Текст книги "За вас отдам я жизнь. Повесть о Коста Хетагурове"

Автор книги: Лидия Либединская

Соавторы: Тотырбек Джатиев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

12

«Елене Александровне

Цаликовой 9 марта 1899 г.

С. -Петербург

Как я ни старался, добрейшая Елена Александровна, уберечь свой кошелек от влияния петербургского климата, но мне это не удалось, – в первую же неделю он зачах и отощал. Ввиду этого с очень большим конфузом прибегаю к Вашему великодушию и слезно молю Вас выслать мне «добавочных» хоть 50 руб… По делу моему до сих пор не выяснилось ничего; очень вероятно только, что мне устроят с Голицыным свидание на почве, чуждой чопорной официальности… Стараются, конечно, женщины во главе с одной очень влиятельной фрейлиной. Повезли меня к ней на дом, познакомили, и я, грациозно усевшись в ее будуаре, на позолоченное кресло, делая ей глазки, поведал ей с восточным красноречием всю свою печальную повесть… Ахам, охам, закатываниям глаз, нервным движениям рук, ног, плеч и т. д. не было конца… Я был в восторге от впечатления, произведенного моим рассказом, и уже заранее торжествовал победу над Кахановым… На другой день я отвез ей копии сенатских указов. Вчера она была у Голицына, но не застала его. Голицын, узнав, что в его отсутствие была у него моя патронесса, немедленно командирован к ней своего чиновника особых поручений кн. Куракина. Последнему она и выложила все, рекомендуя меня как своего старого знакомого, известного ей за самого скромного и благонамеренного еще со времени бытности моей в академии. Куракин, хорошо и сам знакомый, как оказывается, с моей кахановщиной, сегодня должен был обо всем доложить его сиятельству. Сейчас уже половина 5-го вечера, но мне пока ничего не сообщили о результатах доклада Куракина. Другие разведки идут в Министерстве внутренних дел… О них совсем еще ничего не могу сказать. Познакомился я с редактором «Петербургских ведомостей» кн. Ухтомским – милейший господин, прост, умен, молод, красив, брюнет и, кажется, холостой. Очень извинялся и уверил меня, что статья моя уже в типографии и что на днях мне пришлют корректуру. Просит сотрудничать всегда… Итак, до скорого свиданья! Передайте же всем не забывшим о моем существовании мой душевный привет с глубоким реверансом…»

«Юлиане Александровне

Цаликовой 13 марта 1899 г.

С. -Петербург

«Фини ля комеди! – как говорят французы,

Фини! – приходится и мне теперь сказать,

Хоть и не следует в устах кавказской музы

Французские слова в речь русскую мешать…

Финн ля комеди… да, финн! Черт знает что! – Пенза! Хоть бы Тула или Калуга, – все бы веселее, – пел бы себе: «Тула – родина моя»! а то Пенза! – фи!.. Да, фини!! Кн. Голицын не пожелал даже видеть меня, – не принял…

Сегодня он через своего чиновника особых поручений кн. Куракина (все ведь князья!) объявил моей патронессе-фрейлине, что он теперь ничего не может сделать… Вопрос, говорят, решен в совете (при главноначальствующем), и он не имеет права отменять постановления совета, и сам он здесь ни при чем… «За что же его, за что?» – О!!! Очень много, очень много доводов и неопровержимых доказательств его агитации против правительства и администрации… О, очень много!..» – с пафосом заявил кн. Куракин на вопрос моей патронессы. – «Какие же, какие доказательства?» – О-о-о!!! Очень много!!. Ему никак невозможно помочь… Постановления совета главноначальствующий может и утвердить, и изменить, и отменить. Он просто, чтобы отвязаться от Каханова, подмахнул свою подпись на протоколе совета и теперь, конечно, ему уже неудобно взять ее назад. Формальность соблюдена вполне, так что и обжаловать их решение некуда. Когда я упомянул о прошении на высочайшее имя, то сама фрейлина заявила решительно, что прошение все равно не дойдет до него и на него ответят отказом без его ведома… В Сенат… опять в Сенат?.. Но, кажется, состоявшееся в таком порядке постановление главноначальствующего не подлежит никакой кассации.

Спросим юристов, послушаем, что скажут, а пока я все-таки твердо верю, что «если бог не выдаст, – свинья не съест»…

«Анне Александровне Цаликовой

28 марта 1899 г.

Прощай, Пенза… Но… начнем по порядку. После отказа Голицына принять меня я побывал у сенатора Кони. Он очень горячо принял к сердцу мое положение, но с прискорбием объявил, что теперь уже ничего нельзя поделать. Что такого рода действия Голицына можно было обжаловать еще до прошлого года, а теперь ему предоставлено на это полное бесконтрольное право… – Да ведь это насилие, – я за собой не знаю никакой вины… – «Ничего не поделаешь… Теперь весь мир держится на этом… Надо примириться», – успокаивал меня Кони… Значит… – «Да! – решительно заявил г. Кони – конец, Finis!..» Я крепко пожал ему руку и, «главу опустивши на грудь», гамлетовской поступью удалился из сенаторской приемной… «Быть иль не быть?» Га! Конечно, – быть! – решил я, выходя из широко раскрытого передо мной величественным швейцаром подъезда на «улицу роскоши, моды, офицеров, лореток и бар, где с полугосударства доходы поглощает заморский товар». Невский, как «Терек в теснине Дарьяла», в это время особенно сильно клокотал своими огромными волнами многотысячной толпы движущихся во всевозможных направлениях и всевозможными способами и быстротой живых существ… «Быть иль не быть?»

Конечно – быть! Ведь вот эти тысячи суетливо, болезненно озабоченно снующих людей предпочитают же оптимистическое «быть» пессимистическому «не быть». Что же я-то за исключение такое! Конечно, – «быть»!.. Попробую, – рассуждал я сам с перчаткой, гуляя по Невскому, – добиться хоть того, чтобы мне место жительства назначили в южной полосе. Решение этого вопроса зависит, говорит, от министра внутренних дел. Бывший кутаисский губернатор генерал-лейтенант Томич состоит членом совета при Министерстве внутренних дел. У него был инженер Гиоев, – он знаком с ним давно, – и рассказал ему о моем деле. Пользуясь этим обстоятельством, я и заявился к нему «по рекомендации инженера Гиоева».

Генерал меня принял очень любезно. Посокрушался и так же, как Кони, объяснил, что обжаловать дело уже никуда нельзя. Что же касается до назначения места жительства, то об этом можно хлопотать перед министром внутренних дел. «Не надо терять времени. Доставайте скорей медицинское свидетельство и пишите прошение… Я с своей стороны сделаю все, что в силах»… В тот же день из Александровской больницы я получил медицинское свидетельство. Тем временем Андукапар вел переговоры с своим клиентом, членом Государственного совета Мансуровым. Он обещал, что «завтра же после заседания совета, где будут рассматриваться проекты Голицына, он непременно поговорит с ним и о результатах сообщит немедленно»… И действительно, он через день вызвал к себе письмом Андукапара и передал ему приблизительно следующее: «На что уж я старался поддерживать ею в совете, как только я произнес фамилию вашего брата, он раскричался на меня, как на школьника… «Постойте, постойте! – говорю, – чего вы кричите на меня, – ведь вы еще не знаете, что я хочу сказать… – «Я не могу его принять, – кипятился князь, – я никого не принимаю… Я с женой помещаюсь всего в двух комнатах – где мне его принять». – И не надо, не надо принимать его!.. Я вам хочу только сказать, что он человек больной, ему нельзя жить в северных губерниях… ему нужен южный климат… – «Да по мне, пусть он живет хоть в Крыму, только не на Кавказе!.. Пусть он подаст мне докладную записку, я с нею снесусь с министром внутренних дел…»» При этом Мансуров сам изъявил согласие передать мою докладную записку лично Голицыну. На другой же день докладная записка и. д. помощника делопроизводителя Управления Кавказских Минеральных Вод с приложением медицинского свидетельства была вручена Мансурову, а тем – Голицыну. В четверг 25 марта появилось в «С. -Петербургских ведомостях» начало моей статьи. Вот, думаю, Голицын прочитает, так покажет мне такую Ялту где-нибудь в Архангельской губернии, «откуда хоть три года скачи, ни до какого государства не доскачешь»… Но не тут-то было! Вчера вечером мне принесли пакет с бумагой, копию с которой я и поместил на первой странице настоящего моего донесения.

Гиоев между тем успел нам телеграфировать из Тифлиса, что меня ссылают в Курскую губернию, и затем в полученном от него письме говорит, что ему Абрамов передал, что «Коста очень повредило его присутствие на беспорядках и сопротивлении осетин, кажется, нарцев, полиции и войскам во Владикавказе, в декабре». Понимаете?! «Сопротивление осетин полиции и войскам… в декабре…»

Подлог! Самый невероятный, самый подлый подлог!..

Каханов воспользовался совпадением моего имени с именем моего сородича и представил полицейский протокол в совет главноначальствующего как доказательство моей преступной, развращающей деятельности…

…Пробуду я здесь теперь уже недолго, хотя к таким своим заявлениям и сам я отношусь не с особенным доверием, но меня, кажется, теперь ничего не задерживает… Хотелось бы мне только, чтобы статья моя была напечатана при мне, под моим контролем, а то я немножко поделикатничал с газетчиками, и они мне некоторые места напечатанной части статьи так извратили, что собираюсь писать для восстановления их смысла «письмо в редакцию»…

…Не знаю, как назвать, не знаю, что такое, но ясно чувствую, при взгляде на тебя, что что-то высшее, безмерно дорогое, теряю навсегда с моим изгнаньем я… Все стихотворение Вы прочитаете в посмертном издании полного собрания сочинений Вашего непутевого Коста.

Привет и низкий поклон всем»

«Александру Цаликову

8 мая 1899 г.

Сегодня я был у кн. Ухтомского, редактора «Петербургских ведомостей». Он встретил меня чуть не с распростертыми объятиями. «Ну, – говорит, – наделали же мы своей статьей…[19]19
  К. Хетагуров. Неурядицы Северного Кавказа.


[Закрыть] Читается нарасхват… только и разговоров… Куропаткин прислал ко мне своего адъютанта… Министр, говорит, страшно возмущен… надо, говорит, положить конец этим безобразиям… Такой порядок вещей не может продолжаться… В это же лето пошлем целую комиссию подробно исследовать все, что происходит в Терской области… Если хоть сотая доля того, что передается в «Петербургских ведомостях», правда, то и тогда это выше всякого вероятия… Просит дать ему несколько номеров… Я дал. Окончание статьи вошло в завтрашний номер и если не случится что-нибудь экстраординарное, вроде пожара, то оно появится завтра…»

13

Кажется, Каханов сделал все, чтобы избавить Кавказ от этого бунтаря! Сослал Хетагурова на пять лет и был уверен, что тот погибнет в ссылке. Так нет же, гонения лишь закалили поэта. Окреп его голос, выросла слава в народе. Послал полковника Хоранова на станцию Дарг-Кох, чтобы убить Хетагурова, но этот дурак…

Генерал в ярости сжал кулаки.

Кто, как не он, Каханов, представил наместнику кавказскому, князю Голицыну, компрометирующие материалы на Хетагурова? Наконец, он состряпал историю о том, что Коста Хетагуров поднял во Владикавказе восстание против военных властей и полиции. Он скрепил эту историю протоколами, свидетельскими показаниями, актами и прочими «документами».

А Голыцын и этому не придал должного значения. Медлил, выжидал чего-то.

И вот дождался!

В газете «Петербургские ведомости» Коста Хетагуров напечатал ряд очерков «Неурядицы Северного Кавказа». Теперь наместника Кавказа, князя Голицына, и его, генерала Каханова, вызывают в столицу, к министру внутренних дел, давать объяснения.

Узнав о вызове, Каханов не находил себе места. Что будет с ним после проклятых «Неурядиц»? Голицын – он князь, наместник всего Кавказа, человек, близкий ко двору, к самому государю. Говорят, его даже министры побаиваются. А кто такой он, Каханов? Генерал, служака…

«Ну, ничего, не с пустыми руками явимся мы в Петербург. Мы еще тебе покажем, окаянный бунтарь!» – погрозил Каханов невидимому, но всегда ненавистному врагу.

В папке, среди множества бумаг, подготовленных Кахановым для министра внутренних дел, лежала еще и такая:

«Начальник Терской области вошел с ходатайством о высылке Константина Хетагурова в отдаленную от вверенной ему области местность, во избежание преступных между осетинами событий и для успокоения умов местного населения, так как Хетагуров, проживая в г. Ставрополе, часто посещает осетин Владикавказского округа и распространяет между ними нежелательные слухи о бессилии местной административной власти, подстрекая их к неповиновению, равно как рассылает вырезки из газет, заключающие в себе пасквили на начальствующих и духовных лиц, а также на преданных правительству осетин, и разные корреспонденции о мнимом угнетении осетин, автором которых преимущественно является он сам или руководимые им лица…

Окружной штаб, имея в виду, что дальнейшее пребывание Константина Хетагурова в пределах Кавказского края и частые посещения им Терской области могут повлечь за собой нежелательные волнения и беспорядки среди населения, полагал бы удовлетворить настоящее ходатайство генерал-лейтенанта Каханова и выслать означенного туземца в одну из внутренних губерний империи сроком на пять лет…»

«Не откажет министр внутренних дел князю Голицыну», – со злорадством думал Каханов.

И правда – не отказал. Хетагурова сослали на пять лет, заменив Пензу Херсоном.

Но спасло ли это Каханова?..

Я смерти не боюсь, – холодный мрак могилы

Давно манит меня безвестностью своей,

Но жизнью дорожу, пока хоть капля силы

Отыщется во мне для родины моей.

Коста

Часть шестая

1

Беда всегда приходит не вовремя. Ссылка в Херсон разрушила все личные надежды Коста. Казалось, только-только начала налаживаться его жизнь. Отношения с Анной – он чувствовал это – медленно продвигались к долгожданной развязке: сила привычки – великая сила. Коста видел, как с каждым днем Анна все больше радовалась его приходу, как росло ее доверие к нему, какой ласковой и откровенной она постепенно становилась. И он был счастлив… Но вот – новая разлука.

Поначалу Анна писала ему довольно часто, а вот уже месяц, как писем от нее не было. От Юлианы Александровны Коста узнал, что лето Анна проводит в Новом Афоне, что ей там весело, она довольна и счастлива.

А вот ему совсем не весело. Он даже работать не в состоянии. Начал писать поэму «Плачущая скала», но иной день, просидев за письменным столом несколько часов, ни строчки не мог написать. Этого с ним никогда не бывало.

Тревожила Коста и судьба его первой книги осетинских стихов – ведь теперь он не сможет следить за изданием, править корректуры… Гаппо Баев в случае осложнений быстро отступится – ему своя шкура дороже. А осложнений не миновать – цензура непременно набросится.

Отчаяние и бессильная ярость охватывали Коста при мысли обо всем этом.

Мерзкий городишко Херсон! Не дворы – помойки. Вонь повсюду и грязь, жирные зеленые мухи… И над всем этим – жара, тяжелая, плывущая над городом с рассвета до позднего вечера, и даже ночи душные, кажется, звезды и те источают жар.

А тут еще, хочешь не хочешь, каждый день надо являться в полицию, докладывать, что ты жив, здоров и не сбежал от всевидящего жандармского ока.

А как бы хорошо сбежать!

Коста мечтательно потянулся на своей узкой железной кровати. Куда сбежишь? Как сбежишь, если денег и на еду-то едва хватает. Государство ему, как ссыльному, щедро отпускает семь с половиной копеек в день. Не богато. А подработать здесь нечем. Коста пытался хоть корректором устроиться, но проработал день и понял – не выдержит: дежурить ежедневно с четырех дня до трех ночи – это теперь не по его здоровью.

Да, здоровьем Коста похвастаться не мог. Рана так окончательно и не заявила, бедро время от времени распухало и гноилось. Лекарства помогали плохо.

Опять иконы мазать? Но херсонские попы скупы. За ту работу, что в Ставрополе платили по пятьдесят рублей, здесь и двенадцати не выторгуешь – пробовал.

Вот уже три месяца мается Коста в Херсоне, а жизнь все не налаживается, даже знакомств не завел. Может, к осени съедется народ, удравший на летние месяцы от херсонского зноя? Тогда надо будет попытаться найти уроки рисования, связаться с газетой…

А пока – тоска… «Пойти, что ли, на Днепр, искупаться?» – подумал Коста, но тут же представил себе, что надо тащиться через весь город, по раскаленным тротуарам, глотая горячую пыль и обливаясь потом. Нет уж, лучше остаться дома. Может, хоть несколько строк удастся написать?

Он сел к столу.

– Костя? – раздался со двора до странности знакомый голос.

Коста отдернул занавеску. Под самым окном стоял коренастый моряк в белом кителе и белой фуражке.

– Иван Ильич?! Ты? – изумленно воскликнул Коста. – Какими судьбами? Заходи, заходи, дорогой мой!

– От Рослякова узнал твой адрес и решил навестить, – на пороге обнимая Коста, говорил Синеоков. – Как здоровье-то? Похудел. Бледный. Прямо как в Питере, когда в порту у меня грузил…

– Нет, дорогой, хуже, – грустно возразил Коста. – Тогда молод был, в молодости все легче. А сейчас, чувствую, уходят силы…

– Сил, брат, у тебя хватит еще! – Синеоков переложил бумаги со стула на кровать и сел, широко расставив ноги. – Молодец! Я все твои статьи читаю. Кто на погибельный остров Чечень людям глаза открыл? Ты… Вечная тебе за это благодарность. А «Неурядицы Северного Кавказа»? Вот, гляди, с собой вожу! – Он вынул из кармана пачку газетных вырезок. – Ребятам нашим читать даю, неграмотным сам читаю. Зажигательно действуют! Снова, друг мой, занимается пламя по матушке Руси. И твоя спичка не последняя, – усмехнулся он.

– Занимается, думаешь? – переспросил Коста.

– А как же! В двадцатый век вступаем. Работы Владимира Ильина читаешь? Далеко вперед глядит.

– Да, прочел я недавно «Развитие капитализма в России». Знаешь, что меня прежде всего поразило? Какая образованность! В книге упоминается и цитируется несколько сот различных исследований, обзоров, статей. Работа проделана огромная. Особенно запомнилось мне одно место, может потому, что похожее ощущение осталось у меня от последнего пребывания на родине… Помнишь, Ильин пишет, что капиталистическое развитие в России не может не быть медленным, потому что ни в одной капиталистической стране не уцелели в таком обилии учреждения старины, несовместимые с капитализмом, что производители безмерно страдают и от капитализма и от недостаточного развития капитализма. Удивительно точно! Наверное, ты прав, Иван Ильич, – занимается. В книге Владимира Ильина явственно ощутил назревание буржуазно-демократической революции. – Коста задумался. – Может, еще придется мне посидеть в осетинской палате депутатов, на самой крайней левой скамье? А? – вдруг шутливо спросил он у Синеокова и улыбнулся.

Под окнами кто-то прошел, и Коста быстро спросил, чтобы перевести разговор в иное русло:

– А Леля как?

– Недавно через надежного человека письмо от нее получил. Она в Питере побывала, пишет, что именно там наши главные силы зреют. Да и Кавказ тоже просыпается. Бакинские промыслы зашевелились – могучая сила! В Тифлисе железнодорожники объединяются…

– А я вот сижу здесь, на жандармском приколе. Каждый день в полицию, как на службу, являюсь, – с горечью сказал Коста. – И это в такое горячее время!

– Ты, Костя, не волнуйся. Ты свое дело все равно делаешь. А ссылка – дело временное. Твои стихи да песни, статьи да очерки еще как работают, – города нет на Кавказе, где бы их не знали. В рабочих кружках изучаем. А «Неурядицы Северного Кавказа» такого в Питере наделали!.. Э, да ты и сам все это знаешь…

Смущенный его словами, Коста снова спросил:

– А она где, Леля твоя?

– Леля, брат, не моя уже… Мамашей стала. Внук у меня народился. Илюшка. По деду, значит, нарекли. Они с мужем в Новгородской глуши обосновались. Он – врачом, она у него в подручных, фельдшерицей. Ну и наше с тобой дело не забывает…

Он помолчал, оглядывая более чем скромное хетагуровское жилище.

– Ладно! – встал Коста. – Соловья баснями не кормят. Погоди, я ребят в лавчонку пошлю.

– Нет, нет, Костя! – остановил его Иван Ильич. – Я ведь по делу. Времени мало. Собирайся-ка, поедем со мной в Очаков. Тебе отдохнуть надо, морским воздухом подышать.

– Уж не обзавелся ли ты виллой на побережье? – улыбнулся Коста.

– Виллы пока нет, но пароходишко торговый имеется, – не мой, верно, купецкий, да нам без разницы. Я теперь капитаном в торговом флоте. Срок отбыл, но в Питер пока не пускают. Холодно, мол, там, о здоровье моем пекутся. Вот и пристроился. Ну да мы с тобой работенку везде найдем, – Синеоков хитро подмигнул. В общем, бросай свои кисти, бумаги, поваляйся на песке, покупайся, побездельничай, – глядишь, и тоска отступит. Ты собирайся. На закате я тебя в порту ждать буду.

– А полиция?

– Ну, брат, столько лет с полицией знакомство водишь, – неужели не договоришься? Пообещай полицмейстеру портрет с него написать. Это они страсть как любят. Тем более, ты же из пределов губернии не уезжаешь, а полиция – она и в Очакове такая же, будешь являться.