншей над Константином Хетагуровым меня, его родную сестру и единственную близкую родственницу.

Ольга Кайтмазова,

город Владикавказ 1903 года 3 августа».

Шепот прошел по комнате. Люди переглядывались – одни недоуменно, другие торжествующе.

– Именно по этому поводу я и собрал вас, господа, – все так же бесстрастно продолжал генерал. – Сейчас мы попросим сюда Хетагурова, чтобы воочию убедиться в справедливости вышеизложенного.

«Чем заслужил я такое внимание? – удивился Коста, входя в кабинет и оглядывая собравшихся. – Судья, прокурор, врач…»

В комнате царило торжественное молчание.

Наконец поднялся областной врач.

– Вы очень похудели, господин Хетагуров, – сказал он, подходя.

– Я долго болел, – сдержанно ответил Коста.

– Как вы себя чувствуете в последнее время? – спросил врач, беря его за руку.

– Лучше! – Коста с досадой отдернул руку.

– Прошу вас, пройдитесь по кабинету.

Опираясь на палку, Коста сделал несколько шагов. Кажется, он начинал понимать, что означала вся эта гнусная процедура.

– Прошу выслушать, господа члены комиссии, – громко сказал врач, – и занести в протокол следующее: Хетагуров – телосложения среднего, слегка волочит ногу, спотыкается…

– Я – не спотыкался, – пытался возразить Коста.

– Речь прерывистая, затрудненная, – продолжал диктовать врач. – Левый зрачок шире правого. Оба зрачка на свет реагируют весьма слабо… Вытяните руки, господин Хетагуров. Так, хорошо! Руки дрожат… Язык. Вот так! Закройте глаза и шагните! С закрытыми глазами ходит и стоит с трудом.

– Еще бы, господин доктор, – усмехнулся Коста, Чиновники переглянулись. Толстов побарабанил пальцами по столу.

– Коленосухожильные рефлексы повышены, – диктовал врач и, резко обернувшись к Коста, неожиданно спросил: – Ваши имя и фамилия?

– Константин Леванович Хетагуров, если вы запамятовали.

– Женаты?

– Нет. Некогда было жениться.

– Отчего же? – поднял брови Толстов.

– Изгнание из области и другие причины. Если угодно, я могу подробно рассказать, чьими стараниями я дважды высылался из родных мест.

– Нет, нет увольте, – перебил его прокурор и, по примеру врача, также внезапно спросил: – Какой сегодня день?

– Четверг, господин прокурор, вы тоже запамятовали?

– Имущество у^; вас есть? – тонким голосом спросил судья. – Дом, скажем?

– Строил, да не достроил. Затратил пять тысяч, продал за четыре.

– А деньги где? – не унимался судья.

– Если это вас так интересует, в обществе взаимного кредита, господин судья.

– Вы всегда с таким трудом отвечаете на вопросы? – спросил врач.

– В зависимости от того, каковы вопросы, – грустно усмехнулся Коста.

– Вы свободны, господин Хетагуров, – бесстрастно сказал генерал Толстое.

– Такое не часто слышал. Благодарю вас! – насмешливо поблагодарил Коста и удалился из кабинета.

– Господа! – громко сказал Толстов. – Надеюсь, суть дела ясна? Какие будут предложения?

Прокурор и судья торопливо перелистывали толстые тома законов, подыскивая нужные статьи. Врач еще и еще раз перечитывал записи в акте медицинской экспертизы.

Наконец он поднялся.

– Разрешите огласить акт, ваше превосходительство?

Толстов кивнул головой.

– «На основании, прошения жены жителя селения Зарамаг Владикавказского округа О. Кайтмазовой, – скороговоркой прочел врач, – в особом присутствии Областного правления Терской области… под личным председательством начальника области и при участии нижеподписавшихся лиц произведено было освидетельствование состояния умственных способностей Константина Левановича Хетагурова. На основании результатов освидетельствования особое присутствие единогласно постановило: признать Константина Левановича Хетагурова одержимым душевным расстройством…»

– Ну как, господа? – спросил Толстов.

– Все по закону, ваше превосходительство, – одобрил прокурор. – Жаль, что Ольга Кайтмазова раньше не подала свое прошение.

13

«Кажется, я и вправду схожу с ума!» – ужаснулся Коста, оглядываясь кругом. Все казалось черным – и деревья, и голая осенняя неприкрытая земля, и мокрые, блестящие от дождя скамейки на бульварах. Черные прутья покрывали Столовую гору, такую зеленую и мягкую летом. Лица прохожих, торопившихся куда-то мимо него, тоже казались ему черными, озабоченными.

Он шел, прихрамывая, опираясь на палку, и ему чудилось: все глядят на него подозрительно. «Они знают о том, что произошло в кабинете начальника области, – с тоской думал он. – Впрочем, не знают сегодня – узнают завтра, во Владикавказе тайн не бывает».

И он представил себе, как во всех домах, за окнами, которые сейчас кажутся такими мирными и доброжелательными, собираются люди и повторяют, обсуждают на все лады сенсационную новость: «А наш-то Хетагуров, поэт и художник, умом тронулся!»

Это, пожалуй, пострашнее ссылки.

Эх, Ольга, Ольга!

Коста не сомневался, что вся нынешняя процедура – дело ее рук. Никто никогда не приносил ему столько горя, огорчений и оскорблений, как его сестра. Откуда в ней столько корысти и злобы? Слава богу, старый Леван не дожил до этого позорного дня.

Только бы не встретить никого из знакомых! У Коста сейчас не было сил разговаривать с кем бы то ни было. И вдруг…

– Коста!

Он вздрогнул, услышав знакомый голос.

– Александр! Какими судьбами? – удивился он, увидев отца Цаликова, энергичным шагом направляющегося к нему в своей длиннополой развевающейся рясе, и рядом с ним Анну. – Что случилось? Здоровы ли ваши?

– У нас все хорошо, дорогой, – торопливо говорил Александр, обнимая Коста. – А что с тобой? Ты исхудал, бледный, глаза горят. Я получил письмо от друзей наших, они пишут, что ты болеешь. С Ольгой у тебя нелады.

Коста безнадежно махнул рукой.

– Не подобает на женщину жаловаться, но если бы ты слышал хоть один наш разговор, прочитал хоть одно ее письмо ко мне… Почему же мы стоим здесь? – спохватился он. – Пойдемте ко мне, в холостяцкое мое жилище.

– Нет, нет, дорогой, меня во Владикавказ по делам вызвали, я побегу, вечером встретимся. А пока поговори с Анной. Она тебе все расскажет.

– Вы не заняты, Анна Александровна? – сухо спросил Коста, выждав, когда отец Александр скроется за углом.

Анна молчала, опустив голову.

В последнее время отношения их резко изменились. Вернувшись из Херсона, Коста не раз пытался возобновить разговор о замужестве, но Анна все отмалчивалась, уклонялась. И вот уже скоро год, как он перестал писать ей. Сначала Анна не придавала значения перемене в нем, она давно свыклась с мыслью, что Коста любит ее, это стало для нее естественным, как солнечный свет и воздух. И она не сомневалась, что он простит ее, что она вновь станет получать письма, исполненные нежности, любви, заботы.

Но письма не приходили.

Неужели он мог разлюбить?

В Пятигорске она долго томилась сомнениями, находила себе места, хотела написать ему, но потом решила: поеду во Владикавказ и сама поговорю. Как ждала Анна встречи с Коста! Но сейчас, увидев его, измученного, исхудавшего, подавленного, даже испугалась. За него испугалась. Ей хотелось бы видеть его прежним – здоровым, бодрым, жизнерадостным…

– Константин Леванович, я приехала, чтобы поговорить с вами, – краснея, сказала Анна.

– Спасибо, Анна Александровна!

Они медленно шли по бульвару, мимо мокрых деревьев и мокрых скамеек, в сторону Терека. Холодное осеннее солнце, выглянув на миг, уходило за дальние горы, оранжевые лихорадочные отблески ложились на землю.

– Константин Леванович, – снова заговорила Анна, – что случилось? Вы переменились ко мне…

– Да, Анна Александровна, все переменилось! – коротко ответил Коста. Но в его словах она услышала боль, и в душе ее вспыхнула надежда.

– Вы… мы еще будем счастливы! – с отчаянием выговорила она.

Коста поднял на нее глаза. Он ждал этих слов всю жизнь…

Они спустились к Тереку и остановились возле огромного серого камня. Сколько радостных и горестных часов провел здесь Коста! Тут ждала его когда-то Анна Попова. Отсюда он, бессильный и влюбленный, наблюдал, как ее увозят от него. Здесь начал писать он свою «Фатиму». Как давно это было! Кажется, не одна, а десять жизней прожито с тех пор. «Да, так что она сказала? – стараясь сосредоточиться, спросил он себя. – Мы еще будем счастливы… Нет, этого уже не будет».

Глядя на мутные, катящиеся волны Терека, вспоминала о прошлом и Анна. Вон в том высоком доме с узорчатым балконом веселилась она когда-то на семейном празднике у Поповых. Как завидовала она тогда своей подруге! Так почему же не ответила на его любовь? Побоялась трудной, неустроенной жизни? Тревожного, беспокойного нрава?..

– Я не имею права, – заговорил Коста. – Сделать вас несчастной…

– Вам нужен друг.

– Спасибо… – прошептал он. – Помните мои стихи?

Я отживаю век, ты жить лишь начинаешь,

Я выбился из сил под бременем труда,

Борьбы и нищеты, ты весело срываешь

Весенние цветы… Я стар, ты молода…

Я выстрадал эти стихи. Это не просто слова…

– Сорок четыре года – разве это старость? – перебила его Анна. – Вы поправитесь…

Коста вдруг закашлялся – натужно, хрипло.

– Я должен открыть вам, Анна, еще одно обстоятельство, – глухо проговорил он после приступа. – Сегодня особое присутствие областного правления официально признало меня душевнобольным.

Анна побледнела.

– Мне остается одно: уехать из Владикавказа, пока мальчишки не стали бросать в меня камнями и кричать: «Помешанный!» Прощайте, Анна, бог ведает, свидимся ли. Прощайте, – повторил он, крепко сжав ее холодные пальцы, и, прихрамывая, зашагал прочь.

– Погодите! Коста не обернулся.

Солнце нырнуло за вершины хребта, и синий мрак разом рухнул на город.

Минуты сочтены… Повсюду бьют тревогу.

Уж брезжит луч зари, играя на штыках…

И обновленный мир отдастся вечно миру,

С презреньем бросив нож, запекшийся в крови…

Не упрекай меня… И я настрою лиру

Тогда для равенства, свободы и любви.

Коста

Часть седьмая

1

На станцию Невинномысская поезд прибыл в полдень. Опираясь на палку, Коста прошел по перрону среди пестрой толпы. Вокруг мелькали черные и белые черкески, оборванные ребятишки в громадных овечьих шапках сновали словно маленькие бесенята. С грустью глядел Коста на эту нищету. На привокзальной площади зазывно кричали казачки, предлагая молоко, яйца, вареных кур, горячую кукурузу – лакомства пристанционного базара.

Но вот поезд ушел, и базар мгновенно исчез, торговцы расходились, чтобы прийти к следующему поезду.

Коста шел между бричек и арб, искал попутчика. Жить во Владикавказе он больше не мог. Слух о его «болезни» с быстротой молнии разлетелся по городу, владикавказские власти постарались, чтобы его «помешательство» не осталось в тайне. Куда деваться? И как ни тяжко ехать к сестре – в отцовский дом, где жила Ольга после развода с мужем, – другого выхода не было. Один он на целом свете, бесплатно пользоваться услугами чужих людей не привык, а платить нечем. Деньги, полученные за роспись армянской церкви, все разошлись: часть прожил, а еще больше роздал беднякам.

Сестра хоть и покричит и позлится, но на улицу не выгонит.

Последнее время Коста совсем не мог работать, забросил живопись, ссохшиеся кисти уныло стояли в банках, краски густели, крошились, а на столе лежали белые, нетронутые листы бумаги.

Казалось, все замыслы покинули его, заработков не стало…

Дул холодный декабрьский ветер, вздымая колючую пыль и сухие желтые листья. Ярко светило пе-греющее солнце. Небо было огромным и по-зимнему серым.

Коста вдруг заметил, что следом за ним идет, не отставая, высокий мужчина в поношенном железнодорожном кителе и такой же фуражке. Он насторожился. «Что ему от меня надо? Неужто и здесь следят?»

Но мужчина, чуть обогнав Коста, быстро повернулся к нему и спросил:

– Вы ищете кого-то? Уж не Коста ли будете?

– Да, да… – рассеянно ответил он, словно сам не был в этом уверен. – Я ищу попутчика. А вы откуда меня знаете?

Он снял шапку, вытер платком вспотевшую голову.

– Я Уасил, Дзасохова Михела сын, сосед ваш по Лаба, – торопливо заговорил мужчина. – Арба у меня, да не смею предложить, – растрясет по камням да рытвинам. Вам бы фаэтон…

– Ничего! – обрадовался Коста. – И на арбе доберемся!

Уасил был взволнован и смущен: самого Коста везет! Правда, вчера приехал из Владикавказа лавочник Гамат и такой хабар[21]21
  Хабар – слух, известие.


[Закрыть] вел, будто Коста в сумасшедший дом посадили. И Ольга Левановна плакала, причитала – брат ее от несчастной любви рехнулся. Но, видно, выдумки все это, злые выдумки. Разве отпустили бы больного человека в столь далекое путешествие? «А может, сбежал? – тревожно подумал Уасил. – Ничего, в пути разберусь»…

– Где ваши вещи, Коста? – вежливо спросил Уасил.

– Нет у меня вещей, – смутился Коста. – Поехали…

«Ну вот, – мелькнуло в голове Уасила. – Началось…»

Маленький крепкий конь легко вынес громоздкую арбу в степь, по которой лежал их путь. Высокий бурьян, пыльный и колючий, покачивался на ветру. Курганы возникали по обе стороны – летопись степей. Далеко на горизонте нежно-розовым пламенем светились горы…

Они ехали молча. Коста задремал, а Уасил погрузился в свои воспоминания.

Несколько лет проработал он в Тифлисе на железной дороге. Жил вместе с другими железнодорожниками в захолустном квартале Собачевка. Часто по вечерам приходил к ним учитель из ближайшей воскресной школы. Странно звали учителя – Арцу Тох. В переводе на русский язык это означало «Наступай, борьба». Уасил долго дивился этому имени, но товарищи сказали, что это учитель сам себя так прозвал. Арцу Тох обучал Уасила грамоте. По десять раз заставлял одну строчку переписывать, а когда наконец убедился, что Уасил пишет хорошо, попросил однажды:

– Уасил, друг, перепиши стихи Коста. В Баку послать надо, осетины, что на промыслах работают, просят.

Через несколько дней он снова сказал:

– Перепиши, Уасил, в Ростов послать надо.

И Уасил переписывал – и «Додой», и «Походную песню», и «А-лол-лай», и «Прислужника», и «Солдата», и другие стихи Коста.

А когда рабочие Тифлиса устроили большую демонстрацию, Уасил тоже шел с земляками и вместе с ними громко пел «Додой». Как запевалу, его схватили казаки, арестовали, бросили в тюрьму, а потом выпустили с волчьим билетом. Хорошо еще, что не узнали, как переписывал он песни Коста – могли бы и вовсе не выпустить.

…Колесо наскочило на камень, арбу тряхнуло, Коста застонал и открыл глаза.

– Больно? – виновато спросил Уасил.

– Мне, брат, к боли не привыкать. – Коста внимательно поглядел на своего возницу. – А почему я тебя не помню? Отца твоего хорошо помню, и брата двоюродного Гиго тоже давно знаю. Он молодец, талантливый педагог и публицист. А тебя никак не вспомню – нет!

– Скитался я. Последние годы в Тифлисе, на железной дороге служил. Заработал волчий билет и домой вернулся. Как беда стрясется, все домой возвращаемся, – грустно покачав головой, заключил Уасил.

– За что же волчий билет?

– За демонстрацию и забастовку – известно за что! Я там, в Тифлисе, на Собачевке, с другими осетинами жил, – помните, вы к нам приезжали? Мы еще тогда песни ваши пели:

С нами высокое

Знамя народа.

К свету, с победною

Песней похода!

К правде сверкающей

Смело шагайте!

Трусы, бездельники,

Прочь! Не мешайте!.. —

запел он высоким чистым голосом. – И «Додой» мы пели, и «А-лол-лай»…

– Выходит, я тоже участник забастовки?

– А как же! Вам тоже волчий билет полагается, – улыбнулся Уасил.

– Кажется, я его уже получил, – угрюмо пробормотал Коста, и Уасил понял, что шутка была неуместной.

– Когда ж справедливость на земле восторжествует? – негромко спросил он, ни к кому не обращаясь.

– Справедливость с неба не падает, – сказал Коста после долгого молчания. – За нее бороться надо. Но верю, близок день…

«Не похоже, что из ума выжил!» – про себя отметил Уасил и, забывшись, хлестнул лошадь кнутом. Она взяла рысью. Коста снова застонал от боли.

– Тише, ради бога потише! Мочи нет терпеть! – взмолился он.

Уасил натянул вожжи и придержал лошадь.

– Дошел до нас хабар: на Дальнем Востоке неспокойно, с японцами воевать будем. Наш Хоранов уже в путь собрался, за наградами…

– Старый лев с хищным тигром драться будут, а кровь-то потечет народная, – мрачно отозвался Коста.

Сумерки спускались в Кубанские степи.

– К Баталпашинску подъезжаем, – сказал Уасил. – Не заночевать ли? Ночью по ущелью ехать небезопасно…

– Да, да, устал я, – слабым голосом ответил Коста.

2

В Лаба добрались только к вечеру следующего дня. С утра шел дождь, дорогу развезло, лошадь скользила, арбу то и дело заносило. Уасил уже и не чаял, что они доедут. Наконец лошадь остановилась па церковной площади возле дома, где жила Ольга Левановна.

Промокший, озябший Коста чувствовал себя так слабо, что не мог слезть с арбы. Уасил постучал в дверь. Долго не открывали. Тогда, взяв Коста на руки, Уасил с трудом понес его к дому.

– Кого надо? – раздался из-за двери голос Ольги.

– Открывай быстрее! Коста очень плох! – крикнул Уасил, едва удерживая обмякшее тело.

– Носит вас в этакую пору!

Она открыла дверь, держа в руках керосиновую лампу. Ее небольшие глаза недобро поблескивали. Увидев брата на руках Уасила, женщина запричитала:

– Ну вот, дождалась! Так я и знала! Вот тебе за все грехи твои!..

– Куда нести? – тихо спросил Уасил, не обращая внимания на ее причитания.

– К отцу… Я хочу видеть его, – еле слышно проговорил Коста и замолчал.

– Бредит он, – прошептал Уасил и понес Коста в хадзар[22]22
  Хадзар – жилой дом или комната, где находится очаг.


[Закрыть], где на стене висел большой портрет старого Левана.

Пока Ольга разжигала печь, Уасил осторожно раздел Коста, уложил в постель, укутал одеялом.

– Простудился в дороге. Ничего, поправится, – сказал он, уходя.

– Померкли дни мои! Знаю я, какая это простуда!.. – снова запричитала Ольга.

Уасил ушел. Брат и сестра остались вдвоем. Ольга плакала и негромко приговаривала:

– Как жить-то будем, брат? Чем я тебя кормить буду? Написал бы ты мне доверенность, поехала бы я в город, может, друзья твои помогут «Ирон фандыр» издать? Деньги бы получили. Книгу твою достать нельзя, люди за нее большие деньги платят. Случится беда – похороню я тебя, ведь ничего у нас нет. Вон ты какой стал, бледный, прозрачный, высох весь!

– Рано хоронишь, сестра, – сказал Коста и отвернулся к стенке.

С портрета смотрел на него большими добрыми глазами старый Леван. Коста шепотом обратился к нему, как к живому:

– Вздор говорит дочь Кизьмиды, не слушай ее, отец! Спокойной ночи тебе…

Вместе с первыми лучами солнца разнеслась по Лаба весть, что приехал тот, чье имя дорого каждому бедняку. Широкий двор Хетагуровых заполнился людьми. Чинно, как положено по обычаю, первыми в хадзар вошли старики. Они поздравляли Коста с приездом, желали скорого выздоровления. Он был очень слаб и всем отвечал лишь двумя словами:

– Сестры… Братья…

Выходя во двор, люди смахивали слезы и с горькой злобой шептали:

– Доконали! Добились своего… Не похож на себя наш Коста…

Из Хумаринской крепости приезжал знакомый врач, осмотрел больного, покачал головой.

– Покой и горный воздух – вот все, что может помочь. Иных лекарств нет у меня.

3

Всю зиму пролежал Коста больной, в полузабытьи и полудреме. А когда от снегов, тающих в горах, мутными и быстрыми стали реки, он, вопреки пророчествам врачей, начал поправляться. Однако доктора настаивали, чтобы он перебрался повыше, в горы – в Лаба летом душно и жарко.

Несколько раз в течение зимы приезжал Ислам Крымшамхалов. Он окончательно порвал со своей знатной родней и поселился отдельно, в маленьком домике, в Теберде. Одни говорили, что причиной тому – начинавшийся туберкулез, другие – что ненавидит он своих братьев-богатеев, но так или иначе, жил Ислам тихой уединенной жизнью, писал, рисовал и мало кто его навещал.

Ислам уговаривал Коста перебраться на лето к нему.

– Приезжай, брат, форель ловить будем. Кажется, ты любишь это занятие?

Но Коста в ответ только слабо улыбался. Где ему форель удить, когда он так ослаб, что трудно, порог дома переступить.

Сейчас, когда Коста немного оправился и начал ходить из комнаты в комнату, а то и во двор выползал погреться на весеннем солнце, мысль о том, чтобы провести лето у Ислама в Теберде казалась заманчивой и реальной. Ольга допекала ворчанием и попреками. «Но ведь она и впрямь замучилась со мной, – виновато думал Коста. – Пусть отдохнет немного…»

Теплым майским днем запряг Уасил в арбу своего крепкого коня, выстелил ее сеном, смастерил навес из прутьев, чтобы солнце не пекло, и, уложив Коста, повез его в Теберду, к Исламу.

Домик Крымшамхалова стоял в сосновом бору, на берегу прозрачной горной реки, почти у самых ледников. Только шум ветвей да негромкий рокот воды нарушали первозданную тишину – вот уж где воистину покой!

Ислам от души обрадовался гостю.

– Я тебе комнату приготовил, – сказал он. – Небольшая, правда, но удобная, светлая. Поправишься – сможешь писать и рисовать…

Вместе с Исламом вышел встречать Коста и молодой человек в студенческой фуражке. Коста вопросительно глянул на него.

– Друг мой, – поспешил пояснить Ислам. – Недавно из Петербурга приехал, задумал проложить через наше ущелье железную дорогу… – Ислам говорил громко, поглядывая на Уасила, суетившегося возле лошади, и Коста понял: не договаривает чего-то. Но расспрашивать не стал.

А молодой человек, почтительно поздоровавшись, сказал:

– Счастлив, Коста Леванович, передать вам сердечный салам от друга вашего Сайда. Он вас помнит и любит. Я недавно из Петербурга, он там газету для дагестанцев издает и ваши статьи часто в ней печатает. Обижается, что вы забыли его. Когда последний раз в Петербург приезжали, даже не навестили.

– Невеселым был мой последний приезд в царскую столицу, – грустно сказал Коста. – Больницы да пороги влиятельных чиновников – вот все, что я успел увидеть.

Когда друзья остались одни, Ислам сказал доверительно:

– Это Махач Дахадаев[23]23
  Известный революционер, герой гражданской войны, его именем названа столица Дагестана Махачкала.


[Закрыть], молодой революционер. Бежал из Петербурга. Живет у меня. Сюда хоть жандармы не заглядывают.

Жизнь потекла тихая, мирная. День Коста проводил в сосновом бору, возле самого дома. Он лежал на бурке, глядя, как покачиваются в синеве высокие вершины сосен и плывут по небу редкие легкие облака, и, кажется, впервые в жизни ему ни о чем не хотелось думать, не хотелось ни писать, пи рисовать, а только бы наслаждаться покоем и тишиной.

По вечерам они собирались у очага втроем, разговаривали, вспоминали Петербург… Махач читал им газеты, за которыми порою ездил в Баталпашинск.

– Тревожно в стране, – говорил он, шурша газетными листами. – Просыпается Россия. Скупы сведения, а ведь почти в каждом номере пишут о забастовках, о крестьянских волнениях…

Однажды вечером, когда сидели вот так возле очага, глядя на рыжее, прыгающее пламя, в комнату вошел слуга и растерянно обратился к хозяину:

– Ислам-бий, у ворот – вооруженные люди. Хотят видеть Коста.

Ислам и Коста переглянулись, Махач сложил газеты и предусмотрительно подошел к внутренней двери, через которую можно было попасть на черный ход и уйти в лес.

– Военные? – спросил Ислам.

– В черкесках. Головы башлыками обвязаны, лиц не разглядеть.

– Откуда они знают, что ты здесь? – встревожился Ислам и хотел было сам выйти к нежданным гостям, но Коста удержал его.

– Попроси одного из них сюда, – сказал он слуге.

– Не за Махачем ли? – встревожился Ислам, выглядывая в окно. В темноте ничего нельзя было разобрать. Ислам слышал, как слуга вежливо просил старшего из гостей войти в дом.

Прошла минута, и на пороге показался рослый человек в черкеске. Лицо до глаз замотано башлыком. Увидев Коста, он рванулся к нему.

– Салам тебе, дорогой наш! Салам! Счастлив я, что аллах помог свидеться… – говорил незнакомец, обнимая растерянного Коста. – Прости, хозяин, что тревожим тебя в столь поздний час. Слухи недобрые прошли о дорогом аталыке[24]24
  Аталык – учитель.


[Закрыть] нашем. Решили сами убедиться, разыскать его…

– Садись, гостем будешь, – сказал Ислам.

– Я только друзей пойду обрадую. – И, не договорив, он направился к двери.

– Веди их сюда! – крикнул вдогонку Ислам. – Друзья Коста – мои друзья!

Не успел Коста опомниться, как в комнату вошли трое, – теперь их лица были открыты, и он сразу узнал Хасаука, Аскерби и Султанбека. От радости у него гулко заколотилось сердце…

– Друзья, братья… – только, и повторял он. – Помните ту ночь, когда шахта завалилась?

– Как забудешь, дорогой учитель? Были кровниками, стали братьями. Если б не ты, гнить бы в земле нашим костям. А ты болеешь, учитель? Исхудал как… – Хасаук сочувственно поцокал языком.

– Ссылка – не свадьба, – проговорил Аскерби. – А вы? Вы-то как живете? – спросил Коста, чтобы перевести разговор. – На шахтеров не похожи. Только всю правду рассказывайте, люди здесь свои, – добавил он, видя, что друзья опасливо поглядывают на Ислама и Махача.

– Похвастаться нечем, – опустив глаза, ответил Султан-бек. – В абреки подались.

В комнате воцарилось, неловкое молчание.

– Форель остынет, – объявил Ислам. – Гости с дороги голодные. Садитесь к столу, пейте кумыс. Чем богаты, тем и рады…

– Людей, значит, грабите? – нахмурясь, спросил Коста.

– Людей мы не грабим, Коста, а вот князей или офицеров… Они нас днем грабят, а мы их ночью… Говорят, это даже кораном дозволено. У богатых берем, бедным раздаем… Благородное дело!

– Не бывает благородного грабежа! – покачал головой Коста и отхлебнул из чашки кумыс.

– А что делать? Рудник закрыли, прогнали нас. Даже за труд не заплатили. Сказали – царь, мол, с японцем воюет, все деньги на войну уходят, надо ради царя-батюшки на жертвы идти. А он-то о детях наших думает?

– Так и живем: земля – постель, небо – одеяло, – грустно заключил Хасаук.

– Мы к тебе пришли, чтобы ответ получить: говорят, царь указ готовит – земли поровну делить. Правда это?

– Такой указ царь издаст, когда лед на вершине Эльбруса растает, – усмехнувшись, сказал Махач.

– Так что же делать?

– А вот это уже другой разговор, – улыбнулся Коста. – Ну-ка, Махач, растолкуй им!

– Своими руками землю брать надо, – твердо сказал Махач. – Большевики – слышали такое слово?

– Слышали. На рудниках нам один шахтер много про них рассказывал.

– Большевики против аллаха, – вмешался Султанбек. – А мы против аллаха не пойдем!

– Ты поначалу детям своим землю отвоюй, а потом будешь думать, кто за аллаха, а кто против, – сказал Махач. – Большевики о тебе и о детях твоих думают…

Разговор длился до рассвета. Прощаясь, Хасаук сказал:

– Спасибо тебе, Коста! Хорошие слова услышал я в этом доме. Поеду во Владикавказ – друзьям расскажу.

– Молодец! – сказал Махач. – И еще запомни: винтовка твоя пригодится не только офицеров пугать. Береги ее для настоящего дела!