Текст книги "За вас отдам я жизнь. Повесть о Коста Хетагурове"

Автор книги: Лидия Либединская

Соавторы: Тотырбек Джатиев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

2

Был полдень, когда Коста въехал в аул и, поднявшись между саклями по узкой улочке, направился к нихасу. В Кройгоме он бывал и раньше и помнил, что нихас находится в самой середине аула. На улицах было тихо и безлюдно.

«Где же люди? – удивился Коста. – Не могли же солдаты истребить все население?»

Наконец на одной из плоских крыш он увидел старуху в черном платье и клетчатой шали. Стоя на коленях, обратившись лицом к Собачьей скале, женщина желтыми костлявыми пальцами рвала на себе седые волосы и царапала ногтями худые морщинистые щеки.

– Пришла наша погибель! О горе нам, горе! – причитала она. – Наступили черные дни!

Рядом со старухой топтался лохматый босоногий мальчуган и, слушая ее причитания, заливался горючими слезами.

Коста спешился и поднялся на плоскую крышу сакли. Увидев его, мальчик перестал реветь и дернул старуху за рукав:

– Нана, гость к нам!..

– Радостных дней тебе, нана! – приветствовал незнакомец старую женщину.

– Кто ты, ма хур?[13]13
  Ма хур – мое солнышко.


[Закрыть] – сквозь слезы спросила старуха. – Слепая я, не вижу тебя…

– Хетагуров я, сын Левана, Коста, – ответил гость.

– Сердце мое обливается кровью, ма хур Коста. Кормильцев угнали в тюрьму, а внучку солдаты опозорили, и теперь старейшие наши решили сбросить ее с Собачьей скалы в пропасть. Слышишь меня, Коста? Где ты? – старуха, беспомощно вытянув руки, шарила ими в воздухе. – Спаси мою внучку, сын мой! Век за тебя буду молиться!.. Может, тебя послушаются люди? Все они точно взбесились. Спеши, ма хур! Вот этот мальчик покажет тебе дорогу, Хазби зовут его.

Быстро спустились они с крыши. Коста вскочил в седло и посадил за собою мальчика.

Так повелось издавна: с Собачьей скалы сбрасывали в пропасть всех, кто был осужден народом на позорную смерть. Приводили сюда и тех, кого «черт попутал» – безумных. Обвязав приговоренного веревками, его спускали на дно пропасти и кричали: «Назови имена чертей, попутавших тебя! Назови – и спасется душа твоя». Имена чертей записывали па бумаге и сжигали на костре, а осужденного поднимали обратно и отпускали – он считался исцелившимся. Если же человек не называл «своих чертей», конец веревки бросали в пропасть, и никто из родных уже не смел даже останки искать.

«Неужели и эту несчастную ждет такая же участь?» – с ужасом думал Коста, пришпоривая коня.

Они мчались по узкой каменистой дороге.

– Только бы успеть нам, Хазби.

– А ты начальник, дядя? – с тревогой спросил мальчик.

– Я начальник над начальниками, – пошутил Коста.

– Тогда, может, правда, послушаются тебя старики, – вздохнул Хазби.

– А старшина тоже там, у Собачьей скалы?

– Нет, дядя! Он швырнул людям какую-то бумажку, а сам сел на коня и уехал. Гляди, гляди! – вдруг отчаянно закричал мальчишка, показывая куда-то вверх, – они уже обматывают ее веревкой! – И, высоко задрав голову, захлебываясь слезами, заорал что было мочи: – Эй, люди, обождите!.. Самый главный начальник приехал!..

Но кто мог его услышать!

Коста еще сильнее пришпорил коня, однако дорога стала резко подниматься вверх, пришлось спешиться и ползком, цепляясь за камни, пробираться дальше.

На вершине скалы дул сильный ветер. Вокруг Агунды толпился народ. Двое мужчин завязывали ей глаза. Ветер развевал ее длинные шелковистые волосы, срывал изодранное в клочья платье. Ее маленькие босые ноги кровоточили. Лицо было бледно и безжизненно. Ачко – глашатай при старшине – с важным видом держал концы веревки, которой опоясали Агунду. Чуть в стороне, опершись на палку, замер высокий жилистый горец – Хадо, дядя несчастной.

С трудом отдышавшись, Коста подошел к толпе. Возбужденные люди не заметили его появления. Резким, быстрым движением он вырвал из рук Ачко концы веревки и, осторожно обхватив девушку за талию, отвел ее от края пропасти и усадил на большой серый камень.

– Эй, кто ты! Что тебе здесь надо? – растерянно крикнул Ачко.

– Дикари! Сумасшедшие! – Коста с трудом сдерживал бешенство.

– Нет, вы на него посмотрите! – воскликнул Хадо и замахнулся на Коста длинной палкой. – Как он смеет вмешиваться в наши мужские дела? Да тебе-то что до моей племянницы? Она весь Кройгом опозорила, солдатам отдалась, чтобы братьев выручить, а ты еще будешь здесь командовать!

– Опомнись, Хадо! – крикнул Коста. – Ты не узнал меня? Я – Коста, сын Левана… Помнишь, я писал за тебя в прошлый раз жалобу? Сами гонца за мной послали, а теперь слушать не хотите?

В толпе раздались голоса:

– Это Коста! Левана Хетагурова сын! Из города приехал!..

Кто-то из стариков дернул Хадо за руку:

– Погоди, Хадо! Дай гостю слово сказать.

– Ее родные братья осудили, – упрямо сбычившись, сказал Хадо. – Старшина Азо их записку нам показал. Смерть ей, бесчестной, полагается. Смерть!

– Солдатская женка, – хихикнул Ачко.

Коста осторожно развязал Агунде глаза и, задыхаясь от волнения и гнева, проговорил:

– Какой зверь натравил вас на несчастную? И когда придет конец этим диким обычаям?

– Мы по закону предков живем! – бросаясь к Коста, закричал Ачко. – И нет тебе до нас никакого дела, Хетага сын!

Но Хадо встал между ними и, вытащив из кармана смятую записку, протянул Коста:

– Прочти и рассуди: как избавиться от позора? Не рожать же ей от какого-то паршивого солдата! Люди навеки ославят наш род – таков обычай!

– Погоди, Хадо, – негромко сказал Коста, пробежав глазами записку. – Племянники твои Мацко и Данел, насколько я знаю, совсем неграмотны. Как же они это написали?

– Да нет, буквы-то они кое-как выводят, – возразил старик.

– А записка написана очень грамотным человеком, образованным. Я же вижу – что-то тут нечисто… Оставь-ка мне бумажку, я постараюсь выяснить, чья это рука…

– Возьми, – махнул рукой Хадо, сам уже чувствуя, что не во всем разобрался.

– Мы не Азо судим, а бесстыдницу, опозорившую нас, – вновь закричал Ачко. – Как старейшие решили, так тому и быть. Нельзя бесчестную в живых оставлять. Люди, хватайте ее!..

Толпа вновь забурлила. Коста, побледнев, положил руку на рукоять кинжала.

– Назад! Все назад! – яростно крикнул он. – Отныне она… сестра моя!

Все отхлынули. Назвать женщину сестрой или матерью – это высшая присяга горца. Если человек произнес эти слова, он обязан выполнять долг брата или сына даже ценою собственной жизни. После сказанного никто уже не мог перечить Хетагурову.

Агунда посмотрела на Коста. Кажется, только сейчас она начала понимать, что здесь происходит. В глазах ее застыли боль, тоска и невысказанный вопрос: «Неужели этот человек и впрямь назвал меня сестрой?»

– Нет, наш гость, ты неправ, – сняв папаху, заговорил старейший аула. – Ты нарушил адат и взял на свою душу великий грех. Но если уж ты назвал грешницу своей сестрой, – пусть бог и духи простят тебя.

– Да, отец, отныне она сестра моя, и ее грехи – мои грехи, – громко сказал Коста. – Забудьте о ней! Я увезу ее в город и сделаю все, чтобы жизнь ее была иной…

3

Как ни торопился Коста, а во Владикавказ вернулся только к вечеру. Он знал, что сегодня его ждут в доме братьев Шанаевых – близких друзей Коста. Они давно просили Хетагурова устроить у них в доме небольшую выставку его картин, чтобы учителя приходских школ, которых специально для этого пригласили со всей Осетии, могли увидеть работы своего земляка.

Но приехав во Владикавказ, Коста должен был прежде всего позаботиться об Агунде, пристроить ее где-то хоть на одну ночь, чтобы завтра заняться судьбой девушки всерьез. Он надеялся определить Агунду в осетинскую женскую школу. Но удастся ли это? Обесчещенная девушка! Коста верил, что добьется своего. Однако как быть сегодня?

На окраине города он свернул в знакомый маленький дворик, – когда-то, еще в гимназические годы Коста, здесь останавливался его отец, приезжая навестить сына. Пожилая русская женщина держала нечто вроде небольшого постоялого двора – несколько чистеньких комнат. Откуда она взялась во Владикавказе, толком никто не знал, и поначалу люди смотрели косо, – что за постоялый двор, если его содержит баба! Но постепенно привыкли. Варвара Никифоровна слыла женщиной строгой, честной. Особенно любили останавливаться у нее московские и питерские студенты, приехавшие поглядеть на красоты Кавказа и ожидавшие дешевой оказии прокатиться по Военно-Грузинской дороге. Плату за ночевку брала она недорогую, да к тому же у нее можно было купить крынку молока и каравай свежеиспеченного хлеба. А что еще нужно путнику?

«Может, приютит несчастную?» – подумал Коста, помогая девушке слезть с лошади. Казалось, Агунда все еще не в силах была осознать происходящее – столько горя обрушилось на нее! И вот теперь еще – этот человек. Тот, кто спас ей жизнь. Он привез ее куда-то, а сам уйдет, оставит одну.

Вся сжавшись, она молча и умоляюще глядела на него.

Коста ласково погладил девушку по голове и, осторожно усадив на низенькую скамеечку у беленой стены дома, постучал в дверь. Она открылась.

– Здравствуйте, Коста Леванович, – раздался с порога дружелюбный голос Варвары Никифоровны. – Никак еще кого-то из нарцев приютить требуется? (Коста не раз посылал к ней своих земляков.)

Коста приложил палец к губам. Варвара Никифоровна поняла, что на этот раз дело непростое, и пропустила его в дом.

Коста вошел в чистую горницу, присел на белую струганую табуретку возле стола, покрытого пестрой домотканой скатертью, и не таясь рассказал все.

Варвара Никифоровна слушала, горестно подперев щеку, и глаза ее влажно поблескивали.

– Изверги лютые! – только и сказала она, выслушав все до конца. – Где она, птаха горемычная? Веди сюда…

Передав Агунду в добрые руки Варвары Никифоровны, Коста с легким сердцем поспешил к Шанаевым.

4

В доме было шумно. Учителя, съехавшиеся со всей Осетии, впервые рассматривали картины, созданные их соотечественником, да к тому же художником-профессионалом. И впервые глядели на них с полотен Коста обыкновенные люди, горцы-бедняки, те, среди которых они живут и трудятся, с которыми встречаются ежедневно и ежечасно.

Мальчишки-каменщики. Им бы в школу бегать, книжки читать, а они дробят гранит, зарабатывая на хлеб.

Женщина-горянка несет воду в деревянной бадье. Такой тяжести и мул не выдержит. А она каждое утро, каждый вечер, зимою и летом, в стужу и гололед, в зной и духоту, по крутым каменистым тропинкам таскает воду в аул из источника.

– Но где же сам Коста? – спрашивали гости. – Повидаться бы с ним, поблагодарить.

Хозяева недоуменно разводили руками. Им было известно, что сегодня на рассвете Коста неожиданно уехал в горы и должен вернуться к вечеру – такую записку он наспех приколол к двери. Но почему он задерживается? Не стряслась ли какая беда? В горах чего не бывает!

Учителям уже пора было разъезжаться по аулам – ночевать у Шанаевых не стоило, дом находился под наблюдением полиции. Но уезжать, так и не повидав художника, не хотелось, и гости то и дело поглядывали на дверь.

– Читали сегодня в «Терских ведомостях» сообщение, что на днях, в лагере, в час ночи лишил себя жизни подпоручик 77-го пехотного Тенгинского полка? – спросил кто-то.

– Как же! – подхватил другой. – Покойный оставил записку: «Тяжело, жить больше не могу, прощайте, все добрые товарищи». Говорят, в полку любили его.

– Я его хорошо знал, – вмешался в разговор молоденький офицер в мундире кавалерийского полка. – С ним однажды весьма печальная история случилась: во время утренней поверки он увидел солдат-осетин, которые, окружив единственного среди них грамотея, слушали стихотворение Коста «Солдат». Заметив офицера, грамотей не растерялся, мгновенно порвал бумажку на мелкие клочки и проглотил, а затем выхватил из рук товарища письмо и подбежал к командиру: «Ваше высокородие, я им письма читаю…» И все же кто-то донес, и он вынужден был признаться, что читал на родном языке «Солдата».

– Кто разрешил читать в казарме недозволенные стихи? – взревел офицер.

– Виноваты, ваше высокородие! – хором ответили солдаты.

– Кто запомнил стихотворение? – неожиданно смягчившись, спросил офицер. Все молчали. – Не запомнили? Так слушайте. – И к великому удивлению перепуганных солдат, он прочел – громко и выразительно:

Рвался к труду я; хоть доля проклятая -

Горы любил всей душой.

Воином стать бы, но тяжко лопатою

Рыться в конюшне чужой.

Сын твой ни слова не скажет о голоде,

Кашей питаясь одной.

В угол забьется в казарменном холоде,

Спит на соломе гнилой.

Ты не оплакивай жизнь безотрадную,

Сын твой и сам ей не рад.

Он не попросит черкеску нарядную,

Он не жених, а солдат!..

Мать, не рыдай над сыновней судьбиною,

Вытри слезу ты свою!

Жадный до жизни, пускай и погибну я,

Но за себя постою!

– Хороший, видно, был человек, покойный подпоручик, – помолчав, задумчиво заметил один из учителей. – Хорошим всегда трудно, вот и не выдержал.

– Но это не выход для борца, – негромко возразил хозяин дома, старший из братьев – Дзантемир.

Он хотел развить свою мысль, но в это время дверь отворилась и на пороге появился Коста. Усталый, запыленный, он увидел гостей, и усталость мгновенно сбежала с лица.

– Каким ветром занесло сюда столько друзей? – радостно воскликнул он. – Вот ведь нас сколько! В один кулак собрать наши силы – никакая гора не устоит!

– Садись, Коста, ты устал, отдохни! – предложил ему свое кресло Дзантемир. – У нас ведь своего рода праздник сегодня.

Кто-то протянул стакан крепкого чаю. Коста отхлебнул и обвел друзей укоризненным взглядом.

– Не время еще нам праздновать, – сказал он. – Куда ни глянь – тьма, произвол, невежество… Вот хоть сегодня…

И он рассказал историю Агунды.

– Но разве ее судьба – не судьба всего осетинского народа? – спросил Коста, закончив свой рассказ. – Я думал об этом, когда вез девушку, и мысленно писал стихотворение. Я назвал его «Додой»– «Горе». Вот послушайте:

…Цепью железной нам тело сковали,

Мертвым покоя в земле не дают.

Край наш поруган, и с гор нас прогнали,

Всех нас позорят и розгами бьют…

Враг наш ликующий в бездну нас гонит,

Славы желая, бесславно мы мрем.

Родина-мать и рыдает и стонет…

Вождь наш, спеши к нам —

Мы к смерти идем.

Коста смолк. Молчали и слушатели.

– Вот она истинная правда о жизни народа, о его муках, – задумчиво сказал Дзантемир, и сразу все задвигались, заговорили, стали просить, чтобы Коста позволил им записать стихотворение.

– «Додой» будут петь даже неграмотные пахари и пастухи…

– А знаете, – воодушевился Коста, – я и мотив уже подобрал. «Марсельезу» помните? Ну-ка, попробуем хором…

Коста запел, и все дружно подхватили песню.

5

Как ни пытался Коста устроить свою названую сестру в осетинскую женскую школу, ничего не получалось. Едва только он заговаривал об этом, как на него руками махали, – куда там!..

Тогда он обратился с просьбой к другу своему Александру Цаликову. Но и тот сказал:

– Дорогой мой, сам знаешь, школа наша сейчас подвергается гонениям. А нынче ею особо заинтересовались. Как бы не лишиться нашим женщинам последнего очага образования…

Владикавказская женская осетинская школа существовала еще с 1862 года. Это было на всем Северном Кавказе единственное учебное заведение для девочек-горянок. В 1886 году школу преобразовали в пансион, назвали Ольгинской и приравняли к прогимназии. За тридцать лет существования здесь получили образование сотни осетинок. Многие затем и сами стали учительницами и понесли свет учения дальше, в горные аулы.

А теперь школу намерены закрыть. Почему? Обер-прокурор святейшего синода Победоносцев объявил крестовый поход против просвещения…

Грузинский экзархат, которому подчинялась женская школа, прислал специальную комиссию, которая объявила, что школа «и по внутреннему строю своей жизни и по программам предметов обучения далеко удалилась от своего назначения». Что это означало – никто не понимал, ясно было лишь то, что правительство Александра III напугано просвещением осетин.

Коста понимал, какой жестокий удар готовился по его родине. И не в Агунде теперь было дело – о ней он позаботится. Девушке жилось неплохо, одинокая Варвара Никифоровна привязалась к ней, была с нею ласкова, добра. А трудолюбивая и скромная Агунда помогала немолодой женщине по хозяйству, но никаких денег брать у нее не хотела, была довольна и тем, что ее кормят и не обижают.

Коста часто навещал Агунду. Сначала она дичилась его, потом стала встречать приветливой улыбкой, и лишь очень нескоро ему удалось вызвать ее на искренние разговоры.

– Не тревожь ты ее, – уговаривала Варвара Никифоровна, – пуганая она. Отойдет, снова человеком станет. Погляди, точно каменная. Слезы не дождешься. Вот выплакалась бы – сразу легче бы стало, поверь мне, – по себе знаю…

Да, за судьбу Агунды Коста мог быть спокоен. Гораздо больше беспокоила его школа. Ведь закрыть ее – значит отрезать сельскую осетинскую детвору от городской культуры, лишить общения осетинских девочек с девочками других национальностей – русскими, грузинками, армянками. Это значило также лишить сельские осетинские школы в будущем учительниц, потому что девушки, окончившие школу, почти все возвращались в родные аулы и там обучали ребят.

За существование школы надо бороться.

6

Коста знал, что Александра Цаликова вызвали к Каханову для разговора о женской школе, и не мог усидеть дома. Не терпелось скорее увидеть Александра, узнать о результатах разговора с хозяином области.

Когда он пришел к Цаликовым, Александр еще не вернулся, и Коста решил ждать.

Старших сестер дома не было, и горничная доложила о его приходе Анне.

Коста сидел в гостиной на причудливо изогнутом венском стуле, обитом зеленым плюшем. Отбрасывая желтые круги, светила над столом керосиновая лампа.

Он рассеянно просматривал последний номер «Нивы», недавно полученный из Петербурга. В печке потрескивали дрова.

В коридоре раздались легкие шаги, и в гостиную вошла Анна.

– Здравствуйте, Коста Леванович, – сказала она своим низким, чуть глуховатым голосом и, зябко кутаясь в большой пуховый платок, уселась напротив него на широкую, покрытую ковром тахту.

– Здравствуйте! Вам холодно? – спросил Коста.

– Да, познабливает. Морозно на улице. Действительно, в последние дни похолодало.

Давно не было во Владикавказе таких морозов, ледяной ветер налетал из Дарьяльского ущелья, колючие снежинки, перемешанные с пылью, кружились по улицам.

– Вот и зима пришла, – сказал Коста, ласково глядя на Анну и чувствуя, как хорошо ему от ее присутствия. Сидеть бы так без конца в этом мягком полусвете и глядеть на ее разгоряченное лицо, на глаза, поблескивающие под густыми бровями, и слушать милый негромкий голос…

– Да, последняя моя зима в гимназии… – задумчиво проговорила Анна.

– А потом?

– Работать буду. Учительницей…

– Я рад вашему выбору. А вот наших осетинок хотят лишить единственной школы.

– Может, еще и не закроют? – с надеждой спросила Анна.

Коста с сомнением покачал головой.

– Нет, не зря так долго копалась комиссия в пожелтевших и покрытых пылью делах. Говорят, не только тщательно проверялись все расходы, но, главное, интересовались поведением девочек и тем, чем занимаются они по окончании школы. В общем, не жду ничего хорошего.

– Папа что-то задерживается, – сказала Анна и, подобрав ноги, глубже уселась на тахту. – Я от Ани Поповой письмо получила, – проговорила она, опустив глаза и перебирая тоненькими пальцами бахрому на платке.

– Что же она пишет? – спросил Коста, сам удивляясь своему спокойствию.

– Так, ничего… Проживет в Тифлисе до весны, а может, и до будущей осени. Родные сердятся на нее – она ведь отказала Ахтанаго Кубатиеву.

– А вы, Анюта, не собираетесь замуж за Дзамболата? – спросил Коста.

Анна молчала, только пальцы забегали быстрее, перебирая бахрому. Наконец она сказала – медленно, точно размышляя:

– Нет, я не пойду замуж. Хочу на свободе пожить, поработать.

– Разве семейная жизнь помеха работе? Я думаю, наоборот. Ведь это так прекрасно, если рядом верный друг, который разделит и заботы твои, и горести, и радости…

– Может быть, – как-то неопределенно отозвалась Анна. Тихо в гостиной, только слышно, как потрескивает фитиль в лампе. От белой кафельной печи исходит приятный жар. Анна почему-то все кутается в платок. «Уж не заболела ли?» – вдруг заботливо подумал Коста. Где-то в дальней комнате скрипнула половица. И снова тишина.

Под окнами захрустел снег.

– Папа, – с облегчением вздохнула Анна.

И в самом деле раздался дребезжащий звонок, торопливые шаги горничной, и вот уже отец Александр, потирая озябшие руки, вошел в гостиную.

– Ну что, дорогой, с какими вестями? – спросил Коста, поднимаясь навстречу.

Анна смотрела на отца с таким детским нетерпением, что Коста не сдержал улыбки.

Отец Александр только рукой махнул:

– Соблаговолили закрыть приют. И Каханов одобрил это!

– Но как же объяснили свое решение благочинные отцы? – возмущенно спросил Коста.

– Дорого, говорят, обходится обществу эта школа, а пользы от нее – никакой…

– «Люби ближнего, как самого себя, и знай, что кротость и послушание суть первые достоинства человека…» Так? – вскипел Коста. – Не они ли со школьной скамьи вдалбливали нам в голову это «люби ближнего»? «Возьмемся за руки, пойдем и погибнем, но будущим поколениям приготовим светлую и легкую жизнь…» Не тому ли нас учили? А на деле что? Какая низость! Что же делать теперь девушкам, которых безжалостно выбросили из школы?.. И что будут делать те, кто только еще подрастает? Нет, я не стану молчать! Я подниму протест против крестового похода на школы. Я уже и материал подобрал. Вот он! Я принес тебе показать.

Коста протянул Цаликову папку:

– Читай, вот здесь.

– «Обращаясь к внутреннему состоянию школы, – прочел Цаликов в одном из отчетов комиссии, – нельзя не признать, что развитие и успехи детей делают эту школу вполне соответствующей ее назначению…» – Что ж, это донесение – козырь в нашей игре, – оторвавшись от бумаг, заметил он.

– «Владикавказская осетинская девическая школа велась и ведется образцово, – продолжал читать отец Александр. – Его императорское высочество великий князь Михаил Николаевич лично соизволил благодарить всех служащих школы за хорошую постановку обучения и воспитания». Это я прекрасно помню. Благодарность при мне писалась, – подтвердил он. – А сегодня комиссия записала совсем иное: девочки из низшего сословия обладают грубыми манерами, дурными привычками и деморализуют школу.

– Как, как? – переспросил Коста.

– Деморализуют, – повторил Цаликов и, рассердившись, добавил: – Клевета, бессовестная клевета!

– А как это понять – «деморализуют»? Что именно имеется в виду?

– Что бы ни имелось, – покачал головой Цаликов, – а Каханову это слово очень понравилось. Он даже повеселел и ус подкрутил.

– Да, к сожалению, это не ново, – вздохнул Коста. – Школы, просвещение малых народов – все это для Кахановых деморализация, разврат… Ну, посмотрим, чья возьмет!

– Они сильны, Коста, не связывайся, – посоветовал Цаликов.

– «Не связывайся»? Значит, пусть нас возвращают к дикости, к средневековью, а мы будем молчать? Ну нет!

– Кроме неприятностей, ничего не добьемся! – еще решительнее возразил Цаликов. – Да и кто мы? Думаешь, много таких, как ты?

– Не много, но есть… Нас, во-первых, поддержит интеллигенция. Я уже говорил кое с кем… А там и земляки поднимут голос… Надо выступить с протестом, и как можно скорее.

– Смотри, друг мой, смотри, – предостерегающе сказал Цаликов. – Начальство еще помнит твою речь в Пятигорске, да и вообще отец Эрастов и полковник Хоранов – не лучшие твои друзья. Поверь, я тебе только добра желаю.