Текст книги "За вас отдам я жизнь. Повесть о Коста Хетагурове"

Автор книги: Лидия Либединская

Соавторы: Тотырбек Джатиев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

3

Голубым было все – и убегающая в бесконечность лента реки, и плоские берега, и небо, и сама луна, летящая где-то высоко-высоко, за голубыми облаками.

Дышалось легко, мягкий ветер овевал лица.

Друзья стояли на капитанском мостике, глядя, как пенится, бежит за пароходом белый кружевной след.

– Неужели так и нет надежды на твое освобождение? – спросил Иван Ильич.

Коста пожал плечами.

– Друзья пишут, что обнаружили в моем деле грубейший подлог, – неохотно заговорил, он. – Направили в Петербург жалобу. А сколько временя ее рассматривать будут – кто знает? Прошлый раз шесть лет разбирали, уж и срок ссылки кончился. Расскажи лучше, как там подопечные наши поживают, Борис и Мурат?

– Мурата я давно не видел, говорят, на родину подался, невеста там у него.

– Как же! Это же Замирка наша, из Нара, вроде сестренка она мне, – сказал Коста. – Были бы хоть они счастливы, – добавил он печально.

– А Борис?.. Борис – настоящий рабочий. У Рослякова он. Тот на него не нахвалится. И товарищи тоже уважают. Он с ними так разговаривает – послушал бы! Умница. И читает много. В Осетию вернется – хорошим бродильным грибком станет, – засмеялся Синеоков. – Школу пролетарской солидарности от самых азов прошел, это, брат, не шутка!

Они помолчали, слушая переплеск днепровской воды за кормой.

– Хорошо, что ты меня из этого пекла вывез, – сказал Коста. – А то, признаться, я уже унывать стал.

– Уныние борцам по уставу не положено! – пошутил Синеоков.

Вот уже несколько месяцев, как Каханов вернулся домой, а указа его императорского величества о снятии генерала с должности начальника Терской области нет как нет. Нет как нет! И, верно, уже не будет…

«Неужели в Петербурге обо мне забыли, и все теперь обойдется? Дай-то бог, дай бог!»

Каханов самодовольно потер руки.

Этот негодяй Хетагуров, видите ли, обвинил его в фальсификации и противозаконных действиях. А «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали его подлый донос. Но, видно, в Петербурге люди умные, поняли цену писаниям этого бунтаря и крамольника. Вот и замяли дело.

Да и о чем, собственно, говорить? Все тихо, спокойно по всей области, люди аккуратно посещают церкви и мечети, суды вершат дела, прокуроры обвиняют, жандармы, полиция и солдаты исправно несут службу. Что еще требуется от начальника области? Правда, эти проклятые бунты… Но ведь вся Россия бунтует, и Терская область не может быть исключением. Таков век!

«Нет, Хетагуров, не удалось тебе свалить меня, – со злорадством подумал Каханов, – ты еще узнаешь, кто таков начальник Терской области…»

Генерал с ненавистью и опаской поглядел на стол, где лежали типографские оттиски книги «Ирон фандыр». Он позвонил. В кабинет бесшумно влетел Ахтанаго Кубатиев.

– Баев здесь?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Проси!

Но Баев, не дожидаясь приглашения, уже входил в кабинет мелкими шажками, направляясь к столу, чтобы на правах старого приятеля пожать Каханову руку, осведомиться о здоровье.

Однако генерал остановил его надменным взглядом.

– Ваша работа, господин присяжный поверенный? – спросил он, даже не поздоровавшись и указывая белым пальцем на стол.

– Что вы, Семен Васильевич? Это же Хетагурова стихи…

– Вот именно! Стихи бунтаря, ссыльного, человека, посягающего на устои монархии! И вы их издаете? – в бешенстве крикнул Каханов.

– Да уж, стишки… – хихикнул Ахтанаго. – Так и разит от них потом да кислятиной.

– Простите, генерал, – распрямляя плечи, заговорил Баев, стараясь придать своей коротконогой фигурке внушительный вид, – Все крамольные стихи убраны мною из книги вместе с Джиоевым…

– Кто такой этот Джиоев?

– Священник. Преподаватель Ереванской гимназии.

– Но хозяин Терской области, кажется, я?!

– Безусловно! – поклонился Баев. – Однако господина Джиоева уполномочил Кавказский цензурный комитет…

– Просвещение дикарей!.. – взбесился Каханов. – Приказываю немедленно сжечь все оттиски! Эта книга возмутительного, противоправительственного содержания!

– Но книга – частная собственность, – попытался стать на юридическую позицию Баев. – Издатель потратился. Книга разрешена цензурным комитетом. Я вынужден буду…

– А я запрещаю! – прервал генерал. – Я запрещаю эту книгу! Можете жаловаться куда угодно и сколько угодно!

Генерал встал и вышел из-за стола, коротко бросив Ахтанаго:

– Исполняйте приказание!

– Есть!

– Ваше превосходительство, срочная телеграмма! – раздался в дверях голос старшего помощника, генерал-майора Коцебу-Пилар фон Пильхау. Окинув презрительным взглядом и Ахтанаго и Баева, Коцебу чеканным шагом подошел к Каханову и протянул депешу.

Каханов торопливо вскрыл ее и вновь опустился в кресло.

«Владикавказ, начальнику Терской области генерал-лейтенанту Каханову. Приказом военного министра вы назначены командиром Первого туркестанского корпуса. Временное исполнение обязанностей начальника области возлагается на генерал-майора Коцебу-Пилар фон Пильхау. Срочно предлагается…»

Да, дождался генерал высочайшего указа!..

4

Вот этого-то он и боялся!

Коста с трудом сдерживал готовые сорваться проклятия в адрес Гаппо Баева. Как ждал он этой книги! И вот она лежит перед ним, тоненькая книжка, с давно продуманным названием «Ирон фандыр». Казалось бы, радоваться нужно – наконец-то земляки смогут читать его стихи. Но разве эти стихи писал Коста своим сердцем? Равнодушная и беспощадная рука редактора, то есть самого Гаппо Баева, прошлась по каждой строфе, У него, у Баева, видите ли, иные понятия о силлабике осетинского стиха… Он не допускает перебоев ритма, столь необходимых для живой, разговорной интонации стихотворения, его коробят бытовые слова и народные предметы обихода, одежды, придававшие стихам Коста жизненную достоверность. И Гаппо самовольно заменил их словами выспренними, ничего не говорящими сердцу простых людей. Да как он посмел?!.

Но мало этого! Гаппо послушно пошел на поводу у цензуры и не сумел ничего отстоять. «Кому нужна книжка в таком виде?» – в отчаянии подумал Коста и с досадой швырнул «Ирон фандыр» на стол. Что делать? И Гаппо еще, вместе с отцом Джиоевым, смеет писать Хетагурову о том, с каким, видите ли, трудом удалось добиться разрешения на выпуск книги в свет. Да стоило ли добиваться? Впервые в жизни Коста был солидарен с генералом Кахановым – будь его, Хетагурова, воля, он бы тоже не выпустил «Ирон фандыр». По иным, конечно, причинам…

Прихрамывая сильнее обычного, он шагал по комнате из угла в угол, забыв про боль в бедре, с утра не дававшую ему покоя.

Сейчас он напишет письмо Баеву и выскажет в нем все, что думает о нем. «А какой толк? – с досадой прервал себя Коста. – Книга вышла, продается, и теперь иди доказывай, что она была совсем иной. А всё эта проклятая ссылка!.. Зачем я здесь? Что я из себя представляю? Если я преступник, почему меня не предают суду? А если нет, то за что такое насилие, такое поношение прав человеческих? Ведь поступок Баева преступный, подлежит и юридической и нравственной ответственности. Как объяснить ему это? Как написать со всей резкостью?»

Сколько раз просил Коста прислать последнюю корректуру рукописи! Не прислали. И теперь он, никогда еще ни копейки не получивший за свои стихи, писавший их лишь потому, что не в силах бывал сдержать в наболевшем сердце гнев и горе своего народа, – он представал теперь перед читателем как торгаш, «запродавший» свои стишки издателю. Люди знают его поэзию, поют его песни, – что же они подумают об этом сборнике?

Коста подошел к столу, резким движением отодвинул стул, намереваясь немедленно приняться за письмо к Баеву, но вдруг резкая боль пронизала все его тело и он потерял сознание.

Очнулся Коста на кровати. Незнакомое женское лицо склонилось над ним.

– Очнулся, – негромко произнесла женщина и поднесла к его губам чашку с какой-то кисленькой и прохладной микстурой.

– Вот и прекрасно.

Это был уже мужской голос, незнакомый. С трудом открыв глаза, Коста увидел где-то в углу, словно в пелене белого тумана, врача.

– В больницу бы его следовало, и немедленно, – негромко говорил врач квартирному хозяину, в испуге топтавшемуся у двери. – Да там очередь и грязь такая, что я, право, не решаюсь. Но операция необходима, и безотлагательно, иначе может начаться общее заражение. – И он коротко бросил сестре: – Готовьте инструмент!

Коста застонал, заворочался, но сладкий запах йодоформа ударил ему в нос, и он снова впал в забытье.

– Ну вот, дражайший, и все! – облегченно вздохнул врач, подходя к умывальнику и наблюдая, как сестра ловкими движениями забинтовывает рану.

Коста смотрел на врача отсутствующим взглядом, он все еще плохо понимал, что происходит.

– Что же вы так запустили рану-то? – строго спросил врач. – Несколько часов промедления – и я уже не мог бы вас спасти.

Коста промолчал. Не мог же он объяснить врачу, что каждый визит к врачу – это деньги. А денег у него нет.

5

Трудно, конечно, заниматься полезной деятельностью, когда утро начинается с визита в полицию и затем тебя весь день не покидает ощущение, что ты окунулся во что-то липкое и грязное.

И все-таки он внимательно следил за всем, что происходило в мире. Приятели-газетчики бесплатно присылали Коста множество газет – и «Северный Кавказ», и «Санкт-Петербургские ведомости», и «Казбек». Каждый день мальчишка-почтальон приносил ему тяжелую пачку и почтительно говорил:

– Все вам, Константин Леванович! Еле дотащил…

Коста внимательно прочитывал газеты, на какое-то время забывал, что он ссыльный. Казалось, вместе с заголовками статей и лаконичными текстами телеграмм в комнату доносилось биение пульса всей земли.

Он писал письма друзьям и в них делился своими мыслями и переживаниями. Так, во время англо-бурской войны Коста послал племяннику Цаликовых, четырнадцатилетнему мальчику Вите коротенькое стихотворение, в котором выразил свои симпатии к бурам и с презрением отозвался о завоевателях-англичанах:

Пусть бритта – жадного удава —

Бур искрошит за свой Трансвааль, —

Непобедимым бурам слава!

Ура! – А бритта нам не жаль.

Но вообще-то стихи вот уже несколько месяцев решительно не писались. О газетных статьях и думать не приходилось – за каждым шагом Хетагурова строжайше наблюдали. Но жить – значит действовать, иного Коста не мыслил. Значит, надо было искать какие-то пути быть полезным людям.

Пришла зима. Гнилая южная зима. Промозглая сырость пронизывала город. Моросил мелкий дождь, небо стало серым и хмурым. «Вроде питерской погоды», – думал Коста, поглядывая за окно.

Коста всегда придавал большое значение театру. В условиях, когда трудно издать книгу, когда народ в основном неграмотный, театр способен очень многое сказать. Еще десять лет назад Коста написал пьесу «Дуня». Сюжет ее прост. Девушка из богатой купеческой семьи, стремясь к самостоятельности, уходит из родительского дома, уезжает в Петербург и поступает работать горничной. Пьеса была написана под явным влиянием Чернышевского, звала к женскому равноправию, осуждала мещанскую тупость. Ничего крамольного она в себе не заключала – множество подобных пьес и рассказов появлялось в те времена на сценах театров и страницах газет. Однако имя автора насторожило цензурный комитет и долгие годы многочисленные просьбы Коста о разрешении пьесы к постановке отклонялись. Но в этом году один из приятелей Хетагурова, некто Лыщинский, переименовал пьесу в «Фантазию» и представил в комитет как свою собственную.

Пьеса была безоговорочно разрешена.

Коста давно мечтал не только увидеть «Дуню» на сцене, но самостоятельно поставить ее и даже сыграть в ней роль купца Лаптева, отца Дуни. Еще в Пятигорске приступил он к репетициям в любительском кружке, но неожиданная ссылка прервала работу. И вдруг, кажется, здесь, в Херсоне постановку удастся осуществить.

Антрепренером Херсонского театра в сезоне 1899–1900 годов был незаурядный деятель провинциального театра Каширин. Познакомившись с поста, он немедленно пригласил его декоратором. А узнав, что Хетагуров не только поэт, публицист и художник, но еще и драматург, Каширин прочел «Дуню», пришел в восторг и решил поставить ее в бенефис своей жены.

Вообще за последние месяцы жизнь Коста в Херсоне сильно изменилась к лучшему, и если бы не жестокая тоска по родным местам и дорогим людям, ее можно бы считать вполне сносной.

Однажды, когда Коста еще лежал больной, после операции, к нему зашел Кригер, знакомый по Ставрополю, и рассказал, что в Херсоне, у богатого адвоката Тимчинского живет в качестве домашнего учителя его младший брат, которого он и приехал проведать. Брат мечтает познакомиться с Коста и быть ему полезным всем, чем только сумеет.

Знакомство с Кригером-младшим помогло Коста войти в круг херсонской интеллигенции. Он стал давать уроки рисования сыну адвоката Тимчинского – Вите, за что ежедневно имел прекрасный обед. Ксендз католической церкви предложил Хетагурову большой заказ – роспись иконостаса. Жена нотариуса просила сделать для каждого члена семьи икону его святого. Завязались новые знакомства, появился заработок, а с ним и новая квартира, куда более удобная, чем все предыдущие: добродушная чистоплотная хозяйка, хозяин – учитель танцев, тихий, безобидный человек.

Нужда отступила, здоровье, казалось, тоже налаживалось. После операции воспаление прекратилось, боли не так донимали.

«Благополучное существование!» – порою с усмешкой думал он. Так живут в России миллионы людей и не чувствуют себя несчастными. Спят, едят, трудятся в меру сил, ходят в гости, в театр, спорят о политике, об изящных искусствах. Ссорятся, мирятся, радуются, страдают. Чем, собственно, жизнь в Херсоне хуже жизни в Ставрополе или Пятигорске?

Но как ни старался он гипнотизировать себя, тоска по родине с каждым днем становилась все нестерпимее.

Осенью Хетагурову сообщили из Петербурга, что срок ссылки сокращен с пяти до трех лет. Но ведь не прошло и года, и, стало быть, жить еще ему здесь и жить. Какая тоска! И он слал одну за другой телеграммы и письма в Петербург.

Приближался новый год. Одна тысяча девятисотый. Первый год нового века.

^: Коста был взволнован. С юности любил он те напряженные моменты, когда, собравшись за столом и застыв с поднятыми бокалами в руках, люди ждут торжественного мига, и под тонкий перезвон хрусталя или стекла каждый гадает, что принесет ему наступивший год? И Коста тоже волновался, радовался, и ему казалось, что за незримой чертой этих последних секунд начнется для него совсем иная, новая жизнь.

А тут еще не только новый год – новый век!

Минуты сочтены… Повсюду бьют тревогу,

Уж брезжит луч зари, играя на штыках… —

твердил он недавно написанные строки.

Нынче новогодний праздник обещал быть веселым. Коста приглашен к Тимчинским, будут танцы, маскарад, ужин. Он даже заказал себе новую черкеску и новый бешмет. Правда, и портной и модистка – местные жители – плохо понимали в таких вещах и поначалу вместо бешмета ему принесли какoe-то странное чесучовое сооружение с атласным воротником. Но после долгих совместных стараний все получилось отлично. На новогоднем балу оп будет щеголять в новом наряде.

Однако в размышления о предстоящем празднике все настойчивее вкрадывалась тоска. Как хорошо было бы провести эту ночь не на пышном балу, среди херсонской знати, а в скромном домике Цаликовых, рядом с Анной. Ах да! Эта непоседа писала, что собирается встречать Новый год во Владикавказе. Вот уж, действительно, искательница приключений.

«Как Вы решаетесь под самый новый год, под этот мировой праздник, бросить тесный, обожающий Вас круг семьи и переживать без нее этот, полный священного трепета, момент вступления в новый год, а теперь и в новый век…»

Коста отложил перо и задумался. Видно, так устроен человек – не ценит щедрости судьбы. Лишенный с детства семьи, любви родных, Коста только и мечтал об этом. Казалось, будь у него семья, он дорожил бы каждым часом, каждой минутой, проведенной в семейном кругу. А вот Анна, сызмальства окруженная любящими людьми – отцом, души в ней не чаявшим, сестрами, всегда баловавшими «младшенькую», – Анна относится ко всему этому, как к чему-то само собой разумеющемуся.

Кто-то резко постучал в дверь. Коста встревоженно взглянул на часы. Половина первого ночи. Кто бы это мог быть? Стук повторился, Коста открыл. На пороге стоял мальчик-телеграфист.

– Депеша вам, Константин Леванович, – приветливо сказал он.

Хетагурову часто приходили телеграммы, и мальчик любил доставлять их – барин добрый, каждый раз пятачок дает. Вот и сегодня, несмотря на снег, ветер и ночь, он охотно побежал сюда. И, кажется, принес какую-то радостную весть, потому что барин улыбается, читая.

Да, Коста читал, сам не веря своим глазам.

Из Тифлиса, счет слов 31, подана в 2 ч. 40 м. пополудни. Константину Хетагурову.

«Вместе с сим князем Голицыным дано заключение главноуправляющему канцелярии по приему прошений на высочайшее имя о неимении препятствий к дозволению жить вам в Терской области, но без права проживания во Владикавказе и Владикавказском округе… Генерал Белявский».

Коста обнял мальчишку.

– Ну, друг, спасибо за праздничный подарок! – громко воскликнул он. – Идем-ка вместе на почту.

Коста быстро накинул теплое пальто с коричневым каракулевым воротником, нахлобучил шапку и почти выскочил на улицу. Ветер стих. Крупный мягкий снег бесшумно падал, прикрывая грязь. Все вокруг сверкало, блестело, и впервые со дня приезда сюда Херсон показался Коста прекрасным. Он даже заметил, что на улицах много деревьев – летом и то не видел их. Деревья стояли белые, праздничные, взблескивающие разноцветными искрами. Жизнь была в эту ночь безусловно прекрасна!

Сейчас он пошлет срочные депеши – Андукапару в Петербург и Цаликову в Пятигорск. А завтра с утра – к полицмейстеру! Чем не шутит великий Хетаг, покровитель хетагуровского рода? Вдруг сбудутся мечты и Коста встретит новый год и новый век за одним столом с Анной?

6

Весть о том, что Коста едет на родину, со стремительностью лесного пожара разлетелась по Осетии. В далеких горных аулах собирались на нихасах старики и толковали о предстоящей радости. Откармливали быков и баранов, чтобы торжественно встретить желанного гостя.

В ауле Тмени-кау, где уже несколько лет учительствовала Замират, эта новость вызвала особенное волнение. Все знали, что Коста – названый брат Замират, что она часто бывала у него, когда училась во Владикавказской женской школе, что это он отдал ее учиться и научил учить других. А тут еще недавно из Грозного приехал к ней жених – Мурат, которого спас Коста от верной гибели на острове Чечень.

По вечерам в маленьком домике при школе, где жила Замират, собирались люди послушать рассказы Мурата о Коста, почитать его стихи, спеть песни.

И как-то незаметно получалось, что Мурат, начав с Коста, переходил на совсем иные темы. Он говорил о тяжкой жизни рабочих на грозненских промыслах, о том, что рабочим в городах живется так же плохо, как и крестьянам в горах. Но рабочие не хотят мириться и если хозяин не идет на уступки, отказываются работать. Тогда вся жизнь на промыслах замирает. Это называется «забастовка».

– Забастовка? – удивился старик, с трудом выговаривая незнакомое слово. – По-нашему «баста», значит, «довольно»? Так выходит?

– Вот-вот! – засмеялся Мурат. – Баста! Хватит с нас тяжкой жизни. Надо бороться за иную, лучшую жизнь.

– Надо-то надо, да как? – вздохнул усатый мужчина в темно-красной черкеске.

– Это – большой разговор, – негромко ответил Мурат. – И начинать его надо с рассказа о холодном Петербурге, где учился наш Коста.

– Хорошо его там выучили, – одобрительно сказал один из стариков, и Мурат не смог сдержать улыбки.

– Песню бы о Коста сложить, – раздался чей-то голос и, вглядевшись в полутьму комнаты, освещенной свечой, Мурат узнал одного из учеников Замират,

– Не положено это по дедовским адатам – про живых песни славы складывать, – отозвался усатый, в темно-красной черкеске.

– А про кого нам петь-то было? – возразил юноша. – Таких людей, как Коста, никто еще не встречал.

Тогда поднялся старший из старших:

– Прав Батырбек. Не было еще у нас такого защитника. Никто не слагал песен о нас, о жизни нашей и горе нашем. А теперь все поют песни Коста, и вроде на душе легче становится. Заслужил он, чтоб и мы о нем песню сложили.

В маленькой комнате звонко зазвучал молодой голос:

В страхе алдары Кавказского края:

С выси утеса над Наром, сквозь тучи,

Ветер со свистом крылом рассекая,

Гордый орел наш поднялся могучий…

Нет, с этим человеком ничего нельзя поделать!

Едва вернулся на Кавказ из херсонской ссылки, как снова начались неприятности. Пропаганда революционных идей – только этого еще не хватало!

Новый начальник Терской области генерал Толстов листал комплект газеты «Северный Кавказ» и негодование душило его. А он-то считал, что Каханов слишком строг к опальному поэту! Правда, статьи подписаны псевдонимами «Нарон», «Князь Кавказский» и еще какой-то «Яков Подневольный», но нетрудно узнать за этими псевдонимами Хетагурова. Да и случайно ли, что эти статьи стали появляться лишь по возвращении Хетагурова на родину?

Правда, в Ставрополь он приехал совсем недавно, до этого жил некоторое время в Пятигорске. Но от Пятигорска до Ставрополя рукой подать, и потом – все они там дружки, эта либеральная кучка ставропольских журналистов – Прозрителев, братья Михайловские, Клестов, Федорченко и особенно Кулябко-Корецкий, который и в организации «Народной воли» принимал участие. Куда только Евсеев смотрит? Впрочем… – Толстов поморщился. – Пьяница, картежник. Супруга его, госпожа Берк, через свою газету сводит счеты с такими же, как она, престарелыми дамами, а ему хоть бы что. Нет уж, если ты издаешь газету – изволь отвечать!

Толстов вызвал Ахтанаго Кубатиева и приказал:

– Сообщить в Ставрополь, чтобы губернатор предложил редактору газеты «Северный Кавказ» дать письменное объяснение. Политическое направление газеты оставляет желать лучшего…